Exemplar

Поскольку он усердно молил Бога об этом довольно долгое время, однажды случилось, что он оказался в восхищении в себя самого и над собою самим, и вот, когда его покинули чувства[158], ему было сладостно сказано: «Ныне желаю тебе показать высшее благородство Моего страдания, а также то, как страждущему человеку подобает возводить в виде хвалы свое страдание к дражайшему Богу». От этих сладостных увещательных слов у Служителя душа растаяла в теле. Из бездонной полноты его сердца распространились, по оставлении чувств, как бы руки души в дальние пределы этого мира, в небеса и на землю, и, возблагодарив Бога в не имущем предела сердечном желании, он вымолвил так: «Боже, покамест в моих сочинениях я восхвалял Тебя вкупе со всем, что веселого либо приятного может обретаться во всяком творении. Эй, а теперь я могу разразиться новыми виршами и чудесной хвалой. Раньше мне ее не дано было знать, ибо сию хвалу я узнал в страдании только сейчас, — и она вот какова: из бездонной бездны моего сердца я жажду, чтобы всякое страдание и всякое горе, каковые я перенес, а с ними и всех сердец томления и тяготы, боль всякой раны, стон всех больных, воздыхание всех опечаленных душ, слезы всех заплаканных глаз, бесчестие всех угнетенных людей, нищета всех бедствующих старцев и вдов, жестокая нужда всех голодающих и бедняков, пролитая кровь всех страстотерпцев, преодоление своеволия всякой юности, радостной и цветущей, тяжкие упражнения всех Божьих друзей и все то, тайное и явное страдание и горе, которое выпало на долю мою или какого-нибудь другого подвизающегося в бедствиях человека: в отношении тела, внешнего блага и чести, друзей или случайных невзгод, а также и то [страдание и горе], каковое еще предстоит перенести людям вплоть до Судного дня, — пускай все это будет вечной хвалою Тебе, небесный Отец, и постоянным славословием Твоему страждущему единородному Сыну во веки веков. Я же, Твой бедный Служитель, ныне желаю быть верным предстоятелем всех находящихся в бедствии людей, каковые, может статься, не могут претворить страдание свое в долготерпеливую и исполненную благодарности хвалу Богу[159] — дабы вместо них с любовью возносить их страдание, каким бы образом они ни страдали, и приносить на их месте это страдание в жертву Тебе, как будто я, в соответствии с моим сердечным желанием, все это выстрадал сам и один моим телом и сердцем. И вот, я приношу сие вместо них Твоему страждущему единородному Сыну, дабы Он был вечно хвалим и скорбные люди утешены, здесь ли, в сей юдоли страдания, или в том мире, находясь в Твоей власти.

О, все вы, кто страдает вместе со мной, посмотрите на меня и послушайте, что я скажу вам: нам, больным членам, надлежит радоваться и утешаться нашим достойным Главой, то есть возлюбленным единородным Сыном Божьим, что Он страдал прежде нас, никогда не имея в сем мире ни единого спокойного дня. Взгляните-ка! Если бы в каком-то захудалом роду нашелся хотя бы один зажиточный человек, то он стал бы радостью для целого рода. Ах, наш, всех членов, достойный Глава, буде милостив к нам! И где нам, по человеческой слабости, не хватает истинного смирения в превратностях жизни, возведи сие к совершенству перед Своим возлюбленным небесным Отцом. Подумай, ведь когда-то Ты пришел на подмогу одному из Своих служителей. В страданиях он уж было отчаялся, но Ты обратился к нему: “Бодрствуй и посмотри на Меня! Я был благороден и беден, Я был прекрасен и обездолен, Я родился во всяческой радости и был исполнен страдания”. Поэтому мы, благочестивые рыцари венценосного Государя, не впадаем в отчаяние. Мы бодрствуем, благородные последователи достойного Предводителя, и не без охоты страдаем. Ибо, если бы в страдании не было иной пользы и блага, как только стать в ту меру подобными прекрасному, ясному зерцалу, Христу, в какую мы Ему следуем, то и тогда страдание было бы отнюдь не напрасно. Мне, по правде сказать, сдается вот что: несмотря на то, что Бог желал подать равную награду как страдавшим, так и не страдавшим в сей жизни, нам, тем не менее, следует, хотя бы ради одного лишь подобия, выбрать себе скорбный удел, ибо любовь ищет подобия и преклоняется пред любовью же, где и как только может.

Эй, с каким же дерзновением пристало бы нам взвалить на себя бремя страданий, коль скоро с помощью них нам надлежит уподобляться Тебе, Государю, исполненному всякого благородства! О, страдание и страдание, как ты само на себя не похоже! Господи, один только Ты — тот самый Страдалец, что не заслужил для Себя никакого страданья. Ну а где, увы, тот, кто мог бы похвастаться тем, что сам не явился причиной страданий? Ведь если, с одной стороны, он не виновен в своем страдании ныне, то, с другой стороны, он все-таки виноват. Посему давайте все мы (имею в виду всех страдальцев, что когда-либо страдали) усядемся в круг, пространный и дальний, и посадим Тебя, нежного, дорогого и безвинного, Любимого [нами], и широко растворим Тебе наши иссушенные жаждою вены: из-за великого влечения к Тебе, богатый, бьющий благодатью родник. И взгляните, о чудо! Подобно земле, что в наибольшей мере растрескалась вследствие сухости, — она, и в наибольшей же мере, пропитается бурными потоками влажных дождей. Не иначе и мы, задавленные бедами люди: чем больше перед Тобой виноваты, тем полней Тебя заключаем в себя разверзшимся сердцем и жаждем, как изрекли Твои Божьи уста, омыться из Твоих болящих, кровоточащих ран (будь то нам в радость или печаль) и сделаться полностью невиновными во всех злодеяниях. И так Ты будешь от нас получать вечную честь и хвалу, мы же от Тебя — благодать, ибо Твоим всемогуществом устраняется всякое неподобие».

Тихо просидев довольно долгое время, пока все сие во всей очевидности не открылось его души сокровенным глубинам, Служитель радостно встал и возблагодарил Бога за Его благодать.

Глава XXXII

Каким образом Бог в этом времени заставляет страждущего человека позабыть обо [всех] своих горестях

Один раз, в радостный день Пасхи, Служителю было очень хорошо на душе, и, по своему обыкновению, он сидел у себя в прибежище. Тогда-то ему и захотелось узнать от Бога о том, какое воздаяние уготовано Им в свое время для тех, кто пострадал за Него разными способами. И вот, в нисхождении в себя самого Служителю воссияло от Бога: «Возрадуйтесь в духе, все страждущие бесстрастные люди[160], ибо ваше терпение будет щедро вознаграждено. Как они[161] здесь вызывали сочувствие у многих и многих, так в вечности будут утешены достойным воздаянием и вечною славой. Со Мной они умерли, со Мною в радости и восстанут. Я дам им три особенных дара, они столь возвышенны, что оценить их никто не сумеет. Первый таков: Я им дам власть желания на небесах и земле, чтобы все, чего бы ни пожелали они, совершилось. Вот и другой: Я дам им Мой Божий мир, который у них не отымут ни ангел, ни диавол, ни человек, ни иное творение. Третий дар: Я проникну в их сокровенное Моим целованием[162] и с такой любовью их обыму, что Я буду ими, а они будут Мной, и все мы вовеки пребудем едино-Единым. Поскольку же длительное ожидание беспокойным сердцам доставляет страдание, сия любовь не замедлит в настоящем времени ни на один миг. Она должна уже теперь начинаться и впредь во веки веков доставлять наслаждение, в той мере, конечно, в какой, в меньшей иль в большей, то либо иное смертное человеческое естество сможет ее испытать, в соответствии со свойствами каждого».

Услышав сие радостное известие, Служитель возликовал и, вернувшись в себя самого, подпрыгнул и залился смехом от чистого сердца, так что капелла, в которой он находился, наполнилась гулом, и он весело произнес в самом себе так: «Кто пострадал, выйди вперед и пожалуйся! Бог — свидетель! Сдается мне, должен признаться, что на земле я никогда не страдал. Мне неведомо, что такое страдание, но ведомо, что такое наслаждение и радость. Мне дана власть желания[163], а множество заблудших сердец лишены этой власти. Чего же мне еще пожелать?»

После этого он обратился всем своим разумением к Вечной Премудрости и промолвил: «Ах, Вечная Премудрость, ныне открой мне сию скрытую тайну, насколько ее можно выразить словом, ибо оная истина остается вовсе неведомой многим слепцам!» И вот как он был наставлен внутренним образом: «Погляди на людей (а таких ведь не много), которые, подлинно, преуспели в прорыве, его же надлежит предпринять вместе с отстранением от себя самого и всяких творений, — их чувства и разум проникли и столь полно обратились в Бога, что они словно не ведают о себе самое, зная, впрочем, как себя и всякую вещь брать в их первоистоке. Вот отчего во всем, что создал Бог, они обретают великую усладу и радость, словно Бог прозябал непричастным к созданию, пустым и порожним, и предоставил им самим созидать по их усмотрению[164]. Так-то они получают власть желания в себе самое, ибо им служат небеса и земля, и послушны все творения в том, чтобы каждое из них делало то, что оно делает, и оставило то, что оно оставляет. У подобных людей сердце ни в чем не знает скорбей, ибо Я то называю скорбью и сердечным страданием, от чего воля желала бы избавиться в осознанной решимости. Если судить по внешнему, то у них бывает ощущение удовольствия или печали, как у прочих людей, и они испытывают его сильней, чем прочие люди, из-за немалой своей утонченности. Но в их сокровенном оно не находит места, чтобы в нем задержаться, в своем же внешнем они неподвластны смятению. Они в полной мере насыщены здесь, насколько возможно, благодаря их отвержению себя самое, так что их радость полна и постоянна во всяких вещах, ибо в божественной сущности, где исчезли сердца этих людей, если сие с ними случилось, не бывает места ни страданию, ни горю, но есть место лишь миру и радости. Сколь сильно влечет тебя собственная порочность, так что ты совершаешь грехи (справедливо печаль и страдание посещают всякого, кто их совершает), настолько ты еще далек от блаженства. А если ты сторонишься грехов, при этом исходишь из себя самого и обращаешься в то, в чем не можешь иметь ни страдания, ни горя (ибо там тебе горе — не горе, и страдание там — не страдание, но там все для тебя — чистая радость), тогда тебе, воистину, благо. Все сие происходит при утрате собственной воли, ибо сии люди влекутся в мучительной жажде от себя самое к воле Бога и к Его праведности. Божья воля столь им по вкусу и они имеют к ней такое пристрастие, что все, что Бог промышляет о них, радостно им, и ничего иного они не желают и не хотят[165]. Но сие не следует понимать так, что тем самым у человека отпадает нужда просить Бога и молиться Ему, ибо Божия воля заключается в том, чтобы к Нему приступали с молитвою. Вот что надобно уразуметь относительно упорядоченного исхождения [из] самости в волю высочайшего Божества, как уже было сказано.

Но вот где лежит скрытый камень преткновения, что заставил преткнуться многих людей. Сей камень таков: “Кому ведомо, — рассуждают они, — есть ли на то воля Божья?” Погляди: Бог — сверхсущее благо, которое внутренне соприсутствует всякой вещи в большей мере, чем эта самая вещь соприсутствует себе. И вопреки Его воле вещь не может возникнуть и существовать ни единого мига. Посему горе тем людям, что во всякое время усердствуют против Божией воли и скорей исполняют свою личную волю, как только хотят. У них покой — как в аду, ибо они неизменно в тоске и в печали. Напротив того, духу, обнаженному [от своеволия], во всякое время ответствуют Бог и покой, как в супротивном им, так и в том, что благоприятствует им. Ведь, когда здесь, воистину, находится Тот, Кто все совершает, Кто является всем, то как таким людям может быть тяжек сам вид страдания? Они же видят в страдании Бога, обретают Его, следуют Его воле, а о своей воле не ведают. Умолчу о той светлой отраде и о том небесном веселье, коими Бог зачастую скрыто поддерживает своих скорбящих друзей. Сии люди находятся как бы в Царстве Небесном. Что с ними случается или не случается, что Бог со всеми творениями делает или не делает, для них все ко благу[166]. Так человеку, который правильно страдает, страдание отчасти вознаграждается уже в этом времени, поскольку он во всем обретает радость и мир, а за кончиной для него следует вечная жизнь. Аминь».

Часть II

Здесь начинается другая часть сей первой книги

Глава XXXIII

О духовной дочери Служителя

Confide filia[167][168]. В то самое время, что и Служитель, о коем следует речь, проживала в закрытом монастыре Тёсс монашка Ордена проповедников[169] по имени Элизабет Штагель. Ее нрав, открытый внешнему взору, был вполне свят, а скрытый от взора внутренний дух был во всем равен ангельскому. Благородное обращение, каковым она обратилась к Богу душою и сердцем, было столь мощным, что от нее отпали все ничтожные вещи, а ведь из-за них иной человек порою лишается вечного блаженства. Все ее тщание подчинялось духовному наставлению. И ей хотелось, чтобы в соответствии с ним ее проводили к блаженной и совершенной жизни, к которой устремлялось все ее желание. Она записывала то, что ей казалось пользительным, что бы ее и прочих людей могло подвигнуть к божественным добродетелям. Она трудилась подобно усердным пчелкам, сбирающим сладостный мед со многих цветов.

В обители, в которой жила и сияла среди [прочих] сестер подобно зерцалу всех добродетелей, она, хотя и была слаба телом, составила одну добрую книгу[170]. Помимо прочего, в ней записано о святых сестрах-покойницах: как блаженно жили они и сколь великие чудеса творил с ними Бог. А это возбуждает благоговение у добросердечных людей.

Сия благочестивая дочь прознала о служителе Вечной Премудрости. Помощью Божьей она возымела великое благоговение к его жизни и наставлению. Потихоньку она выпытывала у него обстоятельства его обращения к Богу и записывала их — как изложено выше и излагается далее[171].

В самом начале, неведомо кем, в ее голову были занесены возвышенные и утонченные мысли, превышающие всякое разумение: об обнаженном Божестве, ничтожестве всех вещей, погружении себя самого в ничто, без-образности всяческих образов и о подобных высоких материях — [мысли], облеченные в красивые словеса и возбуждающие у людей удовольствие. За ними, впрочем, таилась скрытая опасность для простого начинающего человека, ибо ему вовсе не хватало необходимого различения, так что слова относились то туда, то сюда, то к духу, то к естеству, как кому заблагорассудится. Сие учение было хорошо само по себе, но начинать с него было нельзя[172]. Она написала Служителю [и просила его], чтобы он ей помог в уразумении оного и наставил ее на истинный путь. Однако, уже успев пристраститься к этому учению, она полагала, что он опустит незатейливые наставления[173] и напишет ей что-нибудь об упомянутых ранее возвышенных представлениях.

А Служитель написал ей в ответ: «Милая дочь, если ты меня вопрошаешь из любопытства о сих высоких материях, чтобы они тебе стали понятны и ты могла бы смело рассуждать о духе, то я в немногих словах должен сказать тебе следующее. Тебе не стоит слишком радоваться этому знанию, ибо с ним ты можешь пойти по ложному и тлетворному пути. Истинное блаженство скрывается не в красивых словах, оно обретается в добрых делах. Если же ты спрашиваешь о том, чему могла бы следовать в жизни, то оставь в стороне возвышенные вопрошания, и спрашивай о том, что тебе соразмерно. Ты, мне сдается, — еще молодая, неопытная сестра, а посему тебе и подобным тебе полезней знать о первых шагах: как следует начинать, о проведенной в упражнениях жизни, а равно о добрых, священных примерах — как тот или иной Божий друг, начинавший подобно тебе, на первых порах учился жить и страдать со Христом, что он пережил в своем прилежании, как держался внутри и снаружи, когда Бог его привлекал посредством удач или посредством невзгод, а также когда и как у него стали иссякать образные представления. Посмотри, вот чем побуждается и направляется новичок впредь восходить к наивысшему. И хотя истинно то, что Бог это все мог бы дать в единый момент, но так Он обыкновенно не делает. Это должно быть, как правило, достигнуто и заработано».

На это дочь ему отвечала: «Мое стремление направлено не к умным словам, направлено оно к святой жизни. У меня есть намерение осуществить его правильно и разумно, как бы тяжело это ни было: будь то воздержание, будь то страдание или смерть либо еще что-нибудь, что возведет меня к высшему, все это следует выдержать до конца. И пусть не вызывает у Вас недоверия мое слабое естество — все, что Вы отважитесь мне приказать и что естеству причиняет нестерпимую боль, то я с помощью силы Божьей отважусь исполнить. Начните с низшего и руководите мной подобно тому, как на первых порах наставляют маленькую ученицу (ведь так принято в детстве). А потом ее ведут все дальше и дальше, покуда она сама не станет мастерицей в искусстве. Одна просьба у меня имеется к Вам, и Вы, ради Бога, должны ее выполнить, чтобы быть мне не только наставляемой, но и укрепляемой Вами во всех превратностях, которые меня поджидают». Он спросил, в чем же состоит эта просьба? Она отвечала: «Государь, слышала я, будто бы у пеликана есть такая особенность: из врожденной любви он щиплет себя и питает в гнезде своих малых детей своею собственной кровью[174]. Ах, государь, и вот подумалось мне, что и Вы точно так же поступите с Вашим чадом, томящимся жаждой, насытив его духовной пищей Вашего доброго наставления. И Вы возьмете его не откуда-то со стороны, но почерпнете из себя самого, ибо, чем ближе оно стало Вам, проверенное на собственном опыте, тем желанней оно для моей томящейся жаждой души».

Служитель же написал ей в ответ: «Недавно ты мне указала на кое-какие возвышенные представления, взятые тобой из сладостного наставления благочестивого мастера Экхарта, которое ты, что справедливо, по достоинству оценила так высоко. Меня удивляет, что, отведав столь благородного пития, составленного возвышенным мастером, ты не гнушаешься и грубым напитком, смешанным скромным Служителем. Но по тщательном размышлении, будучи преисполнен радости, почувствовал я твой великий интерес к тому, о чем ты так старательно выспрашиваешь: каково самое начало высокой и подлинной жизни или с помощью каких упражнений человек уже в самом начале может в ней преуспеть».

Младенец Иисус протягивает Служителю чашу с питием.

Младенец Иисус и Богоматерь дают Служителю пить. Дева Мария сидит на скамье, слева от нее стоящий Младенец протягивает ему кубок. Вокруг головы Служителя венок из роз, символизирующих страдания.

В оригинале иллюстрация снабжена надписью: «Сия следующая дальше картинка указует на восхищение человека, успешно возрастающего посредством строгого делания».

Глава XXXIV

О первых шагах новоначального человека

Начало благочестивой жизни разнообразно, о дщерь: у одного оно таково, а у другого иное. Но я поведаю тебе о начале, о котором ты вопрошаешь. Мне знаком один человек во Христе, когда он начинал, то очистил сперва свое сознание исповедью, охватившей его предыдущую жизнь. Все его старание направлено было на то, как бы правильно исповедаться — поведать обо всех своих проступках опытному духовнику, дабы уйти от духовника, сидящего на Божием месте, просветленным и чистым и чтобы ему были прощены все грехи, как то случилось с Марией Магдалиной, когда она, со скорбным сердцем и заплаканным взором, омыла божественные ноги Христу, и Бог отпустил ей все ее прегрешения. Таковы были первые шаги к Богу сего человека»[175].

Сей пример дочь приняла весьма близко к сердцу и захотела ему непременно последовать, решив, что этот самый Служитель был бы для нее как нельзя лучше, чтобы ему исповедоваться. Она также надеялась стать его духовной дочерью, коль скоро он у нее примет исповедь, и тем скорей в своем предстоянии перед Богом войти ему в доверие. Но так получилось, что она не могла ему исповедоваться на словах[176]. И тогда она припомнила всю свою жизнь, которая на самом деле была светла и чиста, где она, по ее мнению, прегрешила, записала все на большой восковой доске, отправила ее в тайне от всех[177] и просила его, чтобы он прочитал разрешительную молитву над ее прегрешениями. Прочитав исповедь на доске, Служитель обнаружил в конце такие слова: «Мой милостивый государь, я, грешный человек, припадаю к Вашим стопам и молю Вас, чтобы Вы с помощью Вашего любящего сердца возвели меня в сердце Божье и чтобы именоваться мне во времени и в вечности Вашим чадом». Сие искреннее доверие дочери тронуло его сердце. Он обратился к Богу и изрек: «Боже милосердный, что мне, Служителю Твоему, на это сказать? Оттолкнуть ли ее от себя? Господи, так не мог бы я поступить даже с собачкой. Но если соглашусь, то как бы это не оказалось в очах Твоих, моего Господа, злом. Она ищет у раба богатств его господина. О любезный Господи, ныне припадаю я с нею к Твоим всемогущим стопам, милостивый Боже, и молю Тебя услышать ее. Да воздастся ей по ее вере и искреннему доверию, ибо и сия к нам взывает[178]. Как обошелся Ты с женою-язычницей? Ах, милостивое сердце, послушай, как искренне прославляют пред нами Твое безграничное милосердие: если бы было много больше того, то и тогда Ты должен был бы это простить. Эй, милосердная Благостыня, обрати Свой милостивый взор на нее, прореки ей хотя бы единственное словечко отрады и скажи: “Confide filia, fides tua te salvam fecit, тебя спасла твоя добрая вера!” Исполни сие вместо меня, ибо свое я уже сотворил и пожелал ей отпущение всех ее прегрешений».

С тем же посланником он ей отправил ответ: «Чего ты хотела от Бога с помощью Служителя, то и случилось. А тебе да будет известно, что Богом ему все было открыто заранее. На рассвете, тем самым утром, он сидел на молитве в тихом покое. И когда отошли все внешние чувства, ему привиделись многие Божии тайны. Среди прочего ему в озарении открылось, как Бог разделил ангельские естества сообразно их форме и как каждому дал, по особому Своему усмотрению и руководствуясь промыслом, его особое свойство. И сего не выразить словом. После того, как он довольно долгое время вел небесную беседу с отроками из числа ангелов и его разум сильно возрадовался из-за преизобилующих чудес, воспринятых его душой, явилось ему в том же видении, что вот пришла ты и, встав перед ним, восседавшим средь ангельских отроков, в сугубом тщании преклонила колена, склонила главу на его сердце и так, со склоненной на его сердце главой, простояла достаточно времени, чтобы сие узрели окрест стоявшие ангелы. Брат весьма подивился этакой смелости, но, так как она пристала тебе, он ей милостиво не препятствовал. Сколь великую благодать дал тебе, склоненной на скорбное сердце Служителя, небесный Отец, тебе известно самой, да и по тебе она была очень заметна, ибо спустя долгое время ты встала, и твое лицо было столь радостно и благодатно, что можно было увидеть воочию, что Бог сотворил с тобой особую милость и еще сотворит посредством того же самого сердца, так что чрез это и Бог будет восхвален, и ты будешь утешена».

То же случилось с некой набожной девицей. Она была благородным и богобоязненным человеком, жила в замке, ее звали Анной[179]. Вся ее жизнь была сплошное страдание. С ней Бог творил великие чудеса от юности до самой кончины. Один раз, еще до того, как узнала Служителя или хотя бы услыхала о нем, очутилась она в восхищении во время молитвы и увидала, как святые созерцают и восхваляют Бога в небесном дворце. Тогда она пожелала, чтобы святой Иоанн, любимый ею апостол, к коему она испытывала особое благоговение, принял у нее исповедь[180]. А тот сказал ей очень любезно: «Вместо себя я дам тебе хорошего духовника, ему же Богом дана над тобою полная власть. Он сможет утешить тебя в твоем многообразном страдании». Она стала расспрашивать: кто он, и где проживает, да как его звать? На все сие ей было указано ангелом. Поблагодарив Бога, она поднялась ранним утром и отправилась в тот монастырь, на который ей было указано Богом, и там спросила его. Служитель ей вышел навстречу к воротам и узнал у нее, что ее привело. Она ответила и начала ему исповедоваться. Услышав, что ее послал Бог, он позволил ей говорить, а сам стал внимательно слушать.

Еще та же самая благочестивая дочь рассказала ему, что однажды увидела в духе роскошное дерево роз, украшенное красными цветками. На дереве появился младенец Иисус в красном венчике роз. А под деревом она узрела сидящего Служителя. Младенчик отрывал розы одну за другой и бросал ими в Служителя, так что он весь целиком был ими усыпан. Когда же она спросила Младенчика, что значат розы сии, то Он ей ответил: «Множество роз — это многообразные страдания, которые ему собирается послать Бог. Он должен от Бога их любезно принять и с терпением вынести».

Глава XXXV

О первых примерах и наставлениях новоначальному человеку, а также о том, сколь разумным должно быть его упражнение

Как только Служитель начал [свой путь] и достаточно очистился с помощью исповеди, он мысленно начертил три окружности, внутрь которых себя заключил ради духовной защиты. Первой окружностью была его келья, капелла и храм. Оставаясь в пределах этой окружности, он полагал, что находится в достаточной безопасности. Другая окружность охватывала весь монастырь за исключением ворот. А третья, и наиболее пространная, окружность включала входные врата, вот тут-то и нужна была изрядная осторожность. Когда же он покидал три эти окружности, то ощущал себя диким зверьком, вне норы и окруженным охотниками. Здесь требовалось много хитрости для защиты себя самого.

Также уже в самом начале он избрал капеллу тайным убежищем. Там он спокойно мог предаваться размышлениям над окружавшими его живописными образами. И, кроме того, еще во дни своей молодости он попросил нарисовать себе на пергаменте Вечную Премудрость: имея в своей власти небо и землю, она превосходила изящной красотой и миловидной наружностью красоту любого творения. Посему в цветущей юности он избрал Ее себе возлюбленной. Этот ему милый образ он брал с собой, когда уезжал в школу, и всякий раз ставил его пред собой, заслоняя окно своей кельи, и смотрел на него с любовью, в сердечном томлении. Затем он отвозил его домой и прилаживал на стену капеллы для любовного созерцания.

Какие еще были там образы и что именно было на них нарисовано, полезного для него и других новоначальных людей, можно понять по изображениям древних отцов и их изречениям. Часть изречений, как они были начертаны [на стенах] капеллы, приводятся ниже, а по-немецки звучат они так[181]:

Пустынник Арсений спросил ангела, что ему следует делать, дабы спастись. Ангел ему отвечал: «Тебе надлежит бежать [людей], молчать и войти в покой».

А позже, в одном из видений, ангел прочел Служителю из книги отцов древности: «Начало всякого блаженства заключается в том, чтобы стяжать покой вдали от людей».

Феодор. «Соблюдение себя в непорочности даст больше знания, чем усердное учение».

Авва Моисей. «Сиди в своей келье, она тебя научит всему». «Соблюдай своего внешнего человека в покое, а внутреннего в чистоте».

Авва Иоанн. «Монах вне монастыря что рыба без воды».

Антоний. «Телесное воздержание, сердечная молитва и бегство от людей рождают целомудрие». «Не надевай платья, в котором заметен хотя бы след роскоши». «Первая битва начинающего человека заключается в том, чтобы усердно подвизаться против чревоугодия».

Пастырь. «Не гневайся ни на одного человека, пусть он даже захочет вырвать у тебя правый глаз».

Исидор. «Гневливый человек не угоден Богу, даже если он творит великие знамения».

Ипериций. «Меньший грех есть мясо, когда от него нужно воздерживаться, чем клеветать на своего ближнего».

Пиор. «Великое зло — указывать на чужие пороки, а от своих грехов отворачиваться».

Захария. «Человеку нужно претерпеть немало унижений, если он желает когда-нибудь удостоиться оправдания».

Нестор. «Стань прежде ослом, если хочешь обладать мудростью Божией».

Старец.[182] «Оставайся недвижим в радости и печали, подобно мертвецам».

Илия. «Блеклый цвет, изнуренное тело и смиренный нрав весьма украшают духовного человека».

Илларион. «У похотливого жеребца и невоздержанной плоти следует отобрать корм».

Старец. «Некий отец говорил: “Убери от меня вино, ибо в нем таится смерть души”».

Пастырь. «Духовным еще не стал тот человек, что жалуется и не в силах оставить гнева, нетерпения и многословия».

Кассиан. «С того, как Христос умирал на кресте, мы должны брать пример во всех наших делах».

Антоний сказал одному брату: «Человече, помоги себе сам, или ни я, ни Бог тебе никогда не поможем».

Арсений. «Некая жена просила одного пустынника, чтобы тот помянул ее перед Богом. А он отвечал: “Я молю Бога о том, чтобы Он стер твой образ из моего сердца”».

Макарий. «Я поступаю с моей плотью со многой жестокостью, ибо терплю от нее много напастей».

Иоанн. «Один отец говорил: “Я никогда не творил своей воли и не учил словами тому, чего сам не исполнил на деле”».

Старец. «Многие благие слова без дел бесполезны, подобно дереву, имеющему обильную листву без плодов».

Нил. «Кому приходится много обретаться в миру, тому приходится получать множество ран».

Старец. «Если не можешь делать ничего другого, то хотя бы стереги келью ради Бога».

Ипериций. «Кто хранит себя в непорочности, тот почитается здесь, и там венчается Богом».

Аполлоний. «Ты должен противостоять самому началу [греха] и обороняться от главы змея».

Агафон. «Некий отец говорил: “Я три года носил камень во рту, чтобы научиться молчать”».

Арсений. «Я часто раскаивался в словах, но в молчании никогда».

Старец. «Некий юноша спросил одного пустынника, как долго ему молчать? Тот ответил ему: “Пока не спросят”».

Святая Синклитикия. «Если станешь болен, то возликуй, ибо о тебе вспомнил Бог. Если обессилеешь, то не вини в этом пост, ибо, кто не постится, тоже лишается сил. Если искушаешься вожделением плоти, то радуйся, ибо из тебя может получиться новый Павел».

Нестор. «Один добрый брат говорил: “Солнце не всходило надо мной, когда бы я ел”».

Иоанн. «А другой говорил: “И надо мной, когда бы я гневался”».

Антоний. «Величайшая добродетель — иметь во всем меру».

Пафнутий. «Доброе начало не поможет, если его не довести до доброго конца».

Авва Моисей. «Что может лишить тебя чистоты духа, того избегай, сколь бы благим то ни казалось».

Кассиан. «Всякое совершенство завершается там, где душа, вместе со всеми ее силами, бывает поята во едино-Единое, коим является Бог».

Сии примеры и наставления из древних отцов Служитель послал своей духовной дочери, а она все это приняла на свой счет, и ей показалось, словно бы он имел в виду то, что и она, следуя строгому образу отцов давних времен, должна жестоко умерщвлять свое тело. И она начала саму себя сокрушать и себя истязать власяницами и ремнями, грозными оковами и острыми гвоздями, выкованными из железа, и подобным тому.

Когда Служитель об этом узнал, то обратился к ней через посланника с такими словами: «Милая дочь, если хочешь направить свою духовную жизнь согласно моим наставлениям, о которых ты так молила меня, то оставь сию чрезмерную строгость, поскольку она не подходит твоей женской слабости и твоему утонченному естеству. Возлюбленный Иисус не сказал: взвалите Мой крест на себя. Нет, но сказал: “Каждый да возьмет свой крест на себя”[183]. Тебе не надо стремиться к тому, чтобы следовать строгости древних отцов или тяжелым упражнениям твоего духовного отца. Ты должна из всего этого избрать для себя малую толику, какую сумеешь исполнить своим слабым телом, чтобы в тебе умер порок, а ты своим телом долго жила. Это и есть самое долгое упражнение, и оно-то для тебя лучше всего».

Она пожелала узнать от него, отчего он [сам] исполнял столь тяжелые упражнения, теперь же ни ей, ни кому-то еще не хочет их посоветовать. Тогда он указал ей на Священное Писание[184] и сказал так: «Можно найти, что некоторые из древних отцов вели нечеловечески и невероятно строгую жизнь. И в наши, новые времена иным изнеженным людям даже слушать об этом несносно, ибо не ведомо им, что пылкое рвение может сделать помощью Божией и что ради Бога может оно претерпеть. Для такого ревнителя возможно выполнить в Боге все невозможное[185], как Давид говорит, что пройдет помощью Божией даже сквозь стену[186]. В книге древних отцов также можно прочесть, что иные из них не придерживались слишком строгого образа жизни, но намеревались при этом достичь той же цели, что и проводившие жизнь в великой строгости. Святой Петр и святой Иоанн были приведены [к Богу] разными путями. Как же еще понять сие чудо, если не так, что Господь, дивный в Своих святых, хочет быть прославлен, по причине великого Своего совершенства, самыми разными способами. Да ведь и мы все не подобны друг другу: что впору одному человеку, не подходит другому. Посему не следует думать, что, если какой-нибудь человек не ведет слишком уж строгого образа жизни, то это ему воспрепятствует взойти к наивысшему. Но и тем людям, что послабее, не надо упрекать других из-за тяжести их упражнений и опрометчиво осуждать. Каждый да смотрит только на себя самого и примечает, что Бог от него хочет. И пусть этого ему будет достаточно, а все остальное оставит в покое. Если же говорить в общем, то гораздо лучше придерживаться умеренной строгости, нежели неумеренной. Поскольку же середину найти затруднительно, то будет разумней оставаться немного ниже нее, чем отваживаться сильно ее превышать. И зачастую случается, что, чем сильней в неразумии ты сокрушал свое естество, тем больше потом в неразумии тебе придется ему отдавать. Воистину, случалось ведь и такое, что от чрезмерного усердия даже иные из великих святых впадали в ошибки. Подобная строгая жизнь и примеры, о которых говорено, могут быть тем людям на пользу, что живут в покое и в неге, и во всем — себе же во вред — потакают своему строптивому естеству, но к тебе и подобным тебе сие не относится. У Бога имеется много крестов, чтобы ими наказывать Своих друзей. Предвижу, что Богу угодно взвалить на твою спину иной крест, и он для тебя будет мучительней твоих бичеваний. Прими сей крест с терпением, когда он будет послан тебе!»

После этого, немногое время спустя, Бог посетил духовную дочь долгими и тяжелыми хворями, так что своим телом она оставалась слабой и беспомощной вплоть до самой кончины. Она сообщила Служителю, что с ней вышло так, как он предвещал. И он написал ей в ответ: «Любезная дщерь, Бог посетил не только тебя, но в тебе Он нанес рану и мне. Ибо отныне у меня нет более никого, кто бы, с подобным же рвением и с такою же божественной верностью, мне помогал завершать мои книжечки, как это делала ты до тех пор, пока была здорова. Посему Служитель усердно молил о тебе Бога, чтобы — если будет на то Его воля — Он возвратил тебе здравие. Поскольку же Бог не пожелал его вскоре услышать, он осерчал на Него, как порою это случается между друзьями, обещав никогда больше не составлять о возлюбленном Боге ни одной книжки, и с досады решил оставить свое обычное утреннее приветствие Богу[187], если Он тебя вновь не сделает здравой. Но, когда в непокое своего сердца Служитель, по своему обыкновению сидя, остался в капелле, его покинули чувства, и ему показалось, что в капеллу вошло и встало пред ним воинство ангелов. Утешая его, они воспели ему небесную песнь, ибо знали, что в это самое время он пребывает в особом страдании, и спросили его, отчего это он так печален и не желает им подпевать. И тогда-то Служитель поведал им о том беспорядочном отвращении, которое он возымел по отношению к любезному Богу, поскольку Бог не услышал молитв о твоем здравии. Но ангелы ему посоветовали оставить все это и так не скорбеть, ибо Бог послал тебе сию тяжелую хворь ради [твоего] наилучшего. Пусть она будет твоим крестом в этом времени, чтобы стяжать тебе здесь великую благодать и в Царстве Небесном награду сторицею. Посему, дочь моя, будь терпелива и прими свою болезнь просто как дружеский дар милостивого Бога».

Глава XXXVI

О детском благоговении молодого новоначального человека

Больная духовная дочь однажды попросила Служителя, когда он туда приходил[188], желая навестить ее в хвори, чтобы он ей рассказал что-нибудь о божественных вещах, что не было бы слишком серьезно, но что богобоязненному сердцу было бы отрадно услышать. И вот он стал ей рассказывать о своем благоговении в детстве и говорил так.

В молодости, еще в расцвете сил, у него долгое время было такое обыкновение — когда, вскрыв вену, он выпускал из нее кровь, то в тот же час у креста обращался к Богу, вытягивал вперед израненную руку и говорил, глубоко воздыхая: «Ах, Друг мой сердечный, рассуди Сам: обыкновенно возлюбленный стремится к любимой, когда ему ради доброй крови отворяют вену. Но Ты же, милостивый Господи, знаешь, что у меня нет иного возлюбленного кроме Тебя одного. Посему прихожу я к Тебе, дабы Ты благословил мне сию рану и сотворил добрую кровь».

В те же дни своей молодости, когда он постригал свои волосы — а лицо его в это время было красивым, свежего и румяного цвета, — он устремлялся к прекрасному Господу с такими словами: «Ах, возлюбленный Господи, будь мои лик и уста такими же алыми, каков вид у всех красных роз, то и тогда Служитель Твой хранил бы их для Тебя и не отдавал бы их никому другому. Поскольку Ты один, любезный Господь, смотришь на сердце, невзирая на внешнее[189], то вот сердце мое являет Тебе знак любви, дабы с ним обращаться мне только к Тебе и ни к кому, кроме Тебя».

Когда Служитель надевал на себя новое платье или новую рясу, то сперва отправлялся в свое обычное место и молил Владыку небесного, Который даровал ему это самое платье, чтобы Тот ниспослал ему в нем спасение и счастье и помог носить его в согласии со Своей дражайшей волей.

До этого в детстве у Служителя была такая привычка: когда приходило прекрасное лето и появлялись первые цветочки, он воздерживался от того, чтобы сорвать или даже притронуться хотя бы к одному из них, покуда не сможет сначала приветствовать первым из них свою духовную возлюбленную: нежную и убранную розами Богородицу-Деву. Когда же, как ему мнилось, наступало время, то, погруженный в мысли о любви, он срывал цветы, нес их в келью и свивал из них венок. Затем шел в храм либо в капеллу нашей Владычицы, и, преклонив пред возлюбленной Госпожой благочестиво колена, вешал на ее образ венок с такими мыслями: «Поскольку она — прекраснейший из цветов, а равно летняя утеха его сердца, то пусть не отвергает с презрением цветы от своего Служителя»[190].

Один раз, когда он таким образом увенчал Прекрасную [Деву], ему явилось в видении, что небеса отворились и он узрел светлых ангелов — они восходили и нисходили в светозарных одеждах. И он услыхал, что челядь в небесном дворце, будучи исполнена радости, воспела песнь, самую прекрасную из тех, что он когда-либо слышал, а с особой радостью она пела песнь о нашей Владычице. Песнь звучала столь сладостно, что от великого блаженства его душа таяла и растекалась. Было похоже на то, как в день Всех святых о ней воспевают секвенцию: «Illic regina virginum, transcendens culmen ordinum, etc.»[191][192]. Говорилось же в сей песни о том, как пречистая Царица парит в славе и достоинстве над всем воинством неба. Он поднялся и стал петь вкупе с тем воинством, а в его душе остались от того пения сильный привкус небес и томление по Богу.

Однажды — это случилось в самом начале мая, уже после того, о чем рассказано выше, — Служитель возложил, как обычно, с великим благоговением венок из роз своей любезной небесной Владычице. Пришед откуда-то издалека, он решил дать себе отоспаться, так как был очень усталым, а Деву в тот час он так и не собрался поприветствовать... И вот, когда настало время и Служитель должен был по своему обыкновению подниматься, с ним случилось, что он оказался словно бы в небесном храме, и воспели Величание Богородице[193]. А когда песнь завершилась, к брату приступила Дева и велела ему прочитать стих: «О vernalis rosula, etc.», то есть: «О, милая летняя розочка!»[194] Ему подумалось: «К чему это клонит она?», но все-таки, чтобы оказать послушание, он с легким сердцем начал: «О vernalis rosula». Тотчас трое или четверо юношей из стоявшего во храме небесного воинства начали петь вместе с ним, а потом вся толпа, как будто бы соревнуясь. Они воспели столь бодро и радостно, а песнь зазвучала так сладостно, как бряцают все вместе струнные инструменты. Сего громогласного пения его смертное естество более вынести не могло, и Служитель пришел вновь в себя самого.

На следующий день после Успения нашей Владычицы[195] ему сызнова была явлена великая радость в небесном дворце. Туда не хотели впускать никого, кто бы не был достоин. И вот, едва Служитель намеревался войти, к нему подошел некий юноша и придержал его рукой со словами: «Дружище, ты еще не принадлежишь сему времени, останься снаружи. На тебе есть вина, подобает раскаяться в своем злодеянии, прежде чем ты сможешь услышать небесный напев». И юноша повел его каким-то извилистым путем к дыре, уходящей под землю: там было темно, пустынно и скорбно. Служитель не мог двинуться ни туда, ни обратно, подобно человеку, лежащему в оковах, когда тот не может увидеть ни солнца, ни луны[196]. Сие угнетало его, он стал воздыхать и чувствовал себя очень скверно в своем заточении. Вскоре к нему подошел юноша и спросил его, как он поживает. Служитель отвечал: «Скверно, весьма скверно», а юноша сказал ему так: «Знай, верховная Владычица небес гневается на тебя, ибо ты провинился, и вот ты здесь лежишь связанным». Его охватил ужас, и он воскликнул: «О, горе мне, бедному! Что же я сделал против нее?» Юноша ответил: «Она прогневалась на тебя за то, что ты неохотно проповедуешь о ней в ее праздники, не далее как вчера, в ее великий праздник, ты объявил своему начальству, что не хочешь о ней проповедовать». Служитель вскричал: «Увы, спутник мой и мой государь! Выслушай меня: мне казалось, ей пристала настолько великая слава и честь, что я счел себя чрезмерно ничтожным и предоставил проповедовать старшим и самым достойным, чтобы они поучали о ней более подобающим образом, нежели я, бедный человек». Тогда юноша сказал: «Знай, что она от тебя сие имеет охотно. И твое служение ей угодно, поэтому не оставляй его впредь». Служитель возрыдал и сказал, обратившись к юноше: «Ах, юноша, любезный моему сердцу, примири меня с пречистой Матерью, и даю тебе честное слово, что в будущем сего не повторится». Юноша засмеялся, ласково утешил его и, выведя из темницы, сказал: «По милостивому взору и обращенным к тебе словам небесной Владычицы я заметил, что она отложила свой гнев против тебя и будет на тебя всегда направлять материнскую нежность».

Еще же у Служителя было такое обыкновение: выходя из кельи или возвращаясь в нее, он обычно проходил через храм, мимо святых даров, и при этом помышлял в себе так: если у кого-то где-нибудь на его улице живет сердечный друг, то тот охотно несколько увеличивает свой путь ради желанного общения с ним.

Некий человек желал масленицы от Бога, поскольку не хотел получать ее от творения. И вот, по прошествии всех его чувств, явилось пред ним, что к нему как будто бы приблизился возлюбленный Христос в образе XXX-летнего [мужа] и сказал, что хочет исполнить его желание и устроить ему небесную масленицу. Он взял в руку кубок с вином и предложил его пригубить трем особам, сидевшим за тем же столом, одной за другой. Одна из них опустилась в бессилии на пол, другая тоже слегка ослабела, а на третьей сие никак не сказалось. Так Господь поведал ему о различии между начинающими, возрастающими и совершенными людьми, о том, как они по-разному обретаются в сладости Божией.

Оным и подобными божественными примерами речь [Служителя] завершилась. Его же духовная дочь в тайне записала все это и, дабы сохранить и сберечь, заперла в сундучок. И однажды к той, что сие спрятала, пришла одна добрая сестра и сказала ей так: «Ах, милая сестрица, что за чудо Божие ты укрываешь в своем сундуке? Послушай, нынешней ночью мне явилось во сне, что в нем стоит желторотый небесный Мальчуган, а в руках у Него небольшая скрипочка, именуемая рёбёбляйн[197], и Он играет на ней духовные песенки, да так уморительно, что всему духовному люду от того утеха и радость. Прошу тебя, вытащи то, что прячешь под спудом, чтобы мы прочли это другим». Она промолчала, не желая с ней о том говорить, ибо ей сие было запрещено.

Глава XXXVII

Как он привлекал осуетившихся к Богу, а страждущим подавал утешение

Однажды случилось так, что прошло долгое время, а Служитель своей духовной дочери ничего не писал. Тогда дочь ему прислала письмо, что очень нуждается в том, чтобы он ей ответил, и тем бы ее страждущее сердце было возвышено. Писала же она так: «Бедняку бывает капельку лучше, когда он увидит пред собой людей, беднейших, нежели он сам. И страждущий человек получает толику мужества, прослышав о том, что его соседи обретались в еще большей нужде, и Бог из нее их избавил».

И Служитель написал ей в ответ: «Дабы ты была еще терпеливей в скорбях, хочу я, Богу во славу, поведать тебе кое-что о страдании. Знавал я одного человека, его доброе имя, которое в те времена было у всех на устах, подверглось, по попущению Божьему, тяжкому поруганию. Однако благое устремление сего человека заключалось исключительно в том, что он пожелал, и при том из самого основания своего сердца, возлюбить Бога и к этой же Божией любви обратить всех людей, отвратив их от всякого другого любления, исполненного суеты. Так и случилось со многими людьми, как женами, так и мужами. Когда же сей человек отнял у диавола то, что было его, и вернул Богу, лукавому духу это отнюдь не понравилось, он явился добрым людям и объявил им, что хочет ему отомстить.

И вот как-то Служитель пришел в принадлежащий одному ордену монастырь, в котором монахи обыкновенно проживали в своих особых жилищах, а монахини того же ордена — в своих[198]. В этом монастыре были два сановных духовных лица, мужчина и женщина, прилепившихся друг к другу в страстной любви и в порочной тайне от всех. Диавол же ослепил сердца обоих, и они взирали на свой проступок, словно он не был ни злодеянием, ни прегрешением, но был им дозволен Богом. Когда у Служителя тайком спросили, соответствует ли на самом деле сие Божией воле, тот отвечал: “Никоим образом, нет”, и поведал им, что осияние было ложно и противно христианскому учению, и сделал так, что они оставили подобную жизнь и впредь держали себя в чистоте.

Покуда он все это устраивал, некая святая особа, по имени Анна, пребывала в сугубом молении. Будучи восхищена в духе, она узрела, что в воздусях над Служителем собралась огромная толпа диавольских духов, вопивших сообща: “Убить, убить злого монаха!” Они шумели и проклинали его, поскольку своим советом он согнал их с облюбованного места, и, строя страшные рожи, все сообща поклялись, что всегда будут стоять против него, пока ему не отомстят, — но так как не могут навредить ни его телу, ни тому, что у него есть, они нанесут страшный урон величию его славы пред миром. И бесы задумали возвести на него клевету. Ну а если он будет избегать самого повода к ней, как только умеет, то они и тогда пустятся на самые разные хитрости, чтобы его опорочить. Сему Анна, святая жена, весьма ужаснулась и принялась молить нашу Владычицу, чтобы та в грядущих бедах ему явилась на помощь. Милостивая Матерь приветливо ей отвечала: “Без попущения моего Чада они ничего не сумеют сделать ему, а что мое Чадо попустит, то для него будет высшим и лучшим. Посему призови его мужаться”.

Когда она все это поведала брату, он [тоже] весьма убоялся вражеского сборища лукавых духов и отправился, как часто поступал в минуты смятения, на гору, где стоит капелла, освященная в честь святых ангелов. По своему обыкновению, он обошел ту капеллу девять раз — в честь IX хоров небесного воинства, — молясь и усердно прося их быть ему помощниками против всех его супостатов. Было раннее утро, в духовном созерцании он был приведен на дивное поле. Там, вокруг себя, он узрел великое множество юношей-ангелов из тех, что хотели прийти ему на подмогу. Утешая, они его увещали: “Бог с тобою, Он никогда не оставит тебя в невзгодах. Посему не отступай от того, чтобы привлекать светских особ к Божией любви!”

Сказанным он был укреплен и впредь усердствовал в том, чтобы привлекать к Богу дикое и домашнее[199]. Своими добрыми речами Служитель обхаживал одного мятежного мужа. Прошло целых XVIII лет, как тот не был на исповеди. Сей муж стяжал от Бога доверие к Служителю и исповедовался ему в таком покаянии, что плакали оба. Вскоре после того он преставился, завершив свой путь блаженной кончиной. Однажды Служитель также отвратил от нечестивой жизни XII общественных грешниц. Сколько он от них претерпел, о том невозможно поведать. В конце концов, из них сохранились лишь две.

Там и сям по всей той стране было несказанно много особ, духовных и светских[200], которые, по слабости духа, впадали в тяжкие прегрешения. У бедных дочерей не было никого, кому бы они, невзирая на стыд, осмелились открыть угнетавшую их сердечную скорбь. Из страха они зачастую приходили в смятение и даже хотели покончить с собой. Однако, услышав о том, что этот самый Служитель имеет сердце, милостивое ко всем страждущим людям, они отваживались к нему приходить — каждая в то время, когда оказалась в беде, — и признавались в охвативших их заботах и страхе. Когда он видел бедные сердца в жестоком страдании, то начинал вместе с ними рыдать и с любовью их утешал. Он приходил им на выручку, часто не брезгуя тем, чтобы пожертвовать славой, каковую стяжал в этом времени, дабы помочь их душе и восстановить их доброе имя, а злым языкам позволял говорить все, что им вздумается.

Среди прочих жен к нему явилась одна, она была высокого рода. На исповеди она сказала Служителю, что испытывала великое раскаяние из-за своего прегрешения, но явилась наша Владычица и сказала ей так: “Ступай к моему капеллану, он поможет тебе”. Она отвечала: “Увы, Госпожа, я не знаю его”. Но Мать милосердия продолжала: “Посмотри под Моим одеянием, он там под Моею защитой. Вглядись хорошенько ему в лицо, чтобы тебе его узнать, сей — избавитель и утешитель всех страждущих, он утешит тебя”. И вот та жена явилась к нему из дальней страны и, узнав его по внешнему виду, каким видела до этого в духе, умоляла примирить ее с Богом. Она поведала ему, как у него оказалась. Он принял ее милостиво и, как только умел, помог ей оправиться, как ему заповедовала Мать милосердия».

Глава XXXVIII

О весьма жестокой напасти, меж тем поджидавшей его

Таким-то образом приходил он на помощь тому или иному страждущему человеку. Но за доброе дело он должен был жестоко поплатиться мученическим страданием, вскоре после того обрушившимся на него. И на сии грядущие тяготы Бог указал ему так в одном из видений.

Как-то вечером он пришел на постоялый двор. А когда наступил день, то в видении он был возведен в некое место, где собирались петь мессу. И петь сию мессу предстояло ему, ибо жребий указал на него. Певчие начали мессу о мучениках: «Multae tribulationes justorum, etc.»[201][202], где говорится о разнообразных терзаниях Божиих друзей. Он слушал ее без всякой охоты и с радостью сделал бы так, чтобы она не звучала, и [наконец] он сказал: «Увы, отчего вы оглушаете нас [пением о] мучениках и почему вы сегодня запели о них? Мы же не отмечаем сегодня день мучеников?» Певчие обернулись к нему и, указав на него пальцами, сказали: «Бог найдет для Себя мучеников и в нынешний день, как находил их когда-то. Готовься к сему и воспой о себе!» Он начал листать туда и сюда страницы служебника, лежащего перед ним, и лучше бы спел об исповедниках или о ком-то ином, нежели о преданных на страдание мучениках, но какую бы страницу ни перелистывал, все было забито одними мучениками. Когда же он увидал, что ничего другого не остается, то затянул вместе с певчими, и его песнь зазвучала очень печально. Некоторое время спустя, воспротивившись, он вновь возвысил свой голос, сказав: «Что за странная штука! Давайте лучше споем “Gaudeamus”[203][204], о радостном, чем печальном, о мучениках». Ему отвечали: «Добрый приятель, тебе еще не известно: сначала идет этот напев, о мучениках, а затем, когда исполнится время, за ним следует радостный, “Gaudeamus”».

Едва Служитель пришел снова в себя, его сердце содрогнулось от увиденного, и он изрек: «Увы, Боже, неужели мне опять предстоит пострадать?» Так как в пути он очень грустно вздыхал, его спутник спросил: «Ах, отче, что с вами случилось, что у вас такой горестный вид?» Он отвечал: «Увы, добрый мой спутник, ныне мне предстоит отслужить мессу о мучениках», имея в виду, что Бог дал ему знать о предстоящем страдании. А спутник этого не уразумел, он же умолк, скрыв в себе свое горе.

После того, как Служитель вернулся в город — это случилось перед самым Рождеством, когда дни были сумрачны, — он по обыкновению был посещен горьким несчастьем, [но на сей раз] столь тяжким, что ему казалось, если судить по-человечески, что сердцу в его теле оставалось лишь разорваться, пусть даже сего никогда не случалось ни с одним страждущим человеком. Невзгоды столь плотно окружили Служителя, что его не ожидало ничего другого, как неминуемая и достойная жалости утрата всего, что ему — в смысле пользы, отрады и чести — служило опорой и что во времени способно порадовать всякого. Горькое страдание состояло вот в чем.

Среди прочих людей, которых он хотел бы обратить к Богу, к нему заходила одна лживая, коварная особа. Под благообразной внешностью она имела волчье сердце, но скрывала его столь тщательно, что брат сего долгое время не замечал. Прежде она впала с неким мужем в великий грех и соблазн, преумножив свое преступление тем, что отцовство [своего ребенка] приписала не действительно виновному в нем, а другому человеку. Виновник же заявил, что не имеет к этому делу ровно никакого отношения. Служитель не стал наказывать сию дочь за ее прегрешение. Он принял у нее исповедь, а она взялась ему помогать необходимыми, вполне почтенными услугами, [хотя и] в большей мере, чем то заведено у духовных людей той страны, именуемых терминариями[205]. Но когда прошло изрядно времени, Служителю и прочим праведным людям стало известно, что втайне она продолжает творить те же непотребные дела, что творила и раньше. Он умолчал о том, что знает, и не спешил предавать ее поступки огласке, однако решил с ней порвать и отказаться от ее услуг. Уразумев сие, жена предупредила его, чтобы он этого не делал, если же он прекратит оказывать ей поддержку, каковой она пользовалась прежде, то за это поплатится: она припишет ему отцовство ребеночка, коего прижила с сожителем из мира. Он будет отцом ребенка, и она его так опорочит этим ребенком, что молва о нем пройдет всюду.

Эти слова его испугали, он стоял недвижимо, словно в оцепенении, воздыхая в глубине своего сердца и говоря в себе самом так: «Страх и трепет со всех сторон нашел на меня[206], и не знаю, куда мне податься. Сделай я это — мне горе. Не сделай я этого — мне опять-таки горе. Я так окружен отовсюду заботой и скорбью, что смог бы в них утонуть». С испуганным сердцем он ожидал того, что позволит Бог диаволу с ним сотворить. [Наконец], посоветовавшись с Богом и с собою самим, он пришел к выводу, что при мучительном выборе между тем, что угрожает душе, и тем, что грозит его телу, будет разумней вовсе порвать с недоброй женой, чем бы то ни грозило его временной славе. Так он и сделал.