Помоги проекту - поделись книгой:
Генрих Сузо
Exemplar
Издание подготовил
М.Ю. РЕУТИН
Ульмская школа. Ок. 1500 г. Фрагмент композиции «Родословная обители братьев-проповедников в Ульме» (Dominikanerstammbaum des Ulmer Predigerklosters). Собрание замка Лихтенштайн (г. Хонау, Баден-Вюртемберг).
Г. Сузо изображен в доминиканском облачении, держащим в правой руке терновый венец, на груди — монограмма «IHS» (лат. Iesus hominum salvator — Иисус, Спаситель человеков, либо нем. Jesus Heiland Seligmacher — Господь Иисус Спаситель).
EXEMPLAR
СИЕ ЕСТЬ PROLOGUS, СИРЕЧЬ ПРЕДИСЛОВИЕ К ЭТОЙ КНИГЕ
В сем экземпляре записаны четыре добрые книжицы[1]. Первая повсеместно с помощью образов повествует о новоначальной жизни, позволяя под их покровом узнать, в каком порядке правильно подвизающимся людям следует направить своего внешнего и внутреннего человека к наилюбезнейшей Божией воле. И поскольку благие деяния, вне всякого сомнения, как-то скорей вразумляют и воистину возвышают у людей их сердца, чем одни только слова, книжица сия прежде всего наглядным образом сообщает о многих священных делах, происшедших в действительности. Она рассказывает о возрастающем человеке, который путем отречений, страданий и упражнений должен был предпринять прорыв сквозь свое неизбывное скотство к достохвальнейшей святости. Ибо встречаются люди, которые в помыслах и желаниях тщатся добиться наивысшего и наилучшего, но им недостает различения[2], из-за чего они сбиваются с пути и бывают обмануты. Посему оная книжица указует на множество способов доброго различения[3] истинной и ложной духовности и научает, как надлежит в правильной упорядоченности достигать чистой истины блаженной, совершенной жизни[4].
Другая книжица есть общее наставление. И толкует она о созерцании страстей нашего Господа, а равно о том, как следует научиться жить в своем сокровенном, блаженно умирать и подобному. Поскольку эта самая книжица и еще несколько книг служителя Вечной Премудрости были уже давно неправильно списаны в дальних и ближних краях неумелыми переписчиками и переписчицами, так что каждый прибавлял к ним или изымал из них нечто по своему усмотрению, то он те книги свел воедино и как следует выправил, чтобы можно было сыскать пригодный экземпляр в том виде, в каком они ему изначально были явлены Богом.
Третья книжка называется «Книжицей Истины», и цель ее такова. По той причине, что в наши времена некоторые неученые, хотя и разумные люди, неправильно, сообразно своему собственному и нетвердому основанию, восприняли от учителей возвышенные мысли Священного Писания и так же, а не как учит Писание, стали их излагать на бумаге, то сия книга таковым людям указывает, руководствуясь оными высокими мыслями и в правильном различении[5], на верный путь и простую Истину, которая, по христианскому толкованию, подразумевается в Священном Писании Богом.
Четвертая книжка, — она называется «Книжицей писем», которую также собрала его духовная дочь[6] из всех тех посланий, что он отправил ей и своим прочим чадам духовным, и из них сделала книгу, — из нее он извлек часть писем и сократил ее так, как найдут далее. Цель сей краткой книжечки заключается в том, чтобы дать отдохновение и облегчение отрешенному духу[7]. А картинки небесных вещей, которые здесь предшествуют и последуют, нужны для того, чтобы божественный человек, в исхождении чувств и вхождении разума, во всякое время мог найти нечто такое, что бы его действенно извлекло из сего лживого, долу влекущего мира к возлюбленному Богу.
Также следует знать: листы сей первой книги, исполненной опытным знанием[8], многие годы лежали под спудом и дожидались смерти Служителя, ибо при жизни своей он, воистину, не хотел в них открыться ни одному человеку. Но потом его разумение в нем изрекло, что в сии времена, судя по нынешнему продвижению нисходящего человечества, было бы лучше и надежней, чтобы оная книга по произволению Божьему была открыта начальствующим над ним, покуда он жив и может успешней, чем после кончины, защититься по каждому пункту сего истинного изложения. Сие — на тот случай, если иные неразумные люди, речам коих даже не стоит внимать, неправедным образом вынесут о книге превратное суждение, не желая при этом взирать на его благое намерение и будучи сами по себе не способны уразуметь, вследствие присущей им грубости, ничего лучшего. Ибо вполне может статься, что после его смерти книга сия попадет в руки людей нерадивых и безблагодатных, и они не ударят пальцем о палец, чтобы передать ее людям, взыскующим Божьей хвалы. И не нужная никому, она исчезнет. Может случиться и так, что сперва она окажется у слепых на познание и недобрых сердцем людей, и они, по причине своего пагубного недоброжелательства, не дадут ей ходу, как это уже бывало не раз. Вот почему потщился он силою Божьей и извлек из той книги все важнейшие рассуждения и превознесенные предметы, которые в ней находились, и сперва передал их для прочтения одному возвышенному учителю. Сей был весьма одарен Богом благодатными добродетелями и в учености Божьей был проверенным мастером. К тому же в Ордене проповедников он был могущественным прелатом немецких земель, и звали его мастером Варфоломеем[9]. Ему он смиренно передал избранное, тот оное прочитал в совершенном сочувствии своего сердца и разума, сказав, что всем благонамеренным людям сие — словно тайная сладостная сердцевина Священного Писания. Но когда, немного спустя, к этому было приложено общее наставление, дабы всякому человеку отыскать здесь свое, и Служитель собирался все передать мастеру, милостивый Бог забрал того из дольнего мира. Узнав, что мастер преставился, он весьма опечалился, ибо не знал, что ему со всем этим делать, и обратился с великим усердием к Вечной Премудрости и умолял ее, чтобы в том деле она ему указала на лучшее. И вот, уж не знаю когда, он был услышан, и упомянутый мастер предстал перед ним в некоем светоносном видении и дал ему знать, что есть благое произволение Божье на то, чтобы его книга была отдана всем людям доброго сердца, ибо сии дожидались ее в правильном устроении разума и со страстным желанием.
Посему, если кто-либо возымеет желание сделаться добрым, блаженным человеком и захочет стяжать особое доверие Божье или если кого-то Бог посетил тяжким страданием, как Он имеет обыкновение поступать со Своими избранными друзьями, то тому сия книга станет отрадным подспорьем. Она также даст людям доброго сердца ясное, как свет, указание к божественной истине, а разумным людям — правильный путь к наивысшему блаженству.
ЖИЗНЬ СУЗО
Часть I
Здесь начинается первая часть сей книги, которая называется Сузо
В немецкой земле жил некий брат-проповедник, по рождению шваб, да будет начертано имя его в книге жизни![10] У него было желание — стать и называться служителем Вечной Премудрости. Он свел дружбу с одной святой, просветленной особой, которая в этом мире была человеком убогим и страждущим[11]. Сия особа его умоляла, чтобы он поведал ей что-нибудь о страдании из пережитого им, из чего ее страдающее сердце могло бы почерпнуть силы. Оной просьбой она ему докучала долгое время. Когда он к ней приходил, то она из него извлекала при помощи доверительных вопросов, как он начал свою духовную жизнь, как в ней преуспел, а также некоторые его упражнения, которым он предавался, и страдания, которые пережил. Об этом поведал он ей в божественной сокровенности. Поскольку в оном получала она утешение и руководство, то все записывала — себе и прочим людям в помощь. Сие она делала тайно, так что ему о том ничего не было ведомо. Несколько позже он узнал о том духовном воровстве и укорил ее за него, и она должна была ему это отдать. Он сие взял и предал огню все, что у него тогда было. Когда у него появилась другая часть, он задумал поступить с ней тем же образом, но ему было сие возбранено небесным знамением, посланным от Бога, которое оному воспрепятствовало. И вот, прочее осталось не сожженным, как она по большей части записала своей собственной рукой. Кое-что из доброго наставления было им добавлено от ее лица после ее кончины.
Начало духовной жизни Служителя выпало на время, когда он был на восемнадцатом году. Тогда он уже пять лет носил духовное облачение, но дух его оставался несобранным. Если Бог его сохранит, так мнилось ему, хотя бы от великих пороков, которые могли повредить доброй славе о нем, то в этом, впрочем, очень обычном, ничего плохого не будет. Он был, однако, храним Богом в том, что обретал в себе некое недовольство, когда обращался к вещам, каковые были для него вожделенны. Ему казалось, что есть что-то иное, в чем его смятенное сердце должно успокоиться, и в таком беспокойстве ему было тягостно. Его все время что-то терзало, но помочь себе он не умел, пока милостивый Бог его от того не избавил посредством стремительного обращения. Бывшие с ним удивлялись из-за разительных перемен, которые с ним приключились. Один говорил одно, другой же — другое, но как было то, того не ведал никто, ибо то был сокровенный, исполненный света Божий призыв. Сей-то и соделал быстро оное отвращение [от всего сотворенного].
Гравюра. Вторая половина XV века. Германский национальный музей (г. Нюрнберг), гравюра № 81.
На переднем плане изображен Г. Сузо. Он стоит под розовым деревом. С дерева Младенец Иисус бросает в Г. Сузо розы, символизирующие его прошлые, настоящие и будущие страдания. В правом верхнем углу поясное изображение Вечной Премудрости, в нижнем углу — собаки с тряпкой для ног. Напротив снизу виден рыцарский щит. Слова под изображением гласят:
Глава I
О первых борениях новоначального человека
Когда произошло сие впечатление от Бога, в нем поднялись некие возражения, коими враг его спасения хотел его обмануть. А были они таковы. Внутреннее устремление, возникшее у него от Бога, требовало от него полного отречения от всего, что могло бы привнести для него то или иное препятствие[12]. Сему противостояло возражение со стороны такой пронзительной мысли: «Поразмысли получше, это нетрудно начать, но трудно исполнить». Внутренний зов требовал Божией силы и помощи, а противоположный зов полагал, что нет-де сомнения в могуществе Божием, однако сомнительно, захочет ли Он. Ему было также достоверно известно — ибо милостивый Бог подтвердил сие Своим благим обетованием из Своих божественных уст, — что Он воистину поможет всем тем, кто подвизается во имя Его. Едва в этом споре возобладала в нем благодать, как тотчас явилась и враждебная мысль в дружеском облике, советуя вот что: «Очень даже может быть, что тебе стоит исправиться, но не стоит слишком упорствовать. Приступай умеренно, чтобы это исполнить. Кушай да пей поплотней и себя ублажай, но при том опасайся грехов. Будь в самом себе сколь угодно благим, однако так умеренно, чтобы никто со стороны не боялся тебя, по слову людей: сердце — хорошее, тогда и все — хорошо. Ты можешь быть в обращении с другими очень веселым, — и все-таки быть благим человеком. Прочие люди тоже надеются оказаться на небе, но они не ведут столь строгую жизнь». Этим и подобным он был весьма досаждаем. Но сии лживые увещания опровергла в нем Вечная Премудрость. Она говорила: «Кто пожелает скользкую рыбу, которая называется угорь, удержать за хвост и кто захочет с ленивой умеренностью начать святую жизнь, тот будет обманут ими обеими. Ибо что он надеялся иметь, то от него убежало. Кто хочет превозмочь изнеженное, строптивое тело с помощью неги, тому недостает доброго рассуждения. Кто желает обладать миром и все же полностью отдать себя на служение Богу, тот собрался подвизаться в невозможных делах и извратить само учение Божие. Посему, если ты уступишь себе, то отступи от того, что затеял». В таком борении обретался он уж не знаю как долго. Наконец обрел он в себе мужество и решительно отрекся от [тварных] вещей.
Вскоре его необузданный норов отчасти был умерщвлен благодаря тому воздержанию, которым он отстранился от никчемного общества [своих товарищей]. Порой естество одолевало его, так что он шел к ним ради облегчения сердца. И обычно случалось, что шел он к ним радостным, а возвращался печальным, ибо разговоры и провождение времени, коим они предавались, ему были невеселы, его же для них были несносны. И время от времени, когда он к ним приходил, они приставали к нему с такими словами. Один говорил: «Что за странный путь избрал ты себе?» Другой говорил: «Обыкновенная жизнь была бы надежней». Третий говорил: «Добром это не кончится». И передавали его каждый друг другу [на посмеяние]. Он же молчал, словно немой, помышляя в себе: «Увы, Боже милостивый! Нет ничего лучше, как только бежать. Если бы ты не слышал сейчас этих речей, они бы не повредили тебе». Одно было для него горестной мукой — то, что он никого не имел, кому мог бы поведать о своем горе, кто искал того же и тем же самым образом, как провозглашено было ему. И вот, ходил он страждущий и безутешный, и великим понуждением отрицался себя, пока на долю его не выпало великого услаждения.
Раскрашенная гравюра по дереву, Ульм, между 1475—1480 гг.
Ср. с предыдущей иллюстрацией.
Глава II
О сверхъестественном восхищении, которое с ним приключилось
В самом начале один раз случилось, что в день святой Агнессы[13] он отправился в храм, — братия уже отобедала. Он был там один и стоял среди нижних сидений правого хора[14]. В то самое время он был особенно угнетен тяжким страданием, которое на него навалилось. И вот, когда он стоял безутешный и никого не было с ним и не было подле него, душа его оказалась восхищена, он не знал, в теле или вне тела[15]. И тут увидел он и услышал, что никакой язык не способен изречь. Оно было бесформенно и без-образно и все же несло в себе дружелюбную радость всякой формы и всякого образа. [Его] сердце алкало и все же было вдоволь насыщено, ум весел и очень подвижен, желания у него улеглись и стремленья погасли. Оцепенев, он застыл в исполненном света сиянии и в нем обрел забвение себя самого и всяких вещей. Был ли то день, была ли то ночь, того он не ведал; то была разверзшаяся сладостность вечной жизни, данная его ощущению, недвижимая, тихая. Потом, придя в себя, он изрек: «Если сие не Царство Небесное, тогда я не знаю, что такое Небесное Царство. Ибо никакое страдание, которое может быть названо словом, не способно заслужить той радости, которой человеку предстоит обладать вечно». Оный всесильный порыв длился час, а может быть, и половину того. Оставалась ли душа в теле или была из тела исторгнута, было ему не известно. Когда он вернулся в себя, с ним во всех отношениях было как с человеком, что возвратился из другого мира. На какой-то краткий миг его телу стало так скверно, что он и не думал, что человек, если он, конечно, не при смерти, может испытать столько боли за столь малое время. В себя он пришел с бездонным стоном, и тело его, вопреки его воле, обмякнув, осело на пол, словно у человека, который от бессилия валится в обморок. Он воскликнул в себе и издал глубокий стон внутри себя самого и сказал: «Увы, Боже, где был я, где я теперь?» И изрек: «Ах, сердечное Благо, сей час никогда не уйдет из моего сердца». И он, вместе с [о своим] телом, пошел, и внешним образом в нем никто ничего не увидел и не заметил. Но душа его и его разум внутри себя были исполнены небесного чуда, небесные отблески вспыхивали снова и снова в его сокровеннейших недрах. И с ним было, словно он парил в воздухе, силы его души были полны сладостным запахом неба — словно из баночки вытряхнули добрый электуарий[16], а баночка тем не менее сохранила его аромат. Сей небесный аромат оставался с ним после того долгое время и сообщал ему небесное томленье по Богу.
Глава III
Как он вступил в духовный брак с Вечной Премудростью
Направление, в котором после этого жизнь его продвигалась долгое время посредством внутренних упражнений, заключалось в неизменном усердии к прилежному приятию [Бога] в любовном единении с Вечной Премудростью. А как тому было некогда положено начало, можно увидеть в его «Книжице Премудрости» на немецком и на латыни[17], ее же через него соделал Бог.
От юности он имел любвеобильное сердце. И вот Вечная Премудрость представляется в Священном Писании так умилительно, словно какая-нибудь очаровательная возлюбленная. Она изысканно себя украшает, чтобы быть всем мужчинам по нраву, и нежно вещает в женском обличье, дабы склонить к себе все сердца. Иногда Она повествует о том, сколь лживы другие любовницы, но сколь любезна и постоянна Она. Этим и было вызвано расположение его юного духа, и с ним по Ее милости приключилось будто с дикими лесными зверями — их пантера привлекает к себе, издавая свой сладостный запах[18]. Оный прельстительный облик Она принимала весьма часто, пользуясь им вместе с любовной приманкой к Своей духовной любви, особенно в книгах, именуемых книгами Премудрости[19]. Когда их читали за трапезой и он слышал в том, что читают, о таковом любовном ухаживании, ему становилось на сердце хорошо. А потом у него начиналась тоска, и он принимался размышлять в своем разуме, богатом любовью: «Тебе надобно попытать свое счастье, не станет ли сия возвышенная Возлюбленная твоею любовницей (о ней же, я слышал, рассказывают великие чудеса), ибо твое юное и необузданное сердце больше не может оставаться без горячей любви». В таких образах он воспринимал Ее часто, и Она стала ему дорога и очень понравилась в сердце и в разуме.
Сие случилось, когда как-то утром он опять сидел за столом, а Она его призывала в образе Соломона и говорила: «Audi, fili mi, слушай, чадо мое, наставление отца твоего! Хочешь ли послужить высокой любви, тогда избери милой возлюбленной нежную Мудрость, ибо взыскующим Ее она подает молодость и добродетель, благородство и изобилие, честь и превосходство, великую власть и вечное имя. Она удостаивает его любви и наставляет в учтивости, готовит хвалу пред людьми и славу в толпах народа, Она делает его дорогим и угодным Богу и человекам. Чрез Нее основано царство земное, утверждены небеса и разверзлись глубины. Кто Ею обладает, тот пойдет безопасно, спокойно поспит и поживет без забот»[20]. Едва он услышал, как перед ним читают оные прекрасные речи, его тоскующее сердце тотчас помыслило: «Увы, вот какова эта Возлюбленная! Если бы Она стала моею, то я, воистину, был бы наставлен!» Это размышление отогнали чуждые образы, и он подумал в себе: «Любить ли мне то, чего я никогда не видал и не знаю, что оно? Лучше полная пригоршня, но в обладании, чем полный дом, но лишь в ожидании. Кто высоко строит и страстно любит, тот порой несыто обедает. Сию возвышенную Госпожу было бы не худо иметь возлюбленной, если бы Она Своим служителям позволяла ублажать и баловать плоть, но Она говорит: “Добрая еда, крепкое вино и длительный сон — для кого сие важно, тот для себя никогда не добьется любви от Премудрости”[21]. Когда, да и какому слуге был предоставлен столь жестокий выбор?» На сие возражал божественный помысел: «Любви, издревле и по праву, полагается страдать. Не бывает поклонника, если он не страдалец, и любовника, чтобы не быть ему мучеником. Вот почему не будет несправедливым, что того, кто столь возвышенно любит, ожидает нечто превратное. Вспомни обо всех тех несчастьях и бедствиях, которые приходится претерпеть светским любовникам, хотят они того или нет». Таким и подобными ему увещаниями был он впоследствии весьма укрепляем в продвижении к цели. И подобное случалось с ним часто. Иногда он имел добрую волю, а порой предавал свое сердце преходящей любви. Ища там и здесь, он всегда находил нечто такое, чему прекословил весь порыв его сердца и от чего он впоследствии отстранялся.
Однажды за трапезой ему прочли о Премудрости нечто такое, от чего его сердце пришло в сильное замешательство. Она говорила: «Подобно тому, как цветет прекрасный розовый куст, невозбранно курится возвышенный фимиам и благоухает несмешанный бальзам, такова и Я — цветущая, благоухающая, несмешанная Возлюбленная, лишенная досады и горечи, в бездонной любовной сладостности[22]. У всех же прочих любовниц сладкие словеса и горькая расплата; их сердца — силки смерти, их руки — оковы, речи их — сладостный яд, их обхожденье — бесчестие»[23]. Он подумал: «Увы, как это верно!» — и радостно промолвил в себе самом: «Воистину, так тому и бывать, пусть Она будет моею возлюбленной, а я Ей служителем!» И подумал: «Ах, Боже, хотя б только раз мне увидеть Любимую, хотя бы раз промолвить к Ней слово! О, какова же Возлюбленная из себя, коль скоро Она скрывает в себе столь много достохвальных вещей? Бог ли это иль человек, жена или муж, откровение или наука, или что-то еще?» И покуда он тщился внутренним взором, насколько мог, Ее разглядеть в приводимых речениях Писания, Она ему явилась Сама вот в каком образе: Она парила на троне высоко над ним в окружении облаков; подобно Звезде утра, сверкала и сияла, как игривое Солнце. Короной Ее была вечность, Ее одеянием — блаженство, словом Ее была сладостность, а Ее окружением — умиротворение всяческих вожделений. Она была далёко и близко, высоко и низко. Она всему соприсутствовала и была все-таки скрыта. Она позволяла с собою общаться, но никто Ее не был способен постичь. Она возносилась выше верхнего предела небес и касалась глубин бездны. Она мощно простиралась от края до края и благостно всем управляла. Только он думал, что пред ним прекрасная дева, как тотчас же находил пред собою горделивого юного барина. Порой Она выглядела как мудрая мастерица, а порой как расторопная полюбовница. Она к нему мило стиво обратилась, дружелюбно приветствовала и благосклонно сказала: «Praebe, fili mi, cor tuum mihi! Дай мне сердце твое, чадо мое!»[24] Он приклонился к Ее стопам и сердечно возблагодарил изнутри смиренного основания. Вот что с ним тогда приключилось, и большего не могло выпасть на долю его.
Потом, когда, по обыкновению, он обратился в помыслах к Той, Кого столь сильно возлюбил, у него появился сокровенный вопрос, и он спросил у своего взыскующего любви сердца: «Ах, сердце мое, посмотри, откуда проистекает любовь и всякая благосклонность? Откуда всякая нежность, красота, сердечная отрада, пленительность? Не приходит ли все из источающегося первоначала обнаженного Божества? Воспряньте, воспряньте же, сердце, разум и дух, в бесконечную бездну всех добрых вещей! Кто в этом сможет мне воспрепятствовать? Ах, ныне я Тебя обниму по влечению моего горящего сердца!» И вот в душе его запечатлелось как бы первобытное истечение всякого блага, в коем, духовно, он обрел все, что было прекрасного, пленительного, вожделенного; и все это присутствовало в нем неизреченным образом.
С тех пор у него появилось обыкновение: когда он слышал, как воспевают хвалы, звучит сладкострунная музыка, говорят или напевают о преходящей любви, его сердце и дух, взором, исполненным отрешенности, стремительно возводились к его страстно Любимой, от Нее же струится любовь всякого рода. Сколь часто Она бывала объята очами, рыдающими от любви, распростертым, лишенным дна сердцем и, объятая, с любовью запечатлена в его сердце, о том невозможно поведать. Из-за этого с ним зачастую случалось, словно вот какая-то мать, когда она, поддерживая под мышками своего грудничка, ставит его себе на колени — он же своею головкой и всеми движениями тельца тянется к ней, нежной и любящей, и уморительными гримасками обнаруживает радость своего сердца, — так и его сердце в некой охваченности чувствами нередко возносилось в теле его к отрадному присутствию Вечной Премудрости. И он в себе помышлял: «Ах, Господи, была бы мне в жены отдана Царица — тому бы душа моя сильно возрадовалась. Ах, ну а ныне Ты — повелительница моего сердца и подательница всяческой благодати! В Тебе у меня довольно богатств, да и власти, сколько мне хочется. Всего, чем обладает царство земное, того мне больше не надобно». Когда он так созерцал, становился лик его радостным, его очи — ласковыми, его сердце — ликующим, а все его чувства внутри воспевали вот что: «Super salutem, etc., превыше всякого счастья и всяческой красоты, Ты — моего сердца счастье и красота. Ибо счастье пришло мне вместе с Тобою, и всяким благом я обладаю с Тобой и в Тебе!»[25]
Глава IV
Как он начертал на сердце своем возлюбленное имя Иисусово
В то самое время в его душу было послано нечто вроде непомерного огня, что заставило воспылать его сердце в божественной любви. Как-то раз, испытав в себе оное и будучи весьма обуреваем люблением Божиим, он отправился в келью свою, свое тайное место, и, придя в любовное созерцание, вымолвил так: «Ах, Боже любезный, если бы сумел я придумать какой-нибудь любовный знак, что могло бы служить вечным знамением любви между мной и Тобой во свидетельство того, что я Твоего, а Ты моего сердца вечная любовь, ее же не сможет стереть никакое забвение». В сей пылкой решимости он отбросил спереди свой скапуляр[26] и приоткрыл свою грудь, взял в руку грифель и, воззрев на свое сердце, сказал: «Ах, Боже всесильный, дай мне нынче силу и власть исполнить мое пожелание, ибо ныне Тебе надлежит втечь в основание моего сердца». И он начал — проткнул грифелем плоть возле самого сердца и стал тыкать туда и сюда, сверху и снизу, пока не начертал на своем сердце имя «IHS». От острых уколов из его плоти пролилось много крови, и она побежала по телу вниз к чреву. Из-за пламенной любви ему было на это столь упоительно смотреть, что он почти не ощущал боли. Когда он сие совершил, то, израненный и истекающий кровью, взошел из кельи к решетке под распятье, и, преклонив колени, сказал: «Ей, Господи, единственная любовь моей души и сердца моего, воззри на великую страсть моего сердца! Господи, не могу и не умею запечатлеть Тебя глубже в себе. Умоляю Тебя, чтобы Ты сие завершил, запечатлев Себя еще глубже в основание моего сердца, и так начертал во мне святое имя Свое, чтобы ему никогда не уйти у меня из сердца». Так и ходил он, израненный любовью, долгое, очень долгое время и потом выздоровел, а имя «IHS» осталось, как он и желал, прямо на сердце. Ширина [его] букв была никак не меньше ширины расправленных стебельков, по высоте же были они как сустав у мизинца. Так-то он носил имя на сердце вплоть до своей смерти, и когда бы ни приходило сердце в движенье, тогда приходило в движенье и имя. Поначалу было оно очень заметно. Он носил его тайно, так что его не видел ни единый человек, кроме одного, друга его. Тому он показал имя в божественной сокровенности. А когда потом на его долю выпадало что-нибудь тяжкое, он взирал на сей знак любви, и тяжесть становилась для него несколько легче. В любовном ухаживании его душа порой говорила: «Господи, погляди-ка, любовники мира сего рисуют своих возлюбленных на одеждах. Ах, любовь моя, я же запечатлел Тебя свежей кровью своего сердечного сока»[27].
Однажды после заутрени, вернувшись с молитвы, он вошел в свою келью и, усевшись в свой стул, положил под голову вместо подушки книгу древних отцов[28]. Вдруг он погрузился в себя самого, и ему показалось, что вот как бы свет источается из его сердца. И он присмотрелся: тут на его сердце явился золотой крест, а в нем возвышенным образом врезаны многие драгоценные камни, и они прекрасно сияли. Тогда Служитель взял свою рясу и прижал ее к своему сердцу, желая скрыть источающийся яркий свет, чтобы никто не мог его увидать. Но прорывающиеся огоньки горели так ясно, что, как бы он их ни прятал, сие не скрывало мощной их красоты.
Глава V
О предвестии божественного утешения, им же Бог привлекает некоторых новичков
Когда, по своему обыкновению, он после заутрени пришел в свою капеллу и ради краткого отдыха уселся в свой стул — покой не был долгим и продолжался, покуда стража не возвестила о наступлении дня, — глаза у него устремились горе, он, пав на колени, приветствовал воссиявшую Утреннюю звезду, прекрасную Владычицу Царства Небесного, и подумал [в себе]: подобно тому, как летом малые пташки приветствуют ясный день и с весельем его принимают, так и он в радостном устремлении приветствует Подательницу света вечного дня. И он не просто вымолвил эти слова, а произнес их в душе тихим, сладостным тоном.
Однажды, в то же самое время, сидел он в покое, и тут он расслышал, что в его сокровенном что-то прозвучало столь умилительно, что подвиглось все его сердце. Пока восходила Утренняя звезда, голос, в чистой, сладостной просветленности, воспевал такие слова: «Stella maris Maria hodie processit ad ortum, ныне взошла звезда моря Мария»[29]. Сей мотив звучал в нем так сверхъестественно благостно, что весь его дух, возвеселившись, взыграл, и он стал радостно подпевать. И пока они вместе радостно пели, он ощущал себя в неизреченных объятиях, и ему было сказано: «Чем с большей любовью ты обнимешь Меня и чем более невещественно Меня поцелуешь, тем с большими упоением и приязнью ты будешь объят в Моей вечной ясности». Глаза у него устремились горе, слезы залили лицо, и он, по своему обыкновению, приветствовал восходящую Звезду утра.
После этого, за первым приветствием последовало другое утреннее приветствие с земным поклоном[30] дражайшей Вечной Премудрости и хвалебной молитовкой, которую тогда же он записал в некоторые новые книжицы писем. Он начал: «Anima mea desideravit, etc.»[31][32]. За этим последовало третье приветствие с земным поклоном возвышенному, ревностному духу серафимов, он же в наижарчайшей и пламенной любви возносится к Вечной Премудрости, дабы сей дух и его сердце соделал усердным в Божией любви, чтобы ему в себе самом пламенеть и всех людей возжигать с помощью изобилующих любовью словес и учений. Таково было его ежедневное утреннее приветствие.
Как-то раз на масленицу он продлил свою молитву, пока сторож не вострубил о начале нового дня, и он подумал [в себе]: «Посиди-ка немного еще, прежде чем воспринять светлую Звезду утра». И вот, едва в нем, немного спустя, пришли в покой его чувства, небесные отроки высокими гласами воспели прекраснейший Респонсорий: «Illuminare, illuminare Jerusalem, etc.»[33][34]. Он прозвучал несказанно сладостно в его душе. Когда отроки немного попели, душа так насытилась небесным напевом, что бренное тело сего больше не могло выносить, глаза у него устремились горе, сердце восклокотало и по щекам потекли горючие слезы.
Один раз в это же время, когда он сидел, с ним случилось в видении, что он как бы был отведен в некую иную страну, и ему показалось, что перед ним по правую руку, в великом благоволении к нему, стоит его ангел. Служитель быстро поднялся, обхватил милого ангела, обнял его и прижал к душе с такою любовью, на какую был только способен, так что между ними обоими, как ему показалось, не оставалось никакого посредничества. И жалобным голосом, с очами, влажными от слез, он начал и так говорил изнутри своего полного сердца: «О ангеле мой, коего милостивый Бог дал мне ради утешения и защиты, я умоляю тебя тою любовью, каковую имеешь ты к Богу, чтобы ты меня не оставил». Тогда ангел ответил и сказал ему так: «Ты не можешь довериться Богу? Смотри же, Бог тебя так любовно обнял в Своей вечности, что уже никогда не захочет тебя отпустить».
А однажды ранним утром, во времена его скорби, он в видении был окружен небесным воинством. И вот он пожелал от одного из светлых небесных князей, чтобы тот ему показал, каким образом в его душе устроено таинственное обиталище Бога. Тогда ангел сказал ему так: «Устреми радостный взор внутрь себя самого и смотри, как с твоей любящей душой Бог затевает Свои любовные игры». Он быстро взглянул и, увидев, что тело над его сердцем стало чистым, подобно кристаллу, заметил, как посреди его сердца величественно восседает Вечная Премудрость в пленительном облике. Подле нее сидела душа Служителя в небесном томлении, — преданно прильнувшая к Богу, она была обнята Его руками и прижата к Божьему сердцу. И так она лежала в истоме, разомлевшая от любви в объятиях любимого Бога.
Он возложил на себя новый пояс — сие случилось в канун праздника ангелов[35], — и вот, в неком видении как бы услышал ангельское песнопение и сладостные небесные звуки. От этого ему стало так хорошо, что он позабыл обо всем горе. Один из ангелов сказал ему: «Погляди, сколь охотно ты слышишь от нас песнопение вечности, столь охотно мы от тебя слышим песнопение Вечной Премудрости». Затем ангел сказал ему так: «Сию песнь радостно воспоют в Судный день избранные праведники, когда узрят, что утверждены в бесконечно длящейся радости вечности».
А после того, в их праздник, он провел многие часы в подобном же созерцании их радости. Когда приблизился день, пришел некий юноша. Он вел себя так, словно был небесным шпильманом[36], посланным ему от Бога. С ним явились еще несколько юношей — гордых, с тем же видом и с той же осанкой, как первый. Только тот превосходил их немного в достоинстве, как будто был князем у ангелов. Сей ангел приблизился к нему с приветливым видом и, поведав, что они ему ниспосланы Богом, дабы в страдании доставить небесную радость, сказал: пусть он-де свое страдание выкинет из головы, им составит компанию и потанцует с ними, как водится на небе. Они потащили Служителя за руку в круг, а юноша затянул веселую песенку про младенца Иисуса, и она звучала так: «In dulci jubilo, etc.»[37][38]. Когда же Служитель услышал, как сладостно зазвучало возлюбленное имя Иисусово, его сердце и разум так взыграли, что он вовсе забыл, что у него вообще было когда-то страдание. Тут увидел он с радостью, как они совершают прыжки: превысокие, очень и очень свободные. Запевала умел отлично управлять хороводом, сперва запевал он, а потом подпевали они. И они пели и танцевали в ликовании сердца. Запевала сделал трехкратное повторение: «Ergo merito, etc.»[39][40]. Этот танец был совсем не таков, как танцуют в сем мире! То было небесное истечение и течение вспять в неведомую бездну божественной сокровенности. Такое и ему подобные утешения выпадали на его долю в те годы множество раз, а чаще всего, когда он был обременен великим страданием, и ему тем легче было его переносить.
Когда Служитель [однажды] вошел в алтарь служить мессу, некоему святому человеку явилось в видении, что он просветлен великолепием пронизывающей любви. И человек сей узрел, что божественная благодать стекает в его душу и что он объединяется с Богом. Следуя за ним, к алтарю шествовало очень много миловидных детей с горящими свечами, один за другим. Они распростерли руки и обняли его, каждый отдельно, с такой любовью, с какой только могли, и прижали его к своему сердцу. Тот человек спросил удивленно: кто же они и что имеют в виду? А те отвечали: «Мы — ваши братишки и сестренки, с хвалою и радостью в вечном блаженстве. Мы подле вас и храним вас во всякое время». Человек тот сказал: «Ах, милые ангелы, что означает, что вы с такою любовью обняли этого мужа?» Те же в ответ: «Он так дорог нашему сердцу, что многие наши деяния мы творим вместе с ним. И знай: в его душе Бог совершает неизреченные чудеса, и о чем бы он Его в усердии ни просил, в том Бог ему никогда не откажет».
Глава VI
О некоторых видениях
В те же самые времена у него было много видений о будущих и потаенных предметах. И Бог дал ему узреть явственным образом, насколько это возможно, то, как обстоят дела в Царстве Небесном, в аду и чистилище. Для него стало привычным, что ему являлись многие души, когда они покидали сей мир. Они ему сообщали, что с ними было, чем они заслужили свое наказание и чем им можно было помочь или какую награду они получили от Бога. Среди прочих ему явились блаженный мастер Экхарт[41] и святой брат Иоанн Футерер из Страсбурга[42]. Мастером ему было указано, что он находится в изобилующей ясности, в каковой его душа совершенно обожествилась в Боге. Служитель захотел узнать у него две вещи. Первая была такова: как обретаются в Боге те люди, которые подлинным бесстрастием[43] безо всякой лжи сподобились последней истины? Ему было показано, что погруженность людей в без-образную бездонность никто не способен выразить словом. Он расспрашивал дальше: «Человек, который оного хотел бы достичь, — в чем бы могло состоять его особое делание?» Тот ему отвечал: «Ему надобно, в глубоком бесстрастии, уклоняться от себя самого, от своей самости, и все вещи принимать от Бога, но не от твари, поместив себя в тихую терпеливость по отношению ко всем человекам, подобным волкам».
Другой брат, Иоанн, тоже явил ему в видении дивную красоту, которой была просветлена его душа. От него он пожелал также, чтобы тот прояснил ему один вопрос. А вопрос был таков, он спросил: какое среди всех упражнений дается человеку тяжелее всех прочих, но бывает и нужнее всех прочих? Тогда брат начал говорить и ответил, что нет-де для человека ничего горше и нужнее того, чтобы терпеливо выходить из себя самого в оставлении Бога и так покидать Бога ради Бога[44].
Его родной отец, бывший подлинным чадом этого мира, явился ему после своей смерти, показывая всем своим горестным видом на свое страшное наказание в чистилище, а также на то, чем он его заслужил в наибольшей мере. Отец подробно ему объяснил, чем он ему должен помочь. И он это исполнил. А после того отец явился ему и сказал, что он освобожден от наказания. Его святая мать, с сердцем и телом которой Бог еще при ее жизни творил чудеса, ему также явилась в некоем видении и показала великое воздаяние, которое получила от Бога. То же самое он испытал от бесконечного числа душ и с тех пор находил удовольствие в этом, и сие часто доставляло ему наглядное утешение в таком роде, и оно для него тогда стало обычным.
Глава VII
Какой порядок он соблюдал за столом
Когда он должен был идти к трапезе, то во внутреннем созерцании своего сердца преклонял колена перед Вечной Премудростью и весьма преданно просил Ее, чтобы Она вместе с ним прошла ко столу и откушала с ним. И он просил Его так: «Сладчайший Иисусе Христе, приглашаю Тебя в великом желании моего сердца и умоляю Тебя, чтобы, как Ты любовно питаешь меня, Ты и сегодня одарил меня Своим нежным присутствием». Затем, когда он сидел за столом, то усаживал и милого Гостя чистой души прямо перед собой как сотрапезника и, с любовью взирая на Него, то и дело припадал к Его сердцу. А при каждой смене блюд, которые ему предлагали, он поднимал блюдо небесному Хозяину, чтобы Тот произнес над ним Свое небесное благословение, и зачастую повторял с искренним дружелюбием: «Ах, милый сотрапезник, покушай со мной, Господи мой, угощайся и вкуси с рабом Своим». Такие-то исполненные любви слова он имел для Него.
Когда он хотел пить, то поднимал кубок и предлагал сначала Ему, чтобы Он попил. За трапезой он обыкновенно делал пять глотков и выпивал их из пяти ран своего возлюбленного Господа. А так как из бока Господня бежали вода и кровь, то он удваивал этот глоток. Первый и последний он принимал, склоняясь перед любовью самого любвеобильного сердца, какое только способна родить земля, и перед пламенеющей любовью высшего духа среди серафимов, чтобы она была полностью разделена и его сердцем. Ту пищу, что была ему неприятна, он просил [Его] окунуть в рану Своего милостивого сердца, в доброй уверенности, что тогда она ему не сможет повредить.
Он искал радости во фруктах, а Бог не хотел ему этого разрешить. Ему явилось в видении, что некто предлагал ему яблоко и говорил: «Бери, это — то, в чем ты ищешь радости», а он отвечал: «Нет, вся моя радость заключена в любимой Вечной Премудрости». Тогда он подумал: а ведь это неправда, он слишком рад этим фруктам, и устыдился в себе. Миновали два года, как он не вкушал фруктов. А как эти два года прошли, при том что его никак не оставляло желание, в году, следующем за ними, фрукты не уродились, и у братии их не было к столу. Преодолев себя самого в некотором борении, так что ему уже не хотелось ничего из фруктов, предлагаемых к трапезе, он попросил всемогущего Бога, что, если есть Его воля на то, чтобы ему вкушать фрукты, то пусть Он ими снабдит также всю братию. Так и случилось. Когда наступило утро, пришел какой-то незнакомец и принес братии изрядную толику новеньких пфеннигов, пожелав, чтобы их никому не передавали, но накупили повсюду на них свежих яблок. И вышло так, что яблок имелось в достатке еще долгое время, а он с благодарностью начал опять вкушать фрукты.
Большой фрукт он делил на четыре части: три съедал во имя Святой Троицы, а четвертую кушал в той же любви, к какой небесная Мать давала вкусить яблочка своему милому младенчику Иисусу. Сию часть он ел нечищеной, потому что и детки обычно кушают не чистя. Начиная с Рождества, и еще некоторое время спустя, он не ел четвертую часть, но в своем созерцании предлагал ее милой Матери, чтобы она отдала ее своему дорогому Сыночку. И поэтому ему хотелось от нее отказаться. Если порой он слишком поспешно принимался за еду или питье, то испытывал стыд перед своим благородным Сотрапезником; и если не соблюдал за столом одного из сих правил, то сам на себя налагал за это епитимью.
Однажды к нему явился один добрый человек из другого города и поведал, что Бог так сказал ему в видении: «Если хочешь научиться правильному поведению за столом, то ступай к Моему Служителю и пусть он откроет тебе, как он сие делает».
Глава VIII
Как он отмечал наступление грядущего года
В Швабии, на его родине, заведено в некоторых местечках на Новый год, что молодые парни, лишенные разумения, разгуливают ночью и требуют подарков, иначе говоря, поют песни, читают красивые стихи и исполняют их с такою учтивостью, на какую только способны, так что их девушки им дарят венки[45]. Сие тотчас вспомнилось его юному, любвеобильному сердцу, когда он об этом услышал, и в ту же самую ночь он предстал пред своей вечной Возлюбленной и просил также подарка. До наступления дня он отправился к образу, на котором Пречистая прижимает к сердцу свое нежное Чадо, прекрасную Вечную Мудрость, держа Его на коленях. Он преклонил колени и начал тихим сладостным гласом души петь секвенцию Матери, дабы она ему разрешила принять венец ее Сына. Но у него не получалось, чтобы она ему в том помогла. И ему вскоре стало так грустно и так захотелось поплакать, что у него полились горючие слезы. Допев секвенцию до конца, он обратился к сердечной Премудрости, склонился пред Ней до самых Ее ног, поприветствовал из глубокой бездны своего сердца и воспел Ей хвалу: Ее красоте, благородству, добродетели, нежности и свободе, при неизменном превосходстве над всеми прекрасными девами этого мира. Сие он сотворил пением, чтением, помышлением и стремлением насколько мог хорошо и затем пожелал, чтобы ему духовным образом быть предтечей всех возлюбленных и исполненных любовью сердец и быть зачинателем всех любовных помыслов, чувств и словес — дабы Достойнейшая могла быть в полной мере любовно восславлена Своим недостойным Служителем. А напоследок сказал: «Ах, любовь, Ты — моя веселая Пасха, летняя услада моего сердца, мой милый час. Ты — моя возлюбленная, только Тебя сердце мое любит и ищет, и ради Тебя оно презрело всякую любовь этого времени. Разреши мне, радость моего сердца, повеселиться, позволь получить нынче венок от Тебя. Ах, милостивое сердце, сотвори сие Своею божественной добродетелью, Своей естественной благостью и не дай мне сегодня, в начале грядущего года, уйти пустым от Тебя. Чего же Ты медлишь, сладкая сладостность? Припомни, что нам о Тебе говорит один из Твоих любимых рабов: что в Тебе не бывает “нет” и “да”, в Тебе есть только “да” и “да”[46]. Посему, любовь моего сердца, подай мне ныне милостивое “да” Своего небесного дара. И как иным неразумным любовникам подается венок, пусть также и моей душе, ради доброго года, подастся Твоей прекрасной рукой малая толика особенной благодати и нового света, нежная любовь моя, божественная Премудрость!» Об этом и подобном он начал молить и никогда не уходил оттуда неуслышанным.
Глава IX
О словах «Sursum corda»[47]
Он был спрошен: каков предмет [его размышлений], когда он поет мессу и произносит перед ее безмолвной частью обращение: «Sursum corda», ибо, как всем известно, слова сии означают по-немецки: «Sursum, возведите все сердца в высоту, к Богу»?[48] Сии слова исходили из уст его с такой подлинной страстью, дабы люди, услышав их, приходили в особое благоговение. На этот вопрос он ответил с глубоким воздыханием и сказал так: «Когда во время мессы я воспевал оные хвалебные слова: “Sursum corda”, то обыкновенно случалось, что сердце мое и душа растаивали от божественного мучения и томления, изымавших мое сердце из себя самое, ибо в тот самый час возносились стремительные помышления троякого рода: порою приходило одно, порою же два, а порою все три; и в них я восторгался в Бога, а через меня — все творение.
Первое просвещающее помышление было таким: я ставил пред моим внутренним взором себя самого в соответствии с тем, чем я являюсь: вкупе с телом, душой и всеми моими силами, и поставлял вкруг себя всякую тварь, которую Бог когда-либо сотворил в Царстве Небесном, царстве земном и в четырех элементах, — каждую особенно, с именем, были ли то птицы небесные, звери лесные, рыбы морские, листва, травы земли, бесчисленные песчаные крупинки морей, а с ними всю мелкую пыль, что блестит в сиянии солнца, все водные капли: росы ли, снега, дождей, те, что уже выпали или еще упадут, — и пожелал, чтобы каждая из них имела [свою] сладкоголосую струнную музыку, изготовленную из сердца моего наиболее сокровенного сока, и чтобы, возгремев, каждая во веки веков возносила новую дерзновенную хвалу любезному милостивому Богу. А потом любвеобильные руки души страстно распространились и простерлись к неисчислимому множеству всевозможных творений. Вот в чем состоял его умысел: всех их сделать в своих объятиях плодоносными, не иначе, как свободный, бодрый запевала призывает своих певчих радостно петь и вознести свои сердца к Богу: Sursum corda!
Другое помышление было вот каково, — рассказывал он, — вызвав в памяти мое сердце и сердца всех людей, я мысленно взвесил, какою же радостью и утехой, любовью и тишиной наслаждаются те, что отдали сердце свое одному только Богу, и сколько, против того, страдания и забот, горя и беспокойства приносит преходящая любовь подверженным ей. И тогда в великой страсти я воззвал к моему и прочим сердцам, где бы ни находились они во всех концах этого мира: “Полно вам, плененные сердца. Прочь из узких оков преходящей любви! Полно вам, сердца спящие. Прочь из смерти грехов! Полно вам, сердца ожиревшие. Прочь из равнодушия вашей жизни, вялой и нерадивой! Воспряньте к милостивому Богу в цельном, свободном порыве: Sursum corda!”
Третьим помышлением был дружелюбный призыв ко всем благорасположенным, [но] не бесстрастным людям, которые заблудились в себе и не могут примкнуть ни к Богу, ни к твари, ибо их сердце рассеяно там и сям вместе со временем. Их-то, да и себя, я призвал к смелому презрению себя в полном отказе от себя самое и от всех тварей».
Таков был предмет [его размышлений], при [произнесении] слов «Sursum corda».
Надпись сверху: «Образ солнца не так прекрасен; она (Премудрость. —
В оригинале иллюстрация снабжена надписью: «Сия картинка указывает на духовное бракосочетание Вечной Премудрости с душой».
Глава X
Как он праздновал Сретение
За три дня до праздника Владычицы нашей в [день] Сретения[49] он с молитвой изготовил свечу небесной Роженице. Свеча была свита из трех веревок, и вот почему: первая веревка — в память о ее незапятнанной девической чистоте, другая — в память о ее бездонном смирении, третья — о ее материнском достоинстве; и оные три имела она лишь одна среди всех человеков. Сию духовную свечу он всякий день изготавливал при троекратном величании Богородицы. Когда наступил день освящения свечей, спозаранку, прежде чем кто-то еще пришел в церковь, он, представ перед главным алтарем, стал поджидать в своем созерцании Роженицу, когда она придет со своим небесным Сокровищем. И вот, едва она приблизилась к внешним вратам города, он, в бурном влечении своего сердца, побежал раньше всех и бросился ей навстречу вместе с толпой любящих Бога сердец. На улице он пал перед нею и принялся ее умолять, чтобы она ненадолго приостановила свой ход, пока он ей не споет кое-что. Тогда он начал и запел тихим голосом духа, так что уста двигались, но никто ничего при этом не слышал, слова: «Inviolata, etc.»[50], с такой любовью, с какою только умел. Низко склонившись пред нею, он пел: «О benigna, о benigna, etc.»[51][52], умоляя ее явить на несчастном грешнике свою милосердную доброту. Затем он поднялся и последовал за ней со своей духовной свечой, горячо желая, чтобы она никогда не позволила угаснуть в нем горящему пламени божественного света. Когда ж он примкнул к толпе всех исполненных любовью сердец, то воспел: «Adorna thalamum, etc.»[53][54] — и начал их призывать, чтобы они с любовью приняли Спасителя и страстно обняли Роженицу. И так-то, с хвалою и песнопениями, они провожали ее до самого храма. В сердечном томлении он подступил к Роженице еще до того, как она вошла в храм и отдала Сына старцу Симеону. Преклонив колени и воздев глаза и ладони, он ее попросил, чтобы она ему показала Дитя и позволила Его поцеловать. Когда же она ему милостиво разрешила, он распростер свои руки в бесконечные части дальнего мира, принял и обнял Возлюбленного в единый час до тысячи раз. Он смотрел Ему в милые глазки, разглядывал Его небольшие ручонки, целовал Его нежный роток и осматривал все детские члены небесного Клада, а затем возвел очи и возопил от удивления в сердце своем, что небесный Вседержитель столь велик и так мал, столь могуществен в Царстве Небесном и, как дитя, беззащитен в царстве земном. И он начал Его ублажать, как Тот ему позволял, пением, плачем и духовными упражнениями, а потом отдал Его матери и, войдя, пребывал с нею во храме, покуда всё не исполнилось.
Глава XI
Как он отмечал масленицу
С приближением масленицы, в тот вечер, когда прекращают петь «Аллилуйя»[55] и неразумные люди мира сего затевают разные безрассудства, он принялся в сердце своем представлять себе небесную масленицу. И она была такова. Для начала он поразмыслил о скоротечной порочной радости сей, телесной, масленицы, а равно о том, как иные люди ради краткого удовольствия обрекают себя на долгие муки, и прочел «Miserere»[56][57] дражайшему Богу за те позор и бесчестье, которые обрушиваются на Него в это беспутное время. Сию масленицу он называл крестьянскою масленицей, ибо
В то самое, первоначальное, время у него также один раз случилась по Божьему попущению духовная масленица, а была она вот какова. На масленицу, перед вечерней молитвой, он направился в теплую комнатку, ибо ему хотелось погреться, поскольку он мерз и был очень голоден. Но не это, а жажда, которую он испытывал, ему доставляла страданье. Когда он увидел, как едят мясо и пьют доброе вино, ему же так хотелось поесть и попить, то сие внутри его больно задело, он вышел на улицу и начал жалеть сам себя, стал воздыхать из глубины своего сердца. В эту самую ночь ему было в видении, что вот он лежит в лазарете и слышит, как за пределами комнаты поют как бы небесную песнь, ее звуки столь сладостны, что никакая обычная арфа ни за что не могла бы издать таких сладостных звуков. И было похоже, что словно бы в одиночку поет двенадцатилетний школяр-мальчуган. Служитель позабыл о всякой телесной еде и, прислушавшись к сладкой мелодии, промолвил в сердечном томлении: «Ах, что там такое поет? Никогда на земле я не слышал таких сладостных звуков!» Ему отвечал статный юноша, сей стоял рядом и сказал ему так: «Тебе надобно знать, что сладкоголосый мальчик поет для тебя, к тебе обращено его пение». Служитель сказал: «О, благо мне! Ах, отрок небесный, упроси его, чтобы он спел еще!» И тот запел, так что раздалось в воздушных высотах, и пропел одно за другим целых три небесные песни. Едва пение закончилось, сладкоголосый мальчик приблизился, как показалось Служителю, по воздуху к окошечку комнаты и протянул юноше прелестную корзинку, наполненную алыми фруктами, очень похожими на зрелую красную землянику, но они были крупными по размеру. Юноша принял от мальчугана корзинку и, с радостью протянув ее брату, сказал: «Погляди, товарищ и брат, сии алые фрукты послал тебе твой друг и твой небесный Господь, тот милый мальчуган и Сын Отца в небесах, что пел для тебя. Ах, как Он любит тебя!» Тогда брат возгорелся, и его лик стал пунцовым от радости, он жадно схватил корзиночку и изрек: «Эй, благо моему сердцу! Сие — драгоценное послание мне от милого небесного мальчугана, мое сердце и душа моя всегда будут вспоминать это с радостью». И сказал юноше и другому из небесной свиты, бывшему тут же: «Ах, милые други, не справедливо ли, что я так люблю сего небесного, благодатного мальчугана? Воистину, мне и подобает его возлюбить. А о чем станет известно, что на сие есть его любезная воля, то мне всегда будет хотеться исполнить». И, обратившись к названному юноше, он сказал: «Ответь мне, любезный юноша, разве не прав я?» Юноша милостиво засмеялся и сказал: «Да, воистину, прав! И тебе надобно его возлюбить, ибо он отличил тебя и почтил больше многих других из людей. Потому приготовься к сему». Служитель сказал: «Ах, это от всего сердца я желаю исполнить. Прошу тебя помочь мне увидеть его и отблагодарить за его превосходнейший дар». Тогда юноша изрек: «Пойди к оконцу и выгляни из него». Служитель приоткрыл окно и увидел стоящим пред ним нежнейшего, самого миловидного школяра, какого когда-либо видели его очи. Едва он вознамерился ринуться к нему чрез окно, как тот милостиво обернулся, склонился к нему с дружелюбным благословением и исчез с глаз долой... Так прошло видение. Придя снова в себя, Служитель возблагодарил Бога за Его добрую масленицу, которой Он сподобил его.
Глава XII
Как он встречал май
В канун начинающегося мая он обычно принимался за то, чтобы воздвигнуть духовное майское дерево. И он всякий день его единожды прославлял довольно долгое время. Среди всех когда-либо произраставших красивых ветвей он не мог найти ничего более похожего на майское древо, чем прекрасный сук святого креста, процветающий благодатью[59] и добродетелями и столь удивительной красотой, какую никогда не имели майские дерева. Перед сим майским древом он клал шесть земных поклонов и при каждом поклоне мысленно его украшал самым прекрасным, что способен принести с собой всякий май. В своем сокровенном он произносил и пел перед древом гимн «Salve crux sancta, etc.»[60][61] на такой манер: «Привет тебе, небесное майское [дерево] Вечной Премудрости, на нем же произросли плоды вечного блаженства!
I. Ради вечного украшения, вместо всех алых роз, нынче я тебе приношу любовь моего сердца.
II. Взамен всех малых фиалок — смиренное поклонение.
III. Вместо всех нежных лилий — чистейшие объятия.
IV. Взамен всех благолепно украшенных и светлых цветов, каковые этим чудным маем произрастили пустошь или поляна, лес или долина, дерево или луг, и каковые были либо еще только будут, подносит тебе мое сердце духовное целование.
V. Вместо благозвучного щебетания пташек, что радостно доносится из майских ветвей, приносит тебе мое сердце безграничную похвалу.
VI. Взамен всей той красоты, какой когда-либо украсился май в эти самые дни, превозносит тебя мое сердце духовными песнопениями и просит тебя, чтобы ты, благословенное древо, мне помогло восхвалять тебя в сие краткое время, да буду вечно наслаждаться твоими живыми плодами». Так-то был встречен май.
Глава XIII
О скорбном крестном пути, предпринятом им вместе с Христом, когда Того вели на казнь
Сперва Бог баловал Служителя довольно долгое время небесной отрадой, и тот весьма пристрастился к тому, что относится к Божеству, — оно ему было в радость. Когда же речь заходила о том, чтобы созерцать страдания Господа нашего и решиться на то, чтобы, следуя Господу, обречь себя на такие страдания, то ему становилось тяжко и горько. За это он был Богом однажды жестоко наказан, и ему было сказано так: «Ты что же, не знаешь, что Я — те врата, которыми надобно пройти всем истинным Божьим друзьям[62], коль скоро они желают достичь подлинного блаженства? Тебе надлежит предпринять прорыв сквозь Мое страждущее человечество, если ты и впрямь хочешь взойти к Моему обнаженному Божеству». Служитель ужаснулся, сия речь была ему в тягость, однако принялся над ней размышлять, как бы она ни претила ему, стал научаться тому, чего ранее не умел, и бесстрастно предал себя оному научению. Он начал с того, что всякую ночь, после заутрени, погружался на своем привычном месте, в зале капитула, в христолюбивое сопереживание[63] всего того, что перенес Христос, его Бог и Господь. Он подымался и ходил из угла в угол, дабы от него отпала всякая вялость и чтобы пребывать бодро и трезво в ощущении [Христовых] страстей. Начав вместе с Ним с Тайной вечери, он следовал с Ним с места на место, пока не провожал Его к Пилату. Затем поставлял Его пред судом в качестве осужденного и отправлялся купно с Ним в скорбный крестный путь, который Он миновал от дома судьи до подножия виселицы[64]. Крестный путь Служитель проделывал так.
Подойдя к порогу капитула, он преклонял колена и лобызал первые следы ступней, оставленные Господом — когда Тот, будучи осужден, повернулся и собрался идти на смерть, — и, начав псалом о страстях нашего Господа: «Deus, Deus meus, respice, etc.»[65][66], выходил с ним через двери в крестовый ход; а отрезков, по которым он шел вместе с Ним, было четыре[67].
Первым он с Ним следовал к смерти в пылком желании отречься от того и другого: как друзей, так и преходящего блага, и претерпеть во славу Ему безутешную скорбь и добровольную бедность.
На ином его посещало намерение решиться на отказ от скоротечной чести и славы ради добровольного презрения всего этого мира, [и сие намерение было связано] с размышленьем над тем, как Господь стал червем[68] и отверженным всеми людьми.
В начале третьего отрезка он еще раз преклонял колена и лобызал землю в свободном отречении от всякого безмятежного покоя и всякой изнеженности плоти ради скорбей Его нежного тела, представляя себе, как у него на глазах, согласно начертанному, иссякала вся Его сила и умирало Его естество. Когда же Христа столь скорбно влекли, Служителю думалось, сколь было бы справедливо, если бы все очи из-за того увлажнились, а все сердца воздохнули.
Когда затем он следовал четвертым отрезком, то преклонял колена в середине дороги, словно бы кланялся пред вратами, когда чрез них должен был пройти Господь наш, и, пав ниц перед Ним, лобызал землю, взывал к Нему и умолял Его не идти на смерть без него, а взять его вместе с Собою, ибо он ее воистину заслужил. И, воображая в себе так наглядно, как только мог, что Господь подошел к нему совсем близко, он произносил молитву «Ave rex noster, fili David, etc.»[69][70] и пропускал Его идти дальше.
Потом, обратившись к вратам, он снова преклонял колена, чтобы стихом «О crux ave, spes unica, etc.»[71][72] приветствовать крест, и его также пропускал мимо. И снова вставал на колени, уже перед милостивой Матерью — ее вели мимо него в бездонном страдании сердца, — примечая, сколь скорбен был ее вид, слезы горячи, воздыхание тяжко, жесты печальны, и, приветствуя [словами] «Salve Regina»[73][74], целовал следы ее ног.
Затем, быстро поднявшись, он приближался к своему Господу, так что вставал от Него сбоку. И лик Его проступал столь явственно перед Служителем, словно он телесным образом шел рядом с Ним. И он помышлял [в себе] так: когда царь Давид был изгнан из своего царства, самые благочестивые рыцари окружили его, шли рядом с ним и были готовы ему дружески помогать[75]. На том Служитель отказывался от своей воли, и что бы Бог с ним ни делал, то он с твердостью принимал. Под конец он припоминал послание, которое читают на Страстной седмице, из пророчеств Исайи, и оно глаголет: «Domine, quis credidit auditui nostro, etc.»[76][77], имея в виду исход Господень на смерть. С тем он отправлялся к дверям храма и поднимался по ступеням к решетке. Встав под крестом, где у него некогда было сто созерцаний Господних страстей[78], он преклонял колена, мысленно созерцая совлечение Его одеяний и свирепое пригвождение Господа ко кресту. Тогда он брался за плетку и пригвождал себя, в вожделении сердца, вместе с Господом ко кресту и умолял Его, чтобы Его Служителя ни за что не смогли отделить от Него ни жизнь, ни смерть, ни любовь, ни страдание[79].
Еще же другой внутренний крестный путь имелся у него, он был таков. Когда во время вечерней молитвы пели «Salve regina», Служитель вызывал у себя в сердце представление, будто в это самое время при гробе дражайшего Чада пречистая Матерь пребывает в материнской печали по погребенному Сыну, что пришло время отводить ее в дом и что домой отвести ее должен он. В сердце своем он творил три поклона и с ними, в созерцании, провожал ее в дом.
Первый — над гробом, когда начинали приветствие «Salve regina». Он приклонял к ней свою душу и, приняв ее духовным образом в руки, оплакивал ее нежное сердце, которое в это самое время было исполнено горечи, позора, смертельной тоски, и утешал ее напоминаньем о том, что она из-за этого стала теперь Царицей достоинства, нашей веры и сладости, как сказано в песнопении.
Отведя ее к вратам Иерусалима, он вставал перед ней на пути и снова взирал на нее, на то, как она скорбно брела — вся в потеках той жаркой крови, что капала на нее, истекая из открытых ран ее горячо любимого Чада, — как она была покинута и насильственно лишена всей своей радости. Тогда, внутри себя, он приветствовал ее сердечным поклоном еще раз со словами: «Eya ergo, advocata nostra, etc.»[80][81], полагая, что ей нужно воспрянуть, ибо она — всех нас преблагая Заступница. И он ее умолял, чтобы в любви, начертанной на ее страждущем лике, она обратила к нему свой исполненный милосердия взор и позволила ему с любовью воззреть на дражайшего Сына, [сущего] в бедственном положении, как того требует молитвенный призыв.
Третий же сокровенный поклон до земли он сотворил перед дверью дома святой Анны, ее матери, куда она была отведена в своем горе. Сие сделал он, благодаря и вверяя себя ее милосердию и материнской сладостности, с благоговейными словами: «О clemens, о pia, о dulcis virgo Maria!»[82][83], и умоляя ее, чтобы она приняла его бедствующую душу в последнем пути, была бы ее защитницей от злобных врагов и провожатой через небесные врата в вечное блаженство.
Глава XIV
О полезной добродетели, именуемой молчанием
В своем сокровенном Служитель испытывал влечение к тому, чтобы прийти к доброму умиротворению своего сердца. И он полагал, что для этого ему потребно молчание. Посему он так хранил свои уста, что в течение целых XXX лет ни разу не нарушил молчания за трапезой, за исключением одного только случая: оно его оставило, когда он вкупе со многими братьями направлялся с капитула[84] и они вкушали на корабле.
Дабы лучше обуздать свой язык и не слишком много болтать, он в своем размышлении обращался к трем учителям, без особого разрешения которых не желал говорить. То были милые святые: отец наш святой Доминик, святой Арсений и святой Бернард[85]. Собираясь открыть уста, он переходил в своем размышлении от одного к другому и, испрашивая позволения, говорил: «Jube domine benedicere!»[86][87] Коль скоро речь должна была прозвучать в надлежащее время и в подобающем месте, он получал соизволение от первого учителя. Если для речи не было внешнего повода, он получал позволение от второго. Если же она его внутренне не стесняла, то он имел, казалось ему, разрешение всех троих и только тогда заговаривал. Ну, а если этого не было, то он полагал, что ему лучше бы помолчать.
Поделиться книгой: