Exemplar

Когда его вызывали к воротам, он усердствовал в четырех вещах: во-первых, чтобы по-доброму принять каждого человека, затем, поскорей уладить с ним всякое дело, в-третьих, чтобы отпустить [его] утешенным, в-четвертых, чтобы вернуться к себе несмущенным.

Глава XV

Об истязании плоти

В молодости он имел весьма здоровое естество. Когда оно начало себя проявлять и он приметил, что сам себе становится в тягость, то это было для него горько и тяжко. Он выдумывал всякие хитрости и налагал на себя великую епитимью, чтобы суметь тело подчинить духу. Власяницу и железную цепь он носил довольно долгое время, пока не стал истекать кровью, и ему пришлось их отложить. Втайне он попросил изготовить себе нательную рубаху, а в нее вделать ремни[88]. В ремни были вогнаны полторы сотни колючих иголок. Они были из меди и остро заточены. Острия же иголок во всякое время были направлены к плоти. Платье он сделал достаточно узким и стянутым спереди, дабы оно облегало тело как можно тесней и колючие иглы вонзались во плоть. Он закреплял его на такой высоте, чтобы оно поднималось ему до пупа. В нем-то он и спал по ночам. Летом, когда было жарко и от ходьбы он становился усталым и хворым, либо когда ему пускали кровь, или когда он лежал изнуренный трудами и его мучили насекомые, то, распростертый, он временами вопил и издавал в себе стоны и из-за неудобства переворачивался все снова и снова, как будто червь, когда того колют острыми иглами[89]. С ним часто случалось, что он лежал словно в муравейнике — так его мучили насекомые. Когда ему хотелось уснуть или же когда он засыпал, то они сосали его и жалили, как будто бы соревнуясь друг с другом. Порой он восклицал к всемогущему Богу от полноты сердца: «Увы, Боже милостивый, что же это за пагуба! Для того, кого губят убийцы либо сильные звери, это кончается быстро. А я лежу здесь, среди этих отвратительных насекомых, и умираю, но не могу умереть». Зимой никогда не бывало столь долгих ночей, да и не бывало настолько знойного лета, чтобы он был ими оставлен. И дабы в сей пытке обрести еще меньше покоя, он выдумал вот что. Он обматывал вокруг своего горла часть пояса и хитроумно прилаживал к нему две петли из кожи, в них продевал свои руки и запирал там запястья на пару замков, ключи же оставлял пред постелью на какой-то доске, покуда не поднимался к заутрене и не освобождал себя сам. Таким образом, его руки с обеих сторон были вытянуты петлями вверх подле горла, и он так на них закреплял эти петли, что, если бы келья вокруг него загорелась, то он себе не сумел бы помочь. Сие он проделывал до тех пор, пока у него кисти рук и сами руки не начинали от напряжения дрожать, и тогда он придумал еще кое-что.

Он велел сделать себе две перчатки из кожи, какие обычно носят работники, когда собирают колючие ветки, и попросил жестянщика прикрепить к ним острые медные штырьки. Оные перчатки он надел на ночь. Сие он сделал затем, чтобы, если б во сне невзначай захотел сбросить с себя власяницу или иным каким-нибудь способом подсобить себе в той грызне, каковую учинили над ним насекомые, острые штыри пронзили ему тело; так оно и случилось. Захотев помочь себе руками, он во сне провел острыми штырями себе по груди и исцарапал себя. Он нанес себе столь ужасную рану, словно некий медведь изодрал его, придавив когтистыми лапами, так что у него стала гнить плоть на руках и около сердца. Когда же, спустя много недель, он исцелился, то поранил себя опять, нанеся новые раны. Сие мученическое упражнение совершал он на протяжении целых XVI лет. Впоследствии, когда жилы его охладели, а естество пришло в запустенье, ему на Троицу в видении явился небесный посланник и дал ему знать, что Бог от него больше сего не желает. Тогда он сие прекратил и выбросил все в сточные воды.

Глава XVI

О колючем кресте, который он носил у себя на спине

Прежде всех других упражнений его преследовала неотступная мысль — носить на своем теле какой-нибудь знак искреннего сострадания тяжким страстям его распятого Господа. И вот, соорудил он себе из дерева крест, бывший длиной с вытянутую руку мужчины и имевший обычную ширину. В него он вбил XXX железных гвоздей, особенно памятуя обо всех ранах Господних и о пяти Его знаках любви[90]. Сей крест он приладил на свою обнаженную спину меж плеч, к самой плоти, и восемь лет постоянно носил его денно и нощно во славу распятого Господа. В последний же год он воткнул в крест еще семь иголок, так что острия пронзили его насквозь и остались торчать, а их концы, выступавшие позади, он обломал. Ранения сих заостренных иголок он переносил во славу той пронзительной сердечной скорби пречистыя Богородицы, что так беспощадно изранила ее сердце и душу в час безотрадной кончины Господней. Так как поначалу сей крест Служитель привязал к голой спине, его изнеженное естество пришло в содрогание, и он слегка притупил острые гвозди о камень. Впрочем, оная робость, недостойная мужа, вскоре его огорчила, и он напильником снова их сделал острыми и колючими и вновь взвалил на себя крест. Он раздирал ему спину там, где выступали кости, кровавил и ранил его. Где бы Служитель ни сидел или ни стоял, у него было чувство, словно на нем лежит ежовая шкура. Когда его кто-то случайно касался или проводил рукой по одежде, крест царапал его. Дабы сей скорбный крест доставлял ему больше терзаний, он вырезал на нем сзади любезное имя «IHS». С этим самым крестом он долгое время каждый день совершал два аскетических упражнения[91], и вот каким образом: он ударял себя сзади по кресту кулаком, гвозди вонзались во плоть и оставались торчать, так что ему приходилось вытягивать их вместе с одеждой. Удары по кресту делались так незаметно, что их никто не смог бы заметить. Первое упражнение он совершал, когда в своем созерцании подходил к той самой колонне, подле которой благой Господь был подвергнут свирепому бичеванию, умоляя Его, чтобы Он Своими ранами исцелил его раны. Другое упражнение он совершал, когда впоследствии приходил к подножью креста, а на нем был распят Господь, и он пригвождал себя к Нему, — да никогда не отделится от Него. Третье же упражнение он совершал не всякий день, но творил его, если позволял себе чрезмерное удовольствие или беспорядочную утеху в питье, еде и в подобных вещах.

Однажды Служитель имел неосторожность взять в свои руки, без всякого злого умысла, руки двух девиц, сидевших у всех на глазах подле него в общине. Вскоре он пожалел о такой неосмотрительности и решил, что в сей беспорядочной утехе должно покаяться. Когда он отошел от девиц и пришел в капеллу на свое тайное место, то начал бить за проступок сам себя по кресту, так что острые гвозди впились ему в спину. Кроме этого, за такое злодейство он обрек себя на изгнание и не хотел позволить себе ходить после заутрени в зал капитула на обычное место молитвы пречистому небесному воинству, которое на этом самом месте предстояло ему в созерцании. А потом, желая полностью искупить свое злодеяние, он все же решился явиться туда, пал к стопам Судии и на глазах у Него совершил упражнение с крестом. Затем он начал обходить зал кругом перед святыми и XXX раз повторял упражнение, так что кровь стекала у него по спине. Вот как, жестоким наказанием он искупил утеху, каковую имел беспорядочным образом.

После того, как пелась заутреня, он [обычно] шел в зал капитула, на свое тайное место, и творил там сотню метаний земных и сотню коленопреклоненных[92], и каждое метание — с особенным размышлением, и из-за креста они причиняли ему ужасную боль. Ибо, с силой притянув к себе крест и прижав его ближе к телу, как надевают обруч [на бочку], а именно так он в то время и делал, Служитель творил, падая на землю, сотню поклонов, и от падения гвозди втыкались в него. Когда он вставал, то вырывал их наружу, и вновь из-за падения они протыкали ему новые дыры, и это было мучительно. Когда же гвозди в нем оставались торчать в прежнем месте, то сие было терпимо.

Прежде этого упражнения у него было иное. Он сам себе изготовил кнут из ремня. Его он попросил усадить колючими медными шпильками — острыми, как грифель, — так чтобы оба конца выступали с двух сторон из ремня. Таким образом, каждая шпилька была обоюдоострой;[93] каким бы местом ремень ни касался тела, он наносил раны. Из него-то Служитель и соорудил себе плеточку. Поднявшись до заутрени, он отправлялся во храм и, встав перед телом Господним, начинал себя изо всех сил бичевать[94]. Так делал он довольно долгое время, покуда о том не проведала братия, тогда он это оставил.

В день святого Климента, когда началась зима, Служитель совершил генеральную исповедь[95]. А когда стало смеркаться, он заперся в своей келье и обнажился до исподней рубахи из волоса. Он вытащил свою плетку с колючими шпильками и начал бить сам себя по телу, рукам и ногам, так что кровь потекла струйками вниз, словно при кровопускании. На плетке особо имелась искривленная шпилька, по виду напоминавшая крюк, когда она вонзалась в плоть, то вырывала ее. Этой плеткой он себя так крепко охаживал, что она у него разломилась на три части, и одна часть у него осталась в руке, шпильки же разлетелись по стенам. Он стоял окровавленный и осматривал себя: вид его был плачевным, в некотором смысле он походил на Христа, нашего Господа, когда Того подвергали ужасному бичеванию. От сочувствия к себе самому он от всего сердца расплакался и, будучи обнаженным и окровавленным, преклонил колени свои на морозе и умолял Бога о том, чтобы Тот стер его прегрешения пред Своими милостивыми очами.

После этого, в поповское воскресенье[96], когда вся братия восседала за трапезой, он, как и прежде, пошел в свою келью. Раздевшись донага, он начал наносить себе свирепые удары, так что кровь стекала по телу. Когда он решил бить сильней, вошел один брат, услышавший шум, и он был вынужден прекратить. Взяв уксус и соль, он ими натер свои раны, дабы его боль усилилась.

В день святого Бенедикта[97], когда Служитель явился в сей скорбный мир, он отправился во время трапезы в свою капеллу. Затворив ее, как и прежде, он разделся, извлек плетку и начал ею стегаться. Один из ударов пришелся ему по левой руке, затронув артерию, называемую mediana[98][99], или какую-то рядом. Поскольку та была сильно задета, кровь брызнула наружу, так что ее поток потек по ноге, по пальцам ноги, на каменный пол, и растекся по полу. Вскоре рука у него чудовищно отекла и посинела. Он этому ужаснулся и уже более не отваживался [себя] бить. В это самое время и в этот же час, когда он таким образом себя бичевал, некая святая девица, ее звали Анна, в иной веси, в некотором замке, была на молитве. Ей было в видении, словно ее отвели в город, где Служитель исполнял упражнение. Увидев, как он жестоко себя избивал, она испытала к нему столь сильную жалость, что приступила к нему, и когда он замахнулся, желая ударить себя, она перехватила удар, и тот пришелся ей по руке, как ей показалось в видении. Вернувшись снова в себя, она обнаружила [след] от удара, он был начертан у нее на руке черными кровоподтеками, словно до нее дотронулась плетка. Сей явный знак она носила с великой болью еще долгое время.

Глава XVII

О его ложе

В это самое время он раздобыл старую выброшенную дверь. Ее-то он и пристроил под собой в своей келье в том месте, где было место для ложа, и улегся на нее безо всяких постельных покровов. Для удобства у него имелась тоненькая циновка, сплетенная из тростника. Ее он положил на дверь, и она ему доходила лишь до колен. Под голову, вместо подушки, он бросил мешочек, наполненный гороховой шелухой, а поверх него — небольшую подушечку. Постельного белья у него не было вовсе. Как он ходил днем, так и спал по ночам, разве что снимал с себя обувь и обматывал себя толстой сутаной. Так-то у него появилось горестное ложе страданий, ибо гороховая шелуха комьями лежала под его головой и крест острыми гвоздями пронзал ему спину. На руках у него были затянутые повязки, на бедрах — власяница, сутана была тяжелой, дверь же — жесткой. Так и лежал он, несчастный, и не мог шевелиться, словно деревянный чурбан. Если он хотел повернуться, то испытывал страшную боль, а если во сне сильно опирался на крест, то гвозди вонзались ему в кости, и он испускал стоны ко Господу. Зимой от мороза ему пришлось совсем туго, ибо во сне, когда он по обыкновению протягивал ноги, они вылезали и совсем обнаженными лежали на двери, и ему становилось от этого зябко. Если Служитель их снова подтягивал и держал согнутыми, то в них начинала клокотать кровь, и сие причиняло ему нестерпимую боль. Ступни его были сплошь покрыты гнойными язвами, ноги его отекали, словно у него начиналась водянка. Его колени были окровавленными и израненными, бедра в струпьях от власяницы, спина истерзана крестом, плоть тосковала от безмерной суровости, рот пересох от мучительной жажды, а руки тряслись от бессилия, и так, мученически, проводил он дни и ночи[100].

Потом он прекратил свое упражнение, которое исполнял на двери, въехал в небольшую келейку и, вместо ложа, соорудил себе стул, чтобы сидеть. Стул был узок и короток, и ему не удавалось на нем даже вытягиваться. В этой дыре[101] и на этой двери Служитель провел целых VIII лет, да еще в своих обычных оковах. Тогда-то у него появилось обыкновение, [состоявшее в том,] чтобы зимой, после вечерней молитвы, если он, конечно, находился в обители, не заходить ради тепла [в натопленное] помещение и не подходить к монастырской печи, как бы ни было холодно, если только к этому его не вынуждали другие причины. И так он воздерживался на протяжении XXV лет. В те же годы он уклонялся от всякого омовения, как просто водой, так и в бане, дабы утеснить свою взыскующую неги плоть. В течение долгого времени он вкушал пищу летом и зимой лишь один раз на дню, постился не только без мяса, но также без рыбы и яиц. Немалое время он упражнял себя в такой бедности, что не хотел ни принять, ни коснуться хотя бы единого пфеннига, ни с разрешения, ни без оного. Длительное время он искал такой чистоты, что сам себе не хотел нигде почесать тела либо дотронуться до него, но только до ладоней и до ступней.

Глава XVIII

О сокращении пития

Как-то раз он взялся за приносящее скорбь упражнение, состоящее в том, чтобы позволять себе весьма малую меру питья. Дабы тем меньше нарушать ее дома ли или на улице, он изготовил себе малый сосудец в эту самую меру. Его носил он с собой, когда выходил. При большой жажде он приносил ему всего лишь освежение пересохшего рта, как если бы кто прохлаждал болящего человека при сильной горячке. Длительное время он не пил вовсе никакого вина, за исключением одного праздника, Пасхи. Сие он творил в честь великого дня. Долго мучимый изнурительной жаждой и из-за строгости не желая ее утолять ни водой, ни вином, он в глубокой печали взывал к Богу. И вот однажды ему, в его сокровенном, был дан Богом ответ: «Вспомни и подумай о том, как Я жаждал в смертельной тоске, имея немного желчи и уксуса, хотя все студеные источники мира сего были Моими!»[102]

Один раз, незадолго до Рождества, случилось так, что, целиком отказавшись от всякого телесного покоя, он предпринял три упражнения, не считая обычных, в каковых усердствовал уже долгое время. Первое заключалось в том, что после заутрени он оставался стоять пред главным алтарем на голых камнях вплоть до наступления дня. А это было как раз то время, когда ночи самые длинные и заутреню поют очень рано. Другое упражнение заключалось в том, что ни ночью, ни днем он не заходил в теплое помещение и не согревал рук теплом тлеющих углей подле алтаря. Руки у него отекали ужасно, поскольку в то время было холоднее всего. После вечерней молитвы шел он, продрогший от холода, спать на своем стуле, а после заутрени стоял на голых камнях в ожидании дня. Третье упражнение заключалось в том, что в течение дня он лишал сам себя всякого пития — как бы ужасно ни жаждал, — за исключением разве что утренней трапезы, когда пить хотелось не сильно. Но уже ближе к вечеру он испытывал настолько сильную жажду, что все его естество порывалось к питью. Все сие он переносил с немалой горестной болью. Рот его пересыхал изнутри и снаружи, словно у больного, когда тот в горячке. Его язык весь растрескался, так что потом он не мог его вылечить в течение целого года, и даже дольше. Когда он стоял с сухим ртом на вечерней молитве, и, по обыкновению, кропили святою водой, то в страстном желании он открывал рот и широко его разевал в сторону кропила в надежде на то, что хотя бы малая капля воды попадет на его пересохший язык и язык от того станет немного прохладней. Затем, сидя за столом во время коллаций[103] и отстраняя от себя вино, он возводил очи ввысь и говорил: «Увы, Отче небесный, прими в жертву моего сердечного сока сие прохладное питие и напои им в жажде Чадо Свое — когда Он, жаждущий, висел на кресте в смертельной тоске». Иногда, мучимый сильной жаждой, он ходил возле колодца и, взирая на звенящую воду в луженом котелке, с сердечным воздыханием возводил очи к Богу. Порой, совершенно подавленный, изрекал из сокровенной основы: «Ах, вечное Благо, неисповедимы суды Твои! Совсем рядом со мной пространное Боденское озеро, и повсюду вокруг течет чистый Рейн, мне же так дорог хотя бы единственный глоточек воды! Не печально ли это?»

Сие продолжалось вплоть до того времени, когда в Евангелии читают, как Господь наш преобразил воду в вино[104]. В это самое воскресенье, вечером, он горестно сидел за столом, поскольку из-за сильной жажды пища была ему не в радость. Вскоре после того, как произнесли благословение трапезы, он поспешил в свою капеллу, ибо по причине одолевшей его скорби не мог более сдерживаться, разразился рыданиями и растекся в горьких слезах, говоря: «О Боже, Ты один ведаешь нужду и страданье сердец! Отчего в сей мир я рожден столь несчастным, что при всем изобилии мне приходится терпеть воистину великую скудость?» И вот, когда он так сетовал, ему послышалось в его сокровенном, словно нечто в душе изрекло: «Мужайся, Бог захочет тебя вскоре порадовать и утешить. Не плачь, благочестивый рыцарь, держись стойко!» Сии слова укрепили его сердце, он перестал и впредь не мог плакать вовсе, хотя из-за боли не мог быть также в полной мере веселым. В то время, как у него текли слезы, его нечто заставило рассмеяться при мысли о боголепном приключении в будущем, которое ему уготовано Господом. И так он отправился на вечернюю молитву: уста его пели с трепещущим сердцем, и ему мнилось, что вскоре он должен быть вознагражден за страданье. То же самое случилось потом, да и той же ночью частично начиналось опять. Ему было в некоем видении, что вот явилась наша Владычица с ребеночком Иисусом в том образе, каким Он был в этом мире, и Ему было семь лет. Он нес в руке кружечку со свежей водицей. Кружка была сверху покрыта глазурью и размером немного больше, чем монастырский потир. Тут милая Госпожа взяла кружечку в руку и протянула ему, чтобы он выпил. Он ее принял и стал пить с сугубым наслаждением и, как того хотел, утолил свою жажду.

Однажды он шел через поле, и на узкой тропинке ему повстречалась бедная, достойная женщина. Когда она приблизилась к нему, он отступил перед нею с сухого пути на влажную почву и пропустил ее. Обернувшись, та спросила его: «Милостивый сударь, что у вас на уме, когда вы, достойный муж и священник, столь смиренно отступаете предо мною, бедною женой, хотя было бы уместней, если бы я отошла перед вами?» Тогда он ответил: «О, любезная женщина, мое обыкновение заключается в том, чтобы всем женам воздавать честь и хвалу ради Богоматери [и Владычицы] мира». Возведя очи и воздев руки к небу, женщина промолвила так: «Ныне молю я сию достопочтенную Госпожу, чтобы вам ни за что не оставить сей мир, пока вы не стяжаете особой благодати от той, кого почитаете в нас, каждой жене». Он сказал: «Помоги мне в этом пречистая Владычица Царства Небесного!»

А спустя малое время случилось, что Служитель, по своему обыкновению, вышел из-за стола с пересохшим ртом. И это при совершенном достатке различных напитков. Когда он улегся соснуть, перед ним в видении предстал небесный образ некой жены, и он изрек ему так: «Это я, Матерь, напоившая тебя прежней ночью из кружечки, и если ты жаждешь так же сильно, то из сострадания я напою тебя вновь». Служитель ей робко заметил: «Ах, чистый Плод, ты ведь в руке не имеешь того, чем бы могла меня напоить». Она же ответила и сказала ему: «Желаю напоить тебя целительным питием, которое течет из моего сердца». Тут он так испугался, что не знал, как ей ответить, ибо осознавал себя недостойным. А она весьма милостиво сказала ему: «Поскольку Иисус, сокровище неба, столь любезно погрузился в сердце твое, и того же в тяжком труде заслужили твои сухие уста, то сие будет тебе от Меня для особого утешения». И сказала: «Сие не телесный напиток, но целительный духовный напиток подлинной чистоты». Он позволил себя напоить, подумав в себе: «Напейся-ка вдоволь, дабы полностью утолить свою страшную жажду». Когда он вдоволь напился небесного пития, то у него во рту что-то осталось, как бы маленький, мягкий комочек, который был бел, подобно небесному хлебу[105]. Он изрядно долго его сохранял в своих устах как истинное свидетельство [о случившемся]. Затем он разразился сердечным рыданием и возблагодарил Бога и Его милую Матерь за ту великую благодать, которую он принял от них.

Тою же ночью наша Владычица явилась одной весьма святой особе, жившей в другом городе, и, поведав, каким образом она его напоила, сказала ей так: «Ступай и передай от меня Служителю моего Чада, как написано о возвышенном учителе, коего именуют Иоанном Хризостомом, с золотыми устами: когда тот, будучи школяром, преклонил колена перед алтарем, где небесная Матерь в образе деревянного изваяния матерински питала свое Чадо, держа Его на своем лоне, то изваянная Матерь отняла свое Чадо на время от груди и позволила также упомянутому ученику испить из Ее сердца[106]. Та же благодать была дарована мною Служителю. А во свидетельство истины заметь себе, что наставление, исходящее из его святых уст, будет отныне гораздо вожделенней и веселей для слушания, нежели прежде». Когда Служитель это услышал, то, воздев свои руки и возведя сердце и очи горе, промолвил: «Да прославится вена источающегося Божества, и да восславится мною, бедным, недостойным человеком, из-за сего небесного дара сладостная Матерь всяческой благодати». — Подобное сему можно сыскать в первой части книги, именуемой «Speculum Vincentii»[107].

Оная святая особа, однако, возвысив свой голос, обратилась к нему с такими словами: «Еще кое-что я должна сказать вам. Да будет вам ведомо, что наша милостивая Госпожа, вместе со Своим возлюбленным Чадом, нынче ночью мне явилась в видении. Она держала в руке прекрасный сосуд с водой для питья. Чадо и Владычица говорили о вас в самых добрых словах. Затем она протянула сосуд с водою Младенцу и попросила осенить его Своим благословением. Тот осенил святым благословением воду, которая тотчас превратилась в вино, и промолвил: “Довольно, Мне больше не хочется, чтобы брат упражнял себя дольше и чтобы он впредь оставался без вина. Пусть же пьет отныне вино ради своего изнуренного естества”». И вот, поскольку Служитель таким образом получил дозволение от Бога, он с этих пор начал вкушать вино, как то делал и раньше.

В то время он был весьма болен из-за переизбытка ранее предпринятых упражнений, к которым так долго себя понуждал. И тут некой особе, святому Божьему другу, явился наш дражайший Господь. Он держал в руке склянку. Особа обратилась к Нему: «Ах, Господи, на что намекаешь Ты оной склянкой?» Тот отвечал: «Сим желаю исцелить Моего Служителя, который болен». Тогда наш Господь приблизился со склянкой к Служителю и отворил ее: в ней была свежая кровь. Он взял из склянки чуточку крови и помазал ею сердце Служителя, так что сердце стало все окровавленным, затем помазал ему руки, и ноги, и все его члены. Особа спросила Его: «Ах, мой Господь и мой Бог, что Ты рисуешь на нем или хочешь запечатлеть на нем пять Своих знаков?» Он отвечал: «Да, хочу любовно означить страданием его сердце и все его естество. Желаю его исцелить и сделать здоровым, желаю сотворить из него человека, Моему угодного сердцу».

После того, как Служитель вел жизнь, столь исполненную упражнений согласно внешнему человеку, как о том написано выше, от своего восемнадцатого до своего сорокового года, и его естество было истощено, так что ничего больше не оставалось, как умереть или бросить оные упражнения, Служитель их бросил, и ему было указано Богом, что строгость и все ее виды были не чем иным, как добрым началом и сломом его несломленного человека, и он подумал в себе, что ему надобно впредь подвизаться другим способом, который подошел бы ему.

Глава XIX

Как он был препровожден в школу уразумения, к искусству подлинного бесстрастия

Как-то раз Служитель сидел в своем стуле после заутрени, и в забытьи чувства оставили его. И ему привиделось во внутреннем созерцании, что свыше снизошел некий статный юноша и, встав перед ним, сказал ему так: «Ты достаточно долго был в начальной школе, довольно в ней поупражнялся и стал зрелым. Ну что же, пойдем со мною! Я хочу тебя отвести в самую высокую школу, которая только существует в сем времени. Там тебе нужно будет с прилежанием изучать высшее искусство, оно водрузит тебя в божественный мир и приведет твое священное начинание к блаженному завершению». Он возрадовался сему и поднялся. Юноша взял его за руку и повел, как ему показалось, в умопостигаемую страну. Там стоял некий прекрасный дом, и было похоже, что это жилище духовных людей, в нем жили те, кто предавался тому же искусству [, что и он]. Когда он вошел в дом, то был теми людьми благостно встречен и дружелюбно принят. Они поспешили к верховному Мастеру и сообщили ему, что прибыл некто, кто хотел бы стать его учеником и желал бы предаться изучению искусства. Тот сказал: «Мне хочется взглянуть на него, понравится ли он мне». Когда он увидел его, то весьма милостиво ему улыбнулся и произнес: «Поверьте мне: сей гость может, воистину, стать благочестивым знатоком[108] сего возвышенного искусства, если терпеливо подчинит себя жесткому принуждению, в котором должен себя соблюдать». Но Служитель все же не понял сих таинственных слов, он обратился к юноше, приведшему его сюда, и вопрошал его так: «Эй, дорогой мой товарищ, скажи мне, что это за высшая школа и изучаемое в ней искусство, о которых ты рассказывал мне?» Юноша ответил ему: «Высшая школа и ее искусство, изучаемое здесь, есть не что иное, как самое совершенное отречение от себя самого, когда человек предстоит в такой обнаженности[109], в какой и Бог предстоит перед ним — Сам ли Собою или в творениях, — в любви и в страдании, дабы потщиться во всякое время равно стоять в отказе от своего, насколько ему может позволить слабость, свойственная человеку, и взирать лишь на Божью славу и честь, как возлюбленный Христос предстоял Своему Отцу в небесах». Когда Служитель это услышал, ему это очень понравилось, и он подумал, что хочет такому искусству посвятить свою жизнь, и не может быть ничего в такой мере тяжелого, что бы его отвратило от этого. Он решил строить здесь и приложить все свое тщание. Юноша предостерег его от сего и сказал [ему] так: «Оное искусство предполагает полную праздность, так что, чем меньше тут делаешь, тем, воистину, больше ты сотворил», имея в виду такое деяние, в котором человек претыкается о себя самого и не помышляет исключительно о славословии Богу.

После сей речи Служитель тотчас пришел в себя самого и остался тихо сидеть. Он глубоко задумался о сказанном и обратил внимание на то, что это — чистая истина, коей учит Христос[110]. В себе самом он заговорил сам с собой, сказав себе так: «Вглядись поглубже, о друг, и найдешь в полной мере все того же себя самого. Ты также заметишь, что со всеми своими внешними упражнениями, каковые из собственного своего основания ты обращаешь на себя самого, ты остаешься не отреченным от себя самого при восприятии внешних превратностей. Ты все еще как испуганный зайчик, который лежит, спрятавшись в кустах, и боится любого падающего листочка. Вот так и с тобой: все дни напролет ты ужасаешься выпавшим на твою долю страданиям и становишься бледным от одного только вида своего недруга. Где надо покориться, ты убегаешь; где выступать надо открыто, ты прячешься. Когда тебя хвалят, ты веселишься; когда же ругают, печалишься. Вполне может статься, что высшая школа тебе очень даже нужна». И так он взирал на Бога с глубокими вздохами и говорил: «Эй, Боже, вот как мне была явлена неприкровенная истина!» И молвил: «Увы, когда же я стану воистину бесстрастным человеком?»

Глава XX

О мучительной покорности

Когда Служителю были Богом запрещены те внешние упражнения, которые могли ему стоить жизни, то его обессиленное естество было столь счастливо, что он плакал от радости, вспоминая о своих тяжких оковах, а также о том, что он в них выстрадал и перенес. И он сказал сам в себе: «Ну что ж, возлюбленный Господи, отныне я буду вести спокойное и привольное житие и поживу в свое удовольствие. Стану вдоволь утолять свою жажду вином и водой, высыпаться несвязанным на своем соломенном тюфяке, ибо этого я так часто и страстно желал, чтобы хотя бы пред смертью обрести мне покой. Довольно я себя утеснял. Настало время, дабы впредь успокоиться». Такие-то бесшабашные надежды и мысли носились у него в голове. Увы, он не ведал о том, что ему было уготовано Богом!

После того, как в течение нескольких недель ему было очень вольготно благодаря этим утешительным помыслам, как-то случилось, что он сидел на своем обычном молитвенном месте, углубившись в размышление над неложными словесами, изреченными страждущим Иовом: «Militia est, etc.[111], житие человека в сем мире — не что иное, как служение рыцаря»[112]. В этом размышлении он вновь лишился всех чувств и ему показалось, что туда, где он находился, вошел некий миловидный юноша, у него был весьма мужественный вид; он принес для него пару чудных поножей и прочие одеяния, какие обычно носят на себе рыцари. Подойдя к Служителю, юноша облачил его в рыцарские доспехи и сказал ему: «Стань рыцарем! До сих пор ты был оруженосцем. Бог желает, чтобы отныне ты сделался рыцарем». Он оглядел себя в поножах и произнес в великом удивлении своего сердца: «Ах, Боже, что со мною случилось и что из меня вышло? Мне что же, быть рыцарем? Уж лучше мне пожить в свое удовольствие». А юноше он сказал: «Если Богу угодно, чтобы мне быть рыцарем, то я предпочел бы стать рыцарем в битве, так мне милей». Юноша слегка от него отвернулся и, засмеявшись, сказал ему так: «Не заботься об этом, у тебя еще будет достаточно битв: кто хочет примкнуть, не ведая страха, к духовному рыцарству Божию, тому суждено столкнуться с гораздо худшими испытаниями, чем знаменитым героям старых времен, о чьих смелых подвигах обыкновенно поет и толкует [весь] мир. Ты думал, что Бог освободил тебя от ярма и сбросил оковы и тебе теперь остается жить в свое удовольствие? Нет, так не пойдет! Бог не желает снимать с тебя кандалов, Он только хочет их изменить и намерен сделать их гораздо тяжелей, чем они были когда-то». Сему Служитель весьма ужаснулся и произнес: «Эй, Боже, что Ты задумал со мной сотворить? Я надеялся, что страдания миновали, а они лишь начинаются. И только теперь, мне сдается, начинается [настоящая] скорбь. Ах, небесный Господь, что замыслил Ты обо мне? Один ли я грешник, а другие все праведники, что розгой Своей Ты порешь меня, бедолагу, и жалеешь ее для прочих людей? Сие творишь Ты со мной с моих детских дней, распяв мое юное естество долгими и тяжкими хворями. Я думал, что этого хватит». Бог отвечал: «Нет, этого еще недостаточно. Ты должен быть искушен во всем до самого основания, коль скоро тебе уготовано благо». Служитель сказал: «Господи, покажи, сколько страданий мне еще предстоит». Бог отвечал: «Посмотри над собой в небеса, и коль сумеешь сосчитать бесконечное множество звезд, то сумеешь исчислить и беды, которые ожидают тебя. Как звезды кажутся малыми, хотя и велики, так и беды твои покажутся малыми в глазах неопытного человека, но сам ты почувствуешь, как тяжело их нести». Служитель сказал: «Ах, Господи, яви мне страдания заранее, дабы мне их узнать». Бог отвечал: «Нет, для тебя будет лучше не знать, чтобы не пасть прежде времени духом. Но среди бесконечных страданий, которые тебя ожидают, Я назову тебе только три.

Вот первое: до сих пор ты избивал сам себя своими собственными руками и заканчивал, если хотел, испытывая жалость к себе самому. Отныне Я хочу забрать тебя у тебя самого и желаю отдать тебя, безо всякой защиты, в руки посторонних людей. Теперь тебе предстоит испытать закат своей доброй славы. Он случится у всех на глазах по вине неких слепцов. Из-за этого натиска тебе будет хуже, чем из-за боли в спине, израненной острым крестом. Ибо по причине былых твоих упражнений ты весьма почитаем людьми. Ныне же будешь низринут и превратишься в ничто.

А вот и иное страдание: сколь бы горькую смерть ты сам себе ни готовил, попечением Божиим у тебя осталось нежное, требующее любви естество. Случится же так, что, где ты взыщешь верности и сугубой любви, там обрящешь неверность, великую горечь и скорбь. Сия скорбь будет настолько жестокой, что те, кто тебя чтит, неизменно сохраняя верность тебе, от сочувствия станут страдать вместе с тобою.

Страдание третье: до сих пор ты был сосунком и излюбленным баловнем, парил в сладости Божией, словно рыба в пучинах морских. Теперь-то Я у тебя сие отниму и дам тебе бедствовать и увядать, так что будешь покинут обоими: Богом и целым миром. Ты будешь открыто презираем друзьями и недругами. Скажу тебе кратко: все, что задумаешь для себя к утехе иль радости, то встанет у тебя за спиной, все же, что тебе противно и горько, встанет у тебя пред лицом».

Служитель этому ужаснулся, так что у него задрожало все его естество. Он порывисто поднялся, а затем, пав крестообразно на землю, возопил к Богу взывающим сердцем и завывающим голосом, умоляя Его, чтобы Тот, если только возможно, избавил его от сей муки по Своей отеческой благости. Ну, а если сие невозможно, то пусть на нем будет исполнено небесное произволение Его вечного распорядка. Когда он пролежал изрядное время, в нем нечто промолвило: «Мужайся! Я Сам пребуду с тобой и помогу тебе благодатно перенести все сии чудеса». Служитель поднялся и предал себя в руки Божьи.

Было утро, закончилась месса. Он грустно сидел в своей келье и размышлял о том, что с ним приключилось, мерз, ибо дело было зимой, и тут в нем что-то сказало: «Открой окно кельи, посмотри и научись!» Он отворил окно и, взглянув, увидел собаку. Она носилась кругами по крестовому ходу, таскала в зубах потрепанную тряпку для ног, вытворяя с ней презабавные фокусы: подбрасывая ее вверх, швыряя вниз и раздирая в ней дыры. Он возвел очи горе, глубоко воздохнул, и ему было сказано: «Точно так же будет с тобою в устах твоих братьев». Он подумал в себе: «Раз уж не может быть по-другому, отдай себя на это, однако смотри, как сия тряпка, молча, позволяет творить с собой все что угодно, так и ты поступай!» Он вышел, [поднял тряпку] и оставил ее у себя на долгие годы как свою любимую драгоценность и, когда хотел разразиться в возгласах нетерпения, доставал ее, чтобы, узнав в ней себя, соблюдать молчание по отношению ко всем.

Если в негодовании он порывался отвратить лице свое от притеснявших его, то ему изнутри сие запрещалось и говорилось: «Подумай-ка, вот Я, твой Господь, не закрывал Своего прекрасного лика от тех, что плевали в Меня»[113]. И он, глубоко раскаиваясь, обращался к тем людям, преисполненный благости.

В самом начале, когда его постигало какое-то горе, он размышлял в себе так: «О, Боже, скорей бы сие несчастье прошло, дабы мне от него быть свободным». И вот, в день нашей Владычицы, в Сретение[114], ему в видении явился младенец Иисус и, укоряя, сказал ему так: «Ты пока не умеешь страдать как положено. Я тебя научу. Посмотри, когда ты страдаешь, тебе не надо взирать на конец текущих страданий и хотеть затем упокоиться. Пока длится это страдание, тебе нужно заранее готовиться принять в терпении другое страдание, которое последует. Тебе надобно поступать, подобно деве, срывающей розы. Она срывает цветок с куста роз, но ей недостаточно. Она помышляет о том, как ей продолжить, как бы сорвать ей еще. Вот так и ты поступай: заблаговременно приготовься к тому, что, когда сие страдание закончится, тебя тотчас постигнет другое».

Среди остальных друзей Божьих, что предсказывали ему грядущие беды, пришла к нему некая благородная святая особа и сказала ему, что в праздник ангелов[115], после заутрени она очень настойчиво молилась Богу о нем. И вот ей явилось в видении, что она отведена была в место, где находился Служитель, и узрела, что над ним вздымается прекрасное дерево роз. Оно было высоко, пространно, было благолепного вида, и повсюду на нем росли дивные, алые розы. Особа взглянула на небо, ей показалось, что вот солнце красиво восходит, без всяких туч и в великом сиянии, а в солнечном блеске стоял прекрасный Младенец в виде креста[116]. И вдруг узрела она, что из солнца изошел некий луч — и «прям в сердце Служителя». Он был до такой степени мощный, что воспламенились все его жилы и члены. Розовое древо меж тем наклонилось, словно желая оградить своими толстыми сучьями его сердце от сияния солнца, и не могло сего сделать, ибо исторгающиеся лучи были настолько сильны, что проникали сквозь сучья и светили в самое сердце. После того она увидала, что Младенец, выступив из солнца, сошел. Она же сказала ему: «Ах, милое чадо, куда направляешься?» Он ответил: «Желаю идти к возлюбленному Мною Служителю». Она сказала: «О нежное чадо, что означает сияние солнца в сердце Служителя?» А Он отвечал: «Я просветил его любвеобильное сердце столь ярко, чтобы из него вырывались отблески света, любовно притягивая ко Мне сердца всех людей. А толстое дерево роз означает многие скорби, что его ожидают. Оно не сумело сему помешать, да исполнится сие благородно на нем».

Поскольку новоначальному человеку надобна отрешенность, решил он остаться в своем монастыре более X лет отрешенным от целого мира. Выйдя из-за стола, запирался он в своей капелле и оставался в ней. Ни к вратам, ни куда-либо еще ему не хотелось — подолгу беседовать с женами или мужами или хотя бы их видеть. Для своих очей он выбрал близкую цель, дальше которой они не должны были смотреть. Она располагалась в пяти шагах от него. Во всякое время Служитель оставался в обители, не желая выйти в город либо деревню. Он хотел себя посвятить лишь своему одиночеству. Оная предосторожность, впрочем, ему не помогла, ибо в те самые годы обрушились на него страшные скорби, и он был ими весьма утеснен, так что у себя самого и у прочих людей вызывал только жалость.

Дабы заключение для него стало полегче — ибо он сам себя, без оков, принудил к тому, чтобы X лет оставаться в капелле[117], — Служитель заказал у художника изобразить ему святых отцов древности и начертать их изречения[118], а также некоторые иные назидательные вещи, которые подвигли бы страждущего человека к терпению в превратностях. Но Бог не захотел попустить, чтобы он порадовался этим картинкам, ибо, едва художник набросал в капелле углем древних отцов, у того разболелись глаза, и он их не смог разукрасить. С тем художник откланялся, сказав, что пусть, мол, произведение остается таким, покуда он не поправится. А когда Служитель начал к нему приступать и выспрашивать, сколько же надобно ждать, чтобы он выздоровел, тот отвечал: XII недель. Служитель попросил его поднять упавшую лестницу к намеченным образам древних отцов, потер их ладонями, провел ими художнику по его хворым глазам и сказал: «Силою Божией и святостью сих древних отцов повелеваю я, мастер, вам, чтобы вы завтра днем сюда возвратились, а ваши глаза были совершенно здоровы». И вот, когда настало раннее утро, пришел мастер, радостный и здоровый, и благодарил Бога и Служителя за то, что он выздоровел. Но Служитель приписал сие не себе, а древним отцам, до чьих образов он прикоснулся ладонями.

В это самое время Бог промышлял о нем так, словно разрешал злым духам и всем людям его истязать. Неисчислимо много он тогда выстрадал от лукавых. Принятым [на себя] чудовищным видом, исполненным лютой свирепости, они причиняли ему днем и ночью, и наяву, и во сне столько страданий и горя, что он совсем изнемог.

Раз как-то у него началось искушение, ему ужасно захотелось вкусить мяса, ибо он оставался без него многие годы. Едва он съел мяса и утолил свое желание, пред ним в видении из самого ада вынырнул чудовищный образ и, прочитав стих «Adhuc escae eorum erant, etc.»[119][120], лающим голосом выкрикнул тем, что собрались вкруг него: «Сей монах повинен смерти, и он примет ее от меня». Поскольку же те, что стояли кругом, не желали сего допустить, он извлек огромный бурав и сказал ему так: «Коль не могу теперь тебе сделать другого, то мне все-таки хочется помучить твое тело этим буравом и просверлить тебе рот, причинив ровно столько страданий, сколь велико было твое наслаждение от поедания мяса». С тем и залез он ему буравом в уста. Тотчас у Служителя распухла нижняя челюсть и десны, отек рот, так что его нельзя было открыть, и целых три дня он не мог есть ни мяса, ни прочей еды за исключением того, что ему удавалось всосать через зубы.

Глава XXI

О сокровенном страдании

Среди прочих страданий имелось три внутренних, которые были для Служителя крайне мучительны. Первое из них приносили с собой неуместные сомнения в вере. На ум ему приходили такие помыслы: как это Бог мог быть человеком, и другое подобное этому. Чем больше он сим мыслям противился, тем больше запутывался. В таком борении Бог попустил ему оставаться целых IX лет: с рыдающими очами и сердцем, взывающим к Богу и ко всем святым о подмоге. Наконец, когда Богу показалось, что время настало, Он полностью избавил его от того искушения, и ему были дарованы Богом великая твердость и просветление в вере.

Иное внутреннее искушение заключалось в беспорядочной грусти. Ему было неизменно так тяжело на душе, словно на сердце у него лежала гора. Отчасти это проистекало вот из чего. Его стремительный отказ [от мира] был таким полным, что его жизнелюбивое естество терпело из-за него великое утеснение. Сия скорбь продолжалось у него VIII лет.

Третье сокровенное страдание было таким. У него появилось искушение, что его душа никогда не спасется, что он будет осужден во веки веков. Как бы он праведно ни поступал и сколько бы ни упражнялся, это ничуточки не поможет, чтобы стать одним из спасенных. Все заранее потеряно для него. Такими мыслями утомлял он свой разум и денно, и нощно. Когда ему нужно было идти в храм или творить какое-нибудь другое доброе дело, тотчас являлась искусительная и печальная мысль: «Ну, и как это поможет тебе послужить Богу? Сие — лишь к проклятию. Тебе не будет спасения. Не приступая, бросай. Ты пропал, с чего бы ни начал». Затем ему думалось: «Эх, что за несчастный я человек! Куда мне деваться? Уйти из Ордена? Не миновать тогда ада. Остаться? Все равно не будет спасения. Ах, Господи Боже! Было ль кому-то когда-нибудь хуже, чем мне?» И тогда стоял он погруженный в себя самого, издавая глубокие вздохи и проливая слезы. Бил себя по сердцу, со словами: «О, Боже! Неужели мне не спастись? Не грустно ли это! Что здесь, что там мыкаться! Горе мне, что я рожден моей матерью!»

Сие искушение у него проистекало от неупорядоченного страха. Ему поведали, что его принятие в Орден свершилось при пожертвовании временных благ, а из сего следует грех, именуемый symonia, когда духовное покупают за временное. Это-то он и хранил в глубине своего сердца, пока не преодолел оного искушения. Когда сия изнурительная мука длилась уже не менее X лет, так что в течение этого времени он считал себя не чем иным, как проклятым человеком, пришел он к святому мастеру Экхарту и поведал ему о своем горе. Тот освободил его от сего искушения; так он был изведен из преисподней, в которой оставался столь долго.

Глава XXII

О преподании ближнему целительной помощи[121]

После того, как Служитель долгие годы пестовал свое сокровенное, он был во многих видениях призван Богом к тому, чтобы подвизаться ради спасения ближних, дабы и ближним от него была польза. Сколько бед выпало на его долю, когда он выполнял сей благой труд, тому несть числа и несть меры, хотя некоторым душам была посредством него подана помощь. На это как-то раз указал Бог одной особе из избранных Божьих друзей. Ее звали Анной, она также была его духовной дочерью. Один раз она восхитилась в благоговейное созерцание и узрела Служителя читающим мессу на высокой горе. Она увидала, что в нем и на нем висит неисчислимое множество чад. Каждое было не таким, как другое. Всякое тем больше занимало в нем места, чем больше оно имело от Бога; и чем глубже оно в нем покоилось, тем больше к нему был обращен Бог. Анна увидела, что Служитель ревностно молит обо всех этих чадах вечного Бога, Его же имел он в своих священнических дланях. И она пожелала от Бога, чтобы Он ей разъяснил, что сие виденье означает. На это ей Бог ответствовал так: «Бессчетное множество чад, висящих на нем, — это все те, кто у него исповедуется или наставляется им либо, не делая ни того, ни иного, привержен ему с особенной верностью. Он привел их ко Мне, чтобы Я направил их житие к благому концу и чтобы им никогда не быть отлученными от Моего просветленного радостью лика. Какое бы тяжкое горе ни выпало при этом на долю Служителя, он за все будет Мною утешен».

Еще до того, как это самое, упомянутое выше, благородное создание узнало о служителе Вечной Премудрости, стяжала она от Бога сокровенное стремление его лицезреть. И вот однажды случилось, что она была в восхищении, и ей в видении было указано, чтобы она пришла туда, где находился Служитель, и повидала его. Она сказала: «Я не узнаю его среди множества братьев». Ей же было отвечено: «Его нетрудно узнать среди прочих. У него зеленеющий обруч вокруг головы, сплошь увитый красными и белыми розами, наподобие розового венка. Белые розы означают его чистоту, алые розы — терпение в многообразных страданиях, которые ему надлежит претерпеть. Подобно тому, как золотой круглый нимб, обыкновенно рисуемый святым вокруг головы, означает их вечное блаженство, им же они обладают в Боге, так розовый обруч означает многообразие страданий, которые предстоит преодолеть любезным Божьим друзьям, пока они еще только во времени служат Богу рыцарским подвигом». После этого ангел отвел ее в видении туда, где находился Служитель, и она тотчас распознала его по кольцу из роз, который был у него вокруг головы.

В те обильные на страдания времена его надежнейшей опорой внутри была старательная помощь небесных ангелов. Однажды, когда его оставили внешние чувства[122], ему было в видении, что он отведен в некое место, где было великое собрание ангелов. Один из них, стоявший всех ближе, сказал ему: «Протяни свою руку и зри!» И вот он вытягивает руку и смотрит. И видит, что в середине ладони появилась прекрасная алая роза с прелестными зелеными листьями. Роза стала столь велика, что прикрыла до пальцев ладонь, и стала так хороша и насыщена светом, что доставляла глазам великую радость. Он поворачивал ладонь так и сяк, с обеих сторон вид был прекрасен. В великом удивлении своего сердца он произнес: «Эй, милый товарищ, что означает такое видение?» Юноша отвечал: «Означает оно страдание и страдание, и еще раз страдание и страдание, которое желает послать тебе Бог. Это и есть четыре алые розы на обеих ладонях и обеих ступнях». Служитель вздохнул и сказал: «Ах, милостивый Господи, страдание делает человеку так больно, но оно же так его украшает духовно, — как премудро сие устроено Богом».

Глава XXIII

О многообразных страданиях

Однажды он подошел к одному городку. А недалеко от города находилось деревянное изображение, распятие. Вокруг него был, по обыкновению, выстроен домик. И люди считали, что там случаются многие знамения. Поэтому они приносили туда восковые картинки, много кусочков из воска и там вешали их Богу во славу[123]. Приблизившись к распятию, он приступил к нему и преклонил перед ним колена, а помолившись некоторое время, поднялся и вышел вместе со своим спутником[124] на постоялый двор. Сие коленопреклонение и сию молитву, что он сотворил пред распятием, видела маленькая девчушка, ребенок лет семи. Ночью к изображению пришли воры, взломали двери и украли весь воск, который обнаружили там. Когда наступил день, по городу распространилась об этом молва и достигла горожанина, присматривавшего за этим изображением. Тот стал расспрашивать, [желая узнать,] кто сотворил сию великую кражу. Тогда упомянутая девчушка сказала, что она-де знает наверное, кто это сделал. Когда же к ней приступили, чтобы она открылась и указала на злодея, она отвечала: «В этом преступлении виновен не кто иной, как сей брат (имея в виду Служителя), ибо, — продолжала она, — я вчера поздним вечером видела, как он преклонял пред изображением колена, а потом направился в город». Сказанное ребенком горожанин принял за чистую правду и принялся об этом везде говорить, так что злая клевета на брата пошла гулять по всему городку, и он был обвинен в низком деянии. Стали вынашивать нехорошие замыслы — как бы его уличить и извести как кощунника. Едва Служитель услышал эти наветы, его охватил ледяной ужас, поскольку никакой вины за собой он не знал. И он с глубоким воздыханием обратился к Богу: «Ах, Господи, раз уж мне надлежит и предстоит пострадать, пошли мне страдания обычные, чтобы они меня не бесчестили, их бы я радостно перенес. Ты же пронзаешь мне сердце тем, что пятнает мою честь, и это причиняет мне величайшую боль!» Он оставался в городке, пока молва о нем не улеглась.

А вот что случилось в ином месте: там из-за него поднялся большой шум, так что толки о нем пошли по всему городу и окрестностям. В городе был монастырь, в нем имелось изображение из камня, распятие. И было оно, как рассказывают, по своим размерам ровно таким, каким был Христос. Однажды во время поста на этом самом изображении обнаружили свежую кровь, под язвой на проткнутом боку. Служитель побежал вместе с другими, дабы узреть сие чудо. Увидав кровь, он приблизился вплотную [к распятью] и дотронулся до крови пальцем, так что все стоявшие кругом это увидели. Со всего города стеклось великое множество народа, и от него потребовали, чтобы он открыто, стоя пред всем миром, сказал, что он увидал и до чего он дотронулся. Так он и сделал и рассказал, однако, из осторожности, не вынес никакого решения о том, была ли то кровь Бога или человека. Сие он предоставил другим[125].

Сия история звучала в тех землях повсюду, и каждый к ней добавлял, что только хотел. Безо всякого основания утверждалось, что он-де сам себе наколол палец и кровью измазал распятие, дабы казалось, что изображение кровоточит само по себе, сам вызвал скопленье народа из алчности, чтобы вытянуть у людей их добро. Эти злые сплетни о нем рассказывались также в прочих местах. Когда жители того самого города поверили в сию великую ложь, ему пришлось ночью из него убегать. Его преследовали, и если бы ему не удалось спастись бегством, то его бы убили. Предлагались хорошие деньги тому, кто доставит его живым или мертвым. Эта и подобные ей небылицы рассказывались постоянно о нем. Едва они возникали, их тотчас принимали за правду, а на его имя сыпались хулы и проклятья; о нем было составлено превратное мнение. Некоторые, правда, кто его знал, оставались в здравом уме. Но едва они заявляли, что он невиновен, их грубо обрывали, и они были вынуждены замолчать, бросить его на погибель. Одна почтенная горожанка того самого города, услышав обо всех этих тягостных и чудесных событиях, что бедный-де человек безвинно страдает, из сочувствия навестила его в бедственном положении и подала ему такой вот совет: если Служитель тронется в путь, пусть город выдаст ему закрепленное печатью письменное заверение в его невиновности, ибо многим в городе было известно, что он невиновен. Тогда он сказал: «Ах, любезная государыня, если бы такое страдание было одно и не было больше других, тех, что Бог мне уготовал, то я, конечно, защитил бы себя письменным заверением. Но так как страданий, подобных этому, выпадающих мне ежедневно, огромное множество, то мне не остается ничего другого, как предоставить сие на усмотрение Божие и не пытаться чего-либо сделать».

Однажды он отправился вниз по Рейну в Нидерланды на некий капитул. А там для него было уже приготовлено новое испытание, ибо два видных брата выступили против него и весьма усердствовали в том, чтобы жестоко его опечалить. С трепещущим сердцем Служитель предстал пред судом, и ему были предъявлены многие обвинения, а среди них вот какое. Они утверждали, что он сочиняет книги, в которых содержится ложное учение, его же еретическими нечистотами загрязнена вся страна. С ним говорили об этом очень сурово и в самых жестких словах, угрожая навлечь на него тяжкие беды, хотя Бог и мир знали, что он в том невиновен[126]. Сими тяжкими напастями Бог не удовлетворился и умножил их груду. На обратном пути Он послал ему хворь, и у Служителя открылась сильная горячка. К тому же где-то внутри, в области сердца, назрел опасный нарыв. И таким образом через то и другое, внутреннюю тесноту и внешнюю тяготу, он вплотную приблизился к смерти, так что никто не надеялся на его исцеление. А его попутчик то и дело поглядывал на него, чтобы увидеть, когда его покинет душа.

Когда Служитель, страдая, лежал в постели в каком-то незнакомом конвенте и никак не мог уснуть ночью из-за болей, причиняемых свирепой болезнью, он начал сводить счеты с Богом и говорил [Ему] так: «Ах, праведный Боже, вот Ты обременил больное мое естество горьким страданьем и пронзил мое сердце выпавшим на мою долю бесчестьем и великим позором, так что снаружи и изнутри я окружен горькой нуждой. Когда же Ты прекратишь, милостивый Отче, так со мной поступать? Когда же Тебе будет достаточно?» И он вспомнил в сердце своем о том смертельном страхе, который испытал Христос на Масленичной горе. В сем созерцании он переполз из постели в кресло, стоявшее пред постелью, и оставался сидеть в нем, ибо не мог из-за нарыва лежать. И вот, пока он так, в страдании, сидел, ему явилось в видении, что к нему в комнату вошла великая толпа небесных насельников, чтобы принести ему радость. Небесная толпа воспела райскую хороводную песнь[127]. В его ушах она звучала столь сладостно, что преобразилось все его естество. Насельники весело пели, хворый Служитель сидел, погруженный в печаль. И вот к нему подошел один юноша и весьма приветливо обратился к нему: «Почему ты молчишь? Отчего не поешь вместе с нами? Ты же хорошо знаешь сию небесную песнь!» А Служитель отвечал, в воздыхании своего печального сердца, и говорил ему так: «Ах, ты разве не видишь, как мне скверно? Как веселиться человеку на смертном одре? Неужели мне петь? Я нынче пою песнь страданий. Если я некогда радостно пел, то сие давно миновало, ибо я ожидаю час своей смерти». Тут юноша весело ему говорит: «Viriliter agite![128] Держись и будь радостен. Ничего с тобой не случится, в свое время ты еще споешь подобную песнь, так что Бог в Своей вечности будет ею прославлен, да и иной страждущий человек будет утешен». Очи Служителя увлажнились слезами, и он разразился рыданиями. В тот же час нарыв, бывший внутри, прорвался и истек из него, и Служитель сразу поправился.

После этого, когда он возвратился в свой монастырь, к нему пришел некий блаженный друг Божий и сказал ему так: «Любезный государь, хотя случилось так, что вы, совершая свой путь, находились от меня больше чем за сотню миль, мне довелось стать подлинным свидетелем вашего страдания. Однажды я узрел моим внутренним взором божественного Судию, восседающего на Своем троне, и по Его попущению была дана власть двум духам зла докучать Вам чрез двух видных [братьев], причинивших вам скорбь. Тогда я воззвал к Богу и сказал: “Ах, милостивый Боже, как Ты смог попустить, чтобы Твой друг претерпел сие великое и горестное испытание?” Тогда Бог отвечал и сказал: “Для этого Я его Себе и избрал, чтобы он таким образом — посредством страдания — был преображен по подобию[129] Моего единородного Сына. И все-таки, согласно Моей справедливости, великая неправда, что ему причинили, должна быть отомщена скорой смертью оных двух [братьев], которые его истязали”». Сие и вправду вскоре случилось и стало многим людям известно.

Глава XXIV

О великом страдании, выпавшем на его долю из-за его сестры по плоти

У Служителя была сестра по плоти, она принадлежала к духовному званию. Случилось так, что, когда ее брат жил в ином месте, она начала чаще покидать монастырь и попала в нехорошее общество.

Как-то раз, когда она была где-то со своей компанией, ей не удалось уберечься, и она впала в грех. От уныния и скорби, охвативших ее, сестра ушла из обители и бежала куда-то[130], он не знал куда.

Когда Служитель вернулся, из уст в уста передавались скверные слухи. К нему пришел некто и рассказал, как все приключилось. Служитель окаменел от горя, в нем обмерло сердце. Он побрел, как человек, лишенный рассудка, спросил, где же она, но никто не мог сказать ему этого. Ему подумалось: «Вот и новая напасть. Однако не унывай! Взгляни, не сможешь ли ты чем-либо помочь бедной заблудшей душе. Принеси в жертву милостивому Богу твою временную честь, отбрось всякий человеческий стыд, прыгни к ней в глубокую лужу и вытащи ее!» Когда братья стояли в храме, он прошел через храм, его [лицо] лишилось всякого цвета, и с ним было, словно колом встали все его волосы. Он не осмеливался ни к кому подойти, ибо каждый стыдился его, и те, что прежде были ему приятелями, сторонились его. Если он искал совета друзей, те помимо воли отворачивали от него свои лица. Тогда вспомнил он о страждущем Иове и сказал: «Пусть теперь меня утешает Бог милосердный, коль скоро я покинут всем миром».

Он все расспрашивал и расспрашивал, куда б ему двинуться, чтобы догнать заблудшую душу. Наконец ему было указано на некое место, туда он и пошел. Это было в день святой Агнессы[131], было прохладно. Всю ночь шел проливной дождь, и ручьи стали полноводны. Когда он попытался перепрыгнуть один такой ручей, то от бессилия упал в воду. Поднялся на ноги, как только сумел — скорбь, одолевавшая его изнутри, была столь велика, что на внешнюю он не взирал. Служитель приблизился к местечку, [куда направлялся,] и ему показали какой-то маленький домик. Он вошел, с трудом переставляя ноги в сердечном томлении, и нашел ее там. Узрев ее, рухнул на лавку, на которой сидела она, два раза чувства покидали его. Едва пришел он в себя, так тотчас же начал горестно восклицать, причитать и скорбно всплескивать руками над головой, говоря: «О, Боже мой, за что Ты оставил меня?» Очи у него закатились, перекорежило рот, оцепенели ладони, в бессилии он какое-то время лежал, распростершись. Придя снова в себя, он принял в объятья сестру и промолвил: «Увы, чадо мое! Увы, сестрица моя! Что пришлось мне из-за тебя пережить! О нежная дева, святая Агнесса, сколь горьким стал для меня день твоей памяти!» Вновь он осел и чувства оставили его.

Тогда его хворая сестра поднялась и, обильно проливая горькие слезы, пала в ноги ему и жалобно ему говорила: «О, государь и отец мой, сколь печален был день, когда я появилась на свет — потеряла я Бога и вам принесла столько страданий! А посему снова и снова: горе, позор, воздыхание моему несчастному сердцу! Ах, праведный взыскатель моей пропащей души! Хоть я недостойна ваших слов, снисхожденья, примите все же меня в ваше преданное сердце, поразмыслив о том, что вы не можете выказать большей верности Богу и больше Ему уподобиться делом, чем на презренной грешнице и на сердце, отягощенном грехом. Бог создал вас милосердным по отношению ко всему, заслуживающему милосердия. Как же тогда вы хотите отказать в милосердии мне, бедной и отверженной грешнице, каковою я стала в сей час в очах Бога и мира, дабы они явили на мне свое милосердие, ибо мое прегрешение скоро и незаметно сделало меня посмешищем перед всеми людьми? Что все люди презирают и отвергают, к тому вы стремитесь. Тогда как все люди — и сие справедливо — стыдятся меня, вы предстаете пред взором вашей болезненной тяготы, взыскуя меня. Государь, молю вас в неизбывной сердечной тоске, распростершись и склонившись под вашей пятой, почтить во мне Бога и полностью отпустить мне, несчастной преткнувшейся грешнице, сей смертный грех и простить зло, которое я причинила вам и моей бедной душе. И коль скоро вы понимаете, что, если в сем мире я запятнала ваше доброе имя, принесла вред вашей плоти и жизни, то подумайте еще и о том, что по той же причине вы воспримете особую честь и вечную радость. Сжальтесь, ибо я — бедная девушка, угодившая в сети, мне предстоит все сие постоянно нести на себе во времени и во веки веков, как в сердце, так и в душе, став обузой себе самой и всем людям. Позвольте мне в этой жизни и после нее питаться от ваших щедрот. Ничего сверх того мое сердце не требует, ведь по справедливости мне никогда больше ни быть, ни именоваться вашей сестрой. Разрешите, лишь из сострадания, называться вашей пропащей сестрой и не более чем вашим вновь обретенным и спасенным питомцем. Именно так думаю я в глубине моего сердца[132]. Если меня назовут вашей сестрой или кто-либо захочет на меня указать как на вашу сестру, то это будет для моего сердца особенно горько. Как жалко мне вас, что вы находитесь здесь, где зрите меня пред собой, и вам приходится из-за этого мучиться, ибо я знаю, что от всего, чего сердце естественным образом должно устыдиться, вы не можете уберечься. И никакого другого родства я никогда не должна и не смогу иметь ни с вами, ни в вас, чтобы ваши очи и уши не стыдились и не ужасались меня. А эти невзгоды, все их готова я вынести, принеся их в жертву Богу за свой страшный грех, лишь бы вы сохранили ко мне, несчастной грешнице, милостивое сочувствие и неизменное расположение и помогли моей бедной душе вернуть благоволение Божие».

На сию скорбную речь брат, придя вновь в себя, отвечал: «Увы, горячие слезы, излейтесь из полного сердца, которое из-за скорби сдерживаться больше не может! Увы, единственная отрада как сердца, так и души с моих младых дней! Увы, чадо мое, в коем я ожидал обрести усладу и утешение, приди ко мне и позволь прижать тебя к сему омертвелому сердцу твоего несчастного брата! Позволь залить лицо сестренки моей горючими слезами очей! Позволь мне возопить и разрыдаться над моим мертвым ребенком! Увы, тысяча телесных смертей — малый урон, а гибель души и чести — великое горе! О, страдание и паки страдание моего бедного сердца! Увы, Боже, милосердный Боже, что мне пришлось пережить! О чадо мое, прииди ко мне! Поскольку я вновь обрел свое чадо, то оставляю жалобы и стенания и ныне принимаю тебя в той благодати и милости, с какою, смею надеяться, и меня, грешного человека, примет в моем последнем пути исполненный милосердия Бог. Полностью прощаю тебе то безграничное страдание и горе, которое из-за тебя я уже перенес и должен буду нести вплоть до самой кончины, и хочу, насколько хватит мне сил, помочь тебе искупить твое прегрешение и исправиться пред Богом и миром».

Сие умилило всех людей, присутствовавших при этом и слышавших жалобы той и другого, и притом так сильно, что никто из них не мог удержаться от того, чтоб не расплакаться. Он же, то горестно причитая, то сладостно утешая, увещал ее — да будет на то ее добрая воля, чтобы ей тотчас же придать себя в послушание[133].

После того, как Служитель с несказанным позором и великим трудом и старанием вернул заблудшую овечку под длань милосердного Бога, Тому было угодно, чтобы ее приняли в месте, много более безопасном, чем то, в котором она жила прежде[134]. Впоследствии ее рвение к Богу непрестанно возрастало, святое же и проводимое в благоустроении житие украшалось добродетелями вплоть до последнего часа, так что брату ее в полной мере было возмещено пред Богом и миром все то страдание и горе, которое он некогда перенес. И он, верный брат, увидел, что его страдание возымело доброе завершение, и испытал от того радость и наслаждение, задумавшись о тайном устроении Божием, как это благому [человеку] все содействует ко благу[135]. И вот, в великой благодарности он возвел очи к Богу, и его сердце растаяло в божественном славословии.

Служитель Вечной Премудрости.

На переднем плане представлен Служитель в сидячей позе. У него на коленях — его душа в образе обнаженного ребенка и Вечная Премудрость в объятиях друг друга. Вокруг Служителя изображены ангелы.

В оригинале иллюстрация снабжена надписью: «Сия следующая дальше картинка изображает усердные поиски божественного утешения успешно начинающим человеком».

Глава XXV

О тяжком страдании, выпавшем ему по вине одного из его сотоварищей

Однажды, когда Служителю надо было отъехать, ему дали спутника, брата из мирян[136], а тот был слегка не в себе. Служитель согласился неохотно, ибо частенько вспоминал, как много всего скверного ему пришлось вынести от собратьев, но все-таки сдался и взял его с собой.

И вот так получилось, что они пришли в какую-то деревню, еще до ранней трапезы, а в тот день была ярмарка, и туда стеклось множество народа. Его спутник весь вымок из-за дождя и ушел в дом погреться у огня, сказав, что оттуда никуда не пойдет: пусть брат делает все без него, что ему нужно сделать, а он его подождет в доме. Как только Служитель вышел из дому, его сотоварищ отошел от огня и присел к каким-то батракам и торговцам, которые также пришли на ярмарку. Как только они увидали, что вино ему ударило в голову, что он поднялся и стоит во вратах, глазея вокруг, они схватили его и сказали, что он-де украл у них голову сыра. Покуда злодеи вытворяли все это с ним столь ужасным образом, пришли четыре или пять чудовищного вида наемных солдат. Те тоже набросились на него, заявив, что злобный монах — отравитель, ибо сие случилось в те времена, когда ходили толки о яде[137]. Они скрутили его и подняли страшный шум, и шум этот был слышен всем и повсюду. Увидев, что пойман, а также к чему клонится дело, и желая выгородить себя, он пошел на попятную и сказал им так: «Подождите немного, постойте и дайте сказать: я хочу признаться и открыть вам, как сие получилось, ибо это весьма скверное дело». Они остановились и начали со вниманием слушать, а он стал им рассказывать вот что: «Поглядите на меня повнимательней и подумайте сами: я — простец и невежда-мужлан, на меня не обращают внимание. Но собрат мой... о, он — мудрый и опытный муж, ему Орден доверил мешочек с отравой, и он должен его погружать в колодцы по всей этой стране, отсюда и вплоть до Эльзаса, куда он теперь направляется. И куда бы он ни явился, он хочет все замарать злою отравой. Смотрите, дабы ему поскорее оказаться в ваших руках, а не то посеет он смерть, от которой не будет спасения. Он только сейчас забрал с собою мешочек и погрузил его в деревенский колодец, чтобы уморить всех, кто придет сюда на базар и будет пить из него. Потому я и остался и не пожелал идти вместе с ним, ибо мне это претит. А во свидетельство тому, что я не вру, да будет вам ведомо вот что. У него с собой огромный мешок для книг, и этот самый мешок заполнен кульками с отравой и многими гульденами, которые он и Орден получили от жидов, чтобы учинить эту погибель». Едва услышав сказанное, сей дикий люд, а равно все те, что сошлись и теснились вокруг, пришли в неистовство и завопили громкими голосами: «Все за убийцей, дабы ему от нас не уйти!» Один схватился за копье, другой за секиру, каждый взял то, что было сподручней, и все бросились за ним со свирепыми воплями, вламываясь в дома и в кельи, где надеялись его отыскать, протыкали голыми мечами кровати и кучи соломы. Вся ярмарка была на ногах. Но в деревню также пришли посторонние, достойные доверия люди, они достаточно знали Служителя. Услышав, что упоминается его имя, они заступились за него и сказали, что он оклеветан, что он — весьма благочестивый человек и никогда не пойдет на такое убийство. Нигде не обнаружив Служителя, они оставили поиски, но привели его спутника связанным к деревенскому фогту, и тот приказал его бросить в темницу. Сие продолжалось, пока не стало совсем светло[138].

О том, что случилось, Служителю было ничего не известно. Когда, как ему показалось, настало время еды, и он полагал, что его спутник вполне обогрелся и уже высушил одежду возле огня, Служитель вернулся, чтобы приступить к постной трапезе[139]. Едва он пришел на постоялый двор, к нему приступили и поведали печальную новость о том, что случилось. С сердцем, замиравшим от ужаса, он тотчас направился в дом, где находились его спутник и фогт, и стал упрашивать фогта за своего спутника, чтобы того отпустили. Фогт, однако, сказал, что сие невозможно и что из-за проступка, совершенного им, он намерен заключить его в башню. Для Служителя это было тяжко и невыносимо. Он бросился в поисках помощи, но не нашел никого, кто бы его поддержал. Лишь после долгих стараний, с великим позором и испытав горькое унижение, он сумел наконец вызволить своего спутника из беды, заплатив за него хорошие деньги.

Служитель было надеялся, что на том его страданья и кончатся, но они только начинались. Ибо, лишь он со скорбью и великим трудом избавился от власть предержащих, угроза нависла над самой его жизнью. К тому времени, когда он вышел от фогта — а уже стало смеркаться, — среди подлого люда и батраков распространилась молва, что он-де — разносчик отравы. И они поносили его как убийцу, так что Служитель уже не надеялся покинуть деревню. На него указывали и говорили: «Смотрите все, вот — отравитель, он скрывается от нас целый день, его нужно убить! Пфенниги теперь ему не помогут, как в случае с фогтом!» Когда же он задумал от них убежать и уклониться в деревню, они стали вопить пуще прежнего. Часть из них предлагала: «А что, если утопить его в Рейне» (ибо Рейн протекал вдоль деревни), другие кричали: «Нет, грязный убийца загрязнит воду повсюду, давайте его лучше сожжем!» Один громадный детина в куртке, перепачканной сажей, схватив копье, стал пробиваться через толпу и [при этом] кричал: «Послушайте меня, господа, все, кто здесь собрался! Для этого еретика мы не придумаем смерти, более позорной, чем если я пропущу сквозь него это длинное копье, как убивают ядовитую жабу. Дайте же мне этого отравителя голым насадить на копье и приподнять его задницей кверху, взвалить на крепкую изгородь и там закрепить, чтобы он не свалился. Пусть скверная дохлятина подвялится на ветру, чтобы весь мир, когда будет проходить мимо, мог поглазеть на убийцу и потешиться над ним уже после его жалкой смерти, чтобы быть ему проклятым в этом мире и в том, ибо мерзавец этого воистину заслужил». Вот что услышал несчастный Служитель с таким ужасом и тяжкими вздохами, что у него от страха потекли по лицу огромные слезы. Все люди, собравшиеся вокруг и взиравшие на него, стали горько рыдать, иные же били себя в грудь возле самого сердца и хлопали в ладоши над головой, но никто не отваживался вымолвить [в его защиту] хотя бы единое слово, ибо опасались, что на них нападут. Поскольку время приближалось к ночи, он стал ходить по деревне и просил, со слезами в очах, не сжалится ли над ним кто-нибудь, приютив ради Бога, но его отовсюду грубо прогоняли. Иные добросердечные женщины его охотно бы приютили, однако не решались на это.

И вот, когда несчастный страдалец находился в смертельной тоске, от него была отнята всякая помощь людей и приходилось лишь ждать, скоро ли на него нападут и предадут лютой смерти, он пал от скорби и смертельного страха на землю подле какой-то ограды и поднял свои исполненные горя, опухшие от плача глаза к Отцу в небесах и вымолвил так: «Ах, Отче всякого милосердия, когда же ныне Ты придешь мне на помощь в моей великой тоске? Милостивое сердце, как же Ты позабыл о великом Своем благоволении ко мне? О Отче, Отче праведный и скорый на помощь, помоги мне, бедному, в сей великой напасти! Не умею в моем, уже омертвевшем, сердце решить, что для меня будет тягостней: быть ли утопленным, сожженным или нанизанным на копье, придется принять одну из этих смертей. Предаю ныне Тебе скорбный мой дух. Спаси же меня, сжалившись, от сей печальной кончины, ибо они уже обступили меня[140], те, что хотят предать меня смерти!» Сию-то исполненную скорби молитву услыхал некий священник. Он прорвался к нему и вырвал его из их рук, отвел в дом и оставил там его на ночь, так что с ним ничего не случилось, а утром помог уйти ему прочь от опасности.

Глава XXVI

О разбойнике

Однажды Служитель шел из Нидерландов к верховьям Рейна. С ним был молоденький спутник, прекрасный ходок. И вот как-то случилось, что он не мог поспеть за своим быстрым товарищем, так как утомился и был нездоров. Спутник опередил его на целых полмили. Служитель оглянулся назад — не видать ли кого, с кем бы можно было пройти через лес, к которому он уже подошел совсем близко, ибо день был на исходе. Лес же был велик и опасен: в нем было убито много народу. Он тихо стоял на опушке, дожидаясь, не пройдет ли кто-либо. Подошли два человека, и шли они очень быстро. Одним из них оказалась молодая, опрятная женщина, другим — здоровенный и свирепый мужлан, с копьем и длинным ножом. На нем была черная куртка. Служитель испугался его страшного вида и принялся озираться, не идет ли кто у них позади, но никого не увидел. Ему подумалось: «О, Господи, что это за человек? Как бы мне, пока еще день, пройти через этот огромный лес! Что будет нынче со мною?» Он осенил свое сердце крестным знамением и решился.

Когда они вошли в лес и изрядно углубились в него, к нему подошла женщина и спросила: кто он и как его звать. Он ей назвал свое имя. Она же сказала: «Любезный государь, мне ваше имя знакомо, я прошу вас принять у меня исповедь». Она начала исповедоваться и сказала: «Увы, добродетельный муж, должна вам признаться, что со мной приключилось большое несчастье. Видите вы молодца, что идет вслед за нами? Это настоящий разбойник. Он убивает людей в здешнем лесу и повсюду вокруг, забирает их деньги и платья, никого не щадя в этом мире. Он обманом увел меня от моих почтенных друзей, и теперь я должна ему быть женою». Услышав такие слова, Служитель пришел в неописуемый ужас, так что едва не лишился всех чувств, и весьма скорбным взором обвел место, где они находились: не увидит ли он или не услышит кого-то, или, может статься, заприметит какой-нибудь путь, дабы им убежать. Но в темном лесу он никого не видел, не слышал, разве что только разбойника, идущего у него за спиной. Тогда он подумал: если бежать, то тебя, такого усталого, он вскоре догонит и предаст смерти, если кричать, то никто в этой пустыне тебя не услышит, и ты будешь обречен опять-таки на смерть. Возведя горе скорбный взор, он изрек: «Ах, Боже, что же будет ныне со мною? О кончина, как близка ты ко мне!» Исповедовавшись, женщина отошла вспять к душегубцу и тихонько попросила его: «Эй, любезный приятель, пойди и ты исповедуйся. У нас дома его весьма почитают [и верят]: кто ему исповедуется, как бы грешен он ни был, того Бог ни за что не оставит. Потому исполни сие, может статься, Бог ради него придет на помощь тебе, когда и ты будешь испускать последний свой вздох». Пока они так шептались друг с другом, Служитель испугался вконец и подумал: «Ты предан!» Молча разбойник начал к нему приближаться. Увидев, что убийца с копьем подступает к нему, несчастный Служитель весь задрожал, все его естество возмутилось, и он подумал в себе: «Ну вот, теперь ты потерян», ибо не ведал, о чем они говорили. Место же там было такое. Рейн протекал вниз по долине неподалеку от леса, по самому берегу бежала тропинка. По приказу разбойника брат пошел подле воды, а сам он зашагал около леса. Когда Служитель немного прошел в трепете сердца, разбойник принялся ему исповедоваться и признался во всех убийствах и злодеяниях, которые сотворил. Но особо подробно он поведал об одном свирепом убийстве, так что у Служителя обмерло сердце, сказав ему так: «Как-то раз пришел я в сей лес ради убийства, как то сделал и ныне. Тут подошел ко мне один достопочтенный священник, и я ему исповедался. Священник шел возле меня, прямо тут, где идете и вы. Едва исповедь завершилась, — продолжил разбойник, — я выхватил этот вот нож, бывший у меня за поясом, и насквозь продырявил его, а потом столкнул с берега в Рейн».

Сия речь, да и ужимки убийцы так перепугали и привели в такое оцепенение Служителя, что ледяной пот предчувствия смерти залил ему все лицо и побежал вниз по груди. Он совсем отчаялся и окаменел, лишился почти всех своих чувств и лишь глядел пред собою: когда же в него вонзится сей нож и удар столкнет его вниз. Сползая от страха на землю и не в силах двинуться дальше, он стал горестно озираться, как человек, который охотно бы избежал смерти. Его перепуганное лицо увидала жена. Она подбежала к нему, подхватила своими руками, дабы он не упал, и, держа его крепко, сказала: «Не бойтесь, добрый государь, он вас не убьет», а разбойник сказал: «Я услышал о вас много доброго и вас пощажу и оставлю нынче в живых. Молите обо мне, несчастном разбойнике, Бога, чтобы в последний мой час Он ради вас пришел мне на помощь».

Тем временем они вышли из леса. На опушке, под деревом, сидел его спутник и дожидался его. Разбойник со своею товаркой двинулся дальше. Служитель же едва доплелся до спутника и рухнул на землю. Его сердце и все тело дрожали, словно его трясла лихорадка. Он долго и тихо лежал на земле, а придя в себя, встал и двинулся в путь, молясь с тщанием и глубоким воздыханием за разбойника, да пощадит его Бог ради его благой веры, какую он возымел к Служителю [Божию], и не даст быть ему проклятым, когда он испустит свой дух. Сему он получил заверенье от Бога, и у него не осталось никакого сомнения, что разбойник будет спасен и Бог никогда его не оставит ради его доброй веры.

Глава XXVII

Как он чуть было не утонул

Однажды, по своему обыкновению, он отправился в Страсбург, а когда возвращался домой, то упал в одну из бурных проток Рейна, а вместе с ним и его новая книжица, которую он незадолго до того завершил, ее же возненавидел злой дух[141]. Когда его, беспомощного и находящегося в смертельной опасности, стремительно несло вниз по реке, праведным Богом было устроено так, что в это же время неподалеку оказался молодой рыцарь из Пруссии[142]. Сей решился броситься в мутные, бурные воды и избавил его и заодно его спутника от неминуемой смерти.

Раз как-то он отправился в одно место по послушанию, и было холодно. Целый день до самой ночи, в морозную погоду, на ледяном ветру, без еды протрясшись в телеге, они подъехали к каким-то темным водам, стремительным и глубоким, как это бывает после обильных дождей. Слуга, везший его, упустил из внимания, что слишком близко подъехал к обрыву. Телега перевернулась, Служитель выпал из нее, свалился в воду и остался лежать на спине. Вслед за ним рухнула телега и накрыла его, так что он, оставаясь в воде, не мог повернуться ни туда, ни сюда и не мог оказать себе помощи. Так телегу и человека понесло, против воли, далеко вниз по течению к мельнице. Слуга и прочие люди бросились к мельнице, попрыгали в воду, обхватили его и уже хотели было вытаскивать. Но тяжелая телега лежала на нем и топила его. Телегу с немалым трудом отвалили, и его, до нитки промокшего, извлекли на берег. Но когда он оказался на берегу, его одежда заледенела на морозе. Он дрожал от холода, так что у него лязгали зубы. Так-то, страдая, он тихо стоял довольно долгое время и, возведя очи к Богу, изрек: «Увы, Боже, что же мне делать и что мне предпринять? Скоро уж ночь, а вокруг нет ни городка, ни деревни, где я бы смог обогреться и утолить голод. Что же мне, умереть? То будет жалкая смерть!» Оглядевшись по сторонам и узрев где-то вдали на горе небольшой хуторок, он, сырой и продрогший, стал взбираться на гору. За этим делом его застала ночь. Он обошел весь хутор, ради Бога прося о ночлеге, но его гнали прочь от домов, никто не хотел над ним сжалиться. Мороз и хлопоты потрясли сердце Служителя, его охватил страх за свою жизнь, и он громким гласом взмолился к Богу: «Господи, Господи, лучше бы Ты дал мне захлебнуться, и все было бы уже позади! Лучше уж так, чем на этой улице умереть от мороза!» Сию жалобу услыхал какой-то крестьянин, который перед тем прогнал его прочь. Он над ним сжалился и, взяв его под руку, проводил в свой дом. Там Служитель и провел ночь, скорбя и стеная.

Глава XXVIII

О недолгой передышке от страданий, однажды посланной ему Богом

Бог приучил Служителя вот к чему: когда одно страдание уходило, его тотчас сменяло иное. Так Бог играл с ним без перерыва. И лишь однажды Он позволил ему ходить праздным, впрочем, сие продолжалось недолго.

В это-то праздное время он пришел в один женский монастырь, и духовные чада спросили его, как он поживает. Он отвечал: «Боюсь, что теперь дела мои плохи, и вот почему: вот уж пошла четвертая неделя, как ни моему телу, ни моей чести никто не наносит вреда. И это вопреки тому, к чему я привык. Боюсь, как бы Бог обо мне не забыл». Когда он недолгое время просидел с ними подле окошка[143], явился один брат из Ордена и, вызвав его, сказал ему так: «Давеча я был в некоем замке, и его господин о вас спрашивал, где вы находитесь, — и спрашивал в страшном гневе. Он поднял руку и поклялся пред людьми, что, где б ни нашел, проткнет вас мечом. Не иначе поступили некоторые жестоковыйные воины из его ближайших друзей. Поэтому они уже разыскивали вас в разных обителях, дабы исполнить на вас свою недобрую волю. Я предостерег вас, чтобы вы береглись, коль вам дорога ваша жизнь». Сказанное привело Служителя в ужас, и он сказал брату: «Мне хотелось бы знать, чем я заслужил смерть». Брат отвечал: «Этому господину сказали, что вы обратили его дочь, как и многих прочих людей, в особую жизнь, которая именуется “дух”, а также что те, кто придерживается сего образа жизни, называются “духовниками” и “духовницами”[144]. Ему сообщили, что это самые беспутные люди из всех, что живут на земле. Более того, там был еще один отступник, сей сказал про вас так: “Он похитил у меня возлюбленную. Теперь она носит вуаль и даже не хочет взглянуть на меня, а желает глядеть только внутрь себя самое. Он за это поплатится”». Дослушав эту историю, Служитель воскликнул: «Хвала Богу!» — и, поспешив к окошку, сказал своим дочерям: «Да пребудет с вами всякое благо, дети мои! Бог вспомнил обо мне, Он не забыл про меня», и поведал им сию скорбную новость о том, как за благодеяние ему хотят воздать злом.

Глава XXIX

О любовных счетах, которые он как-то раз сводил с Богом

В это самое многострадальное время и в том самом месте, где Служитель тогда проживал — посещал ли он порою больницу, чтобы дать покой своему хворому телу, или по своему обыкновению молча сидел за столом, — ему весьма досаждали насмешки и неразумные словеса. Они причиняли ему поначалу великую боль, и он сам у себя вызывал столь сильную жалость, что зачастую у него по щекам струились горючие слезы, и слезы лились ему в рот вместе с пищей или питьем. И тогда он в молчании возводил очи к Богу и говорил с глубоким вздохом: «Ах, Боже, неужели Тебе не довольно тех тягот, что я испытываю денно и нощно? Неужели и моей скромной трапезе смешаться с великою горечью?» Сие случалось с ним не сказать, чтобы редко.

Однажды, выйдя из-за стола, Служитель уже не мог более сдержаться. Он отправился в свое уединенное убежище[145] и взмолился Богу: «Увы, Боже любезный и Господь целого мира, будь милостив и добр ко мне, несчастному человеку, ибо ныне я стану с Тобою считаться и не сумею сего избежать. Как истинно то, что по причине Своего сугубого величия Ты никому не должен и ничего не обязан, так истинно то, что Ты — и сие, ввиду непомерной благости, подобает Тебе — позволяешь по Своей благодати остудиться Тобою полному сердцу, оно же не имеет никого другого, кроме Тебя, кому бы пожаловаться и кто бы утешил его. Господи, взываю к Тебе, перед Кем ничего не сокрыто: вот, от чрева моей матери это со мною, что всю мою жизнь я имею мягкое сердце. Ведь я никогда не взирал ни на единого человека, будь он в горести или в печали, чтобы от всего сердца ему не сочувствовать, да и никогда не мог слушать того, что может опечалить какого-нибудь человека, говорят ли ему это в глаза или у него за спиной. Пусть все мои товарищи признают и подтвердят: от меня едва ли можно было услышать хотя бы единое слово, которым я порицал бы поступки моих братьев либо прочих людей, перед прелатом ли или кем-то другим. Нет, но сделанное всеми людьми я возводил к лучшему, насколько только умел. Там, где этого нельзя было сделать, я молчал либо бежал, чтобы ничего не услышать. Я выказывал сугубое расположение к людям, чья честь была опорочена, из сочувствия к ним, дабы их честь наилучшим образом была восстановлена. Меня называли верным отцом всех бедняков, и я был особым другом всех Божьих друзей. Те люди, что являлись ко мне скорбными и озабоченными, получали от меня наставления и уходили от меня радостными и утешенными. С плачущими я плакал, печалился с опечаленными[146], пока не избавлял их по-матерински от скорби. Ни один человек не приносил мне такого несчастья, чтобы — после того, как он взглянул на меня и по-доброму мне улыбнулся, — все не было предано мною забвению ради имени Божьего, как будто бы того никогда не случалось. Господи, о людях я теперь не хочу говорить, ибо даже изъяны и скорби всех зверушек, пташек и [прочих] Божьих твореньиц, которых я видел и слышал, мне так ранили сердце, что я просил верховного милосердного Бога, чтобы Он им оказал помощь. И все, живущее в мире, обретало от меня милость и благодать. Ах, и Ты, милостивый Господи, попускаешь иным — о них глаголет возлюбленный Павел, именуя их своими ложными братьями[147], — чтобы они, вот в чем моя жалоба, изъявили на мне свою великую ярость, о чем Ты, Господи, конечно же ведаешь и что, воистину, очевидно. Ах, любезный Господи, воззри на сие и вознагради меня за сие Собою Самим».

После того, как Он довольно долго остужал [в беседе] с Богом свое сердце и наконец вошел в тихий покой, вот что ему воссияло от Бога: «Твое детское сведение счетов, которое ты устроил со Мной, проистекает из того, что ты не всегда одинаково воспринимаешь слово и образ [жизни] страждущего Христа. Знай же, что Богу недостаточно твоего доброго сердца, Он хочет от тебя большего. Ему хочется не только того, чтобы, будучи тягостно оскорблен чьим-то словом и делом, ты переносил это с терпением. Тебе нужно столь полно умереть для себя самого, чтобы ты не мог даже уснуть, прежде чем не сходишь к обидчику и утишишь, насколько возможно, его гневливое сердце сладкими и смиренными словами и жестами, ибо столь кротким миролюбием ты отымешь у него как меч, так и нож, лишив его всякой силы в его плутовстве. Смотри, не это ли — тот старый, совершенный путь, каковому любезный Христос обучал Своих апостолов, сказав: “Вот, посылаю вас, как агнцев средь волков”?»[148] Когда Служитель пришел в себя самого, то сие наставление совершенству показалось ему чрезмерно тяжелым. Ему было тягостно думать о нем, но еще тяжелей ему следовать. Но все-таки он встал на сей путь и начал ему обучаться.

Спустя недолгое время случилось, что вот был у него некий брат из мирян, и тот говорил с ним очень заносчиво и хулил его пред другими. Служитель терпеливо молчал, надеясь, что на том дело и кончится. Но изнутри его стал увещать некий голос, что он должен сделать лучше того. Когда наступил вечер и тот самый брат ел в больнице, Служитель отправился к ней и встал перед входом, ожидая, когда тот брат выйдет. Когда же сей вышел, Служитель пал перед ним на колени и изрек со слезами смирения: «Эй, любезный добродетельный отче, воздайте честь Богу на мне, окаянном, и если я чем-нибудь вас опечалил, ради Бога, простите то мне». Брат тихо стоял и с удивлением смотрел на Служителя и [наконец] со слезами в голосе произнес: «Ах, что вы делаете? Вы никогда не причиняли мне зла, так же мало, как и другим. Это я в заносчивости вас весьма огорчил своими словами. Простите мне, молю вас». И так-то сердце его успокоилось и умиротворилось.

А в другой раз — тогда он сидел за столом в гостиничном корпусе — некий брат порицал его в очень резких словах. Тогда Служитель к нему обернулся и улыбнулся ему, словно бы тот одарил его какой-то редкостной драгоценностью. Брат был тем поражен, замолчав, он обратился к нему своим подобревшим лицом. И вот что он рассказывал в городе после застолья: «Сегодня за трапезой я был прямо-таки посрамлен, да так, как никогда еще в жизни. Я наговорил за столом Служителю дерзостей, а он весьма сладостно обернулся ко мне, так что я покраснел от стыда. Эта картина будет для меня хорошей наукой».

Глава XXX

Как однажды, по причине страданий, он был близок к смерти

Однажды случилось, что как-то ночью — он только очнулся от сна — некий голос начал читать в нем псалом о страстях нашего Господа: «Deus, Deus meus, respice in me»[149][150]. Сей псалом читал страждущий Христос, когда в скорби Своей, вися на кресте[151], был оставлен небесным Отцом и всяким человеком. Воспрянув от сна, Служитель испугался сего пронзительного зова и ужаснулся ему. Обратившись к кресту, он воскликнул и с горькими слезами сказал Ему так: «О, Господь мой и Бог мой, коль мне предстоит и если я должен снова вместе с Тобою претерпеть новое распятие, то почти на мне, бедном, Твою чистую, непорочную смерть, будь вместе со мной и помоги мне перенести всю мою скорбь». А когда сей крест выпал ему наяву, каким прежде явился в видении, у него начали постоянно расти и день ото дня умножаться тяжкие скорби, о которых здесь невозможно даже поведать, и наконец они стали столь велики и так сильно угнетали несчастного, что едва не довели его до могилы. Как-то вечером, будучи вне монастыря, он прилег отдохнуть на свое ложе, и на него навалилось такое бессилие, что ему показалось, что от сей немощи силы его вовсе иссякнут и он, несомненно, умрет. Он лежал так тихо, что в его теле не колыхалась ни единая вена. Когда сие увидел преданный и добросердечный человек (который его опекал и которого он некогда с великим трудом приобрел для Бога), то он подбежал к нему с воплями и стенаниями и прильнул к его сердцу, чтобы понять, теплится ли в нем еще жизнь. Но оно было недвижимо и билось не сильнее, чем у мертвеца. Тогда этот человек в глубоком отчаянии пал на колени, по щекам у него текли слезы, и он начал горько сетовать, говоря: «О Боже, сие благородное сердце, что Тебя, возлюбленного Бога, с такой любовью и столь многие дни носило в себе и во всех странах возвещало о Тебе с ликованием устным словом, а также в писаниях на утешение иным неприкаянным людям — как же оно остановилось нынешней ночью? О, сколь ужасная весть, что сему благородному сердцу придется успокоиться и больше не биться Богу во славу и многим людям на радость!» С этой жалобой, исполненной скорбью, с источающими слезы очами он склонился к нему и прильнул к его сердцу, устам и рукам — узнать, жив ли Служитель или же помер. Никакого движения. Лицо у него поблекло, рот почернел, и не видать никаких признаков жизни, как у покойника, возлежащего на смертном одре. И сие продолжалось так долго, что тем временем можно было пройти добрую милю пути.

Предметом [созерцания] его духа[152], покуда он лежал бездыханным, было не что иное, как Бог и Божество, Истинное и Истина — в соответствии с вечным витающим друг в друге единством[153]. И так получилось, что, прежде чем начать так быстро утрачивать силы и исходить из себя, он стал в самом себе доверительно и любовно беседовать с Богом, и говорить [Ему] так: «Ах, Вечная Премудрость, Твоя глубокая бездонность[154] сокрыта от всякой твари. Я, Твой бедный Служитель, вполне сознаю, что нынче наступил мой конец. На сие указуют мои иссякшие силы. И вот, отправляясь в последний мой путь, говорю я с Тобой, могущественный Господи, Тебе же никто не сумеет солгать и Тебя никто не обманет, ведь Тебе открыта всякая вещь, и Ты один ведаешь, как обстоят дела между Тобою и мной. Поэтому я взыскую Твоей благодати, праведный небесный Отец. И там, где хотя бы однажды я исторгнулся в неподобие, за пределы высочайшей Истины, — ах, Боже, я сокрушаюсь об этом, раскаиваюсь от всего сердца и умоляю Тебя, чтобы Ты стер сие драгоценной кровью Своей: по Твоей благодати и в соответствии с моею нуждой. Вспомни, что во все мои дни я, как только умел, хвалой возвышал и прославлял чистую невинную кровь. И на моем последнем пути пусть омоет она все мои прегрешения. Эй, требую я, все святые, преклоните колена, особенно мой блаженный государь святой Николай! Возденьте руки горе и помогите мне вымолить у Господа благую кончину! Ах, пречистая, нежная, милостивая Матерь Мария, простри ко мне ныне руку свою и в час моей смерти восприми душу мою под свой благодатный покров, ибо Ты — моего сердца утеха и радость, ах, Госпожа и Маги моя! “In manus tuas commendo spiritum meum[155][156], в руки, благодатные руки твои, предаю я дух мой нынешней ночью”. Эй, милые ангелы, вспомните, как часто во мне смеялось сердце мое во все мои дни, едва мне доводилось услышать, как вас называют по имени, и сколь часто вы в моих бедах доставляли мне небесную радость и хранили меня от врагов! Эй, тонкие духи, ныне ступайте ко мне, в моей последней нужде мне нужна ваша помощь! Помогите же мне и защитите меня от грозного взгляда злых духов, моих супостатов! Ах, небесный Господь, восхваляю Тебя, Ты даровал мне на смертном одре воистину добрый конец, в ясной памяти и твердом уме, и я, безо всякого сомнения и страха, отхожу из здешних пределов в цельной вере Христовой, прощая всем тем, кто мне причинил зло, подобно тому, как и Ты простил на кресте тех людей, что Тебя предали смерти. Господи, божественное тело Твое, которому я приобщился сегодня во время обедни, — как бы болен я ни был, пусть оно мне, Господи, будет защитником и проводником к Твоему Божьему лику. И последняя просьба моя, с нею же я обращаюсь перед самым концом, — она, милостивый Владыка Царства Небесного, о моих любезных чадах духовных, доверчиво прильнувших ко мне, в особом послушании или в исповедании мне, в сей юдоли печалей. Ах, милосердный Христе, подобно тому, как Ты перед самой кончиной поручил Своих любимых апостолов Своему Отцу в небесах, пусть и мои духовные чада будут Тебе вручены в той же самой любви, да подашь также и им добрую святую кончину[157]. Ныне я полностью покидаю всякую тварь и обращаюсь к обнаженному Божеству, в первоисток вечного блаженства».

Говоря внутри себя самого сие и весьма многое подобное этому, вышел он из себя самого и впал в бессилие, о котором здесь было сказано. Однако после того, как он и прочие люди уже было подумали, что он испустил дух, Служитель вернулся в себя, начало биться умершее сердце и поправляться хворые члены, и он выздоровел, так что оставался живым, как и прежде.

Глава XXXI

Как человеку надлежит возводить в виде хвалы свое страдание к Богу

Вспомнив однажды об оном долгом борении, проникнув глубоким взором в него и усмотрев в нем тайное Божие чудо, несчастный Служитель обратился во внутреннем воздыхании к Богу и сказал Ему так: «О милостивый Господи, сии упомянутые прежде страдания выглядят со стороны подобно острым шипам, пронзающим кости и плоть. Посему позволь, любезный Владыка, произрасти из сих острых шипов сладким плодам доброго научения, чтобы усердному человеку тем терпеливей можно было страдать и тем верней возводить наше страдание в Божью хвалу».