Помоги проекту - поделись книгой:
— В смысле?
— В силлогизме! — передразнил Янек. — Самое простое объяснение всегда самое верное. Мнится мне, твоего Мирона уже кто-то подчаровал. И для верности поставил блок от переприворота. Хороший такой, с фантазией… Болото, говоришь? Вот и не лезь в него. Как брат и колдун-самоучка советую.
Зося насупилась, налила себе ещё чаю и молча уставилась поверх сосновой гряды. Янек посмотрел на сестру с иронией — и с глубоко, глубже всяких морально-этических установок запрятанной нежностью. Мысленно вздохнул, стряхнул с тетради крошки и принялся водить по воздуху ладонью.
Гитара плакала навзрыд, следуя заветам Лорки и Цветаевой. Устроившись на спинке парковой скамейки, Зося упёрла локти в колени и сложила голову на переплетённые пальцы. Она слушала — и смотрела, как сильные, крепкие пальцы зажимают аккорды. Брат, сидевший ниже и левее, тоже внимал. И на удивление молчал.
— Хороший инструмент. — Мирон с уважением поставил гитару на свободную часть своей скамьи, стоявшей вплотную напротив. Закурил, резко затянулся и добавил: — Жалко на улицу таскать. Ну хоть не дожди. Затянулась жара…
Сигарета светилась оранжевым на самом кончике. Почти таким же, как листья берёз и клёнов, укрывающих маленький сквер на территории дачи Бенуа. Осень старалась изо всех сил, мешала краски, размахивала кистями, но солнцу, похоже, было плевать. Вот и Мирон расстегнул толстовку, покрутив взмокшей под «хвостом» шеей.
— Гитара мне помогает. Лес помогает. Но чаще всего, конечно, курево, — он скривил губы, опустив левый уголок. Зося уже знала: это не пренебрежение. Просто иначе он не умел. — Ещё таблетки, которые психиатр прописал. Частный, конечно. Отец бы скорее руку под пресс сунул, чем допустил в моей медкарте «на учёте в психдиспансере».
Он метко попал окурком в урну и затейливо выматерился.
— Только пилюли эти редкая дрянь, — добавил Мирон после секундной паузы. — Я после них весь деревянный и тупой. Как Буратино без азбуки. А ещё без ручек и без ножек.
Гитара охотно легла в уверенные мужские руки и заплакала вновь. Мирон негромко пропел:
Чуть подкрутив колки, он заметил:
— Нет, видно, что инструмент с историей, — провёл пальцем по паре сколов. — Но звук…
— С историей, — фыркнула Зося, выйдя из-под гипноза песни. — Папашка из Польши привёз. Она да имена — всё, что нам с Янькой от него досталось. Забирай, если нравится.
— А меня тут как бы нет? — брат откинулся на спинку скамьи и попытался вкатить Зосе подзатыльник, за что получил щелчок по носу. — Но систер права. Как отец ушёл, маман потащило по мужикам. Воспитывала нас в основном баба Рада, и она всегда говорила: «Хорошей гитаре — хорошие руки». Так что бери, Мирон-кун, играй. Я за.
Мирон опять отложил гитару, клацнул браслетом и стащил с запястья часы. Покривился, подбросил на ладони.
— Вот эту цацку отец подарил на поступление. Я-то как раз гитару просил. В музыкальную школу тайком бегал. Врал, что в качалку. А получил пафосную побрякушку.
Теперь выражение глаз стало не просто напряжённым: в них засверкала злость. Правда, никуда не делась усталость — лишь напитала собой хриплый голос ещё заметнее.
— Отец поднялся в девяностые. Многие тогда рискнули… Был начцеха синтеза искусственных алмазов. Организовал народ, подмял производство, наладил сбыт. Теперь по факту владелец всего завода. Через подставного директора, ясное дело.
Достав ещё одну сигарету, Мирон повертел часы на указательном пальце и кинул их Янеку. Зося, которой уже доводилось щупать дорогой хронометр, лишь вздохнула. Историю она тоже слышала.
— Понимаешь, я для него не сын. Я наследник. Продолжатель дела. Потому в Политех и запихнул: «Надо быть в курсе современных технологий». А я петь хочу! Сочинять, играть и петь!
Голос сорвался на крик, и словно подгадав, запищал мобильник. Мирон яростно рыкнул в трубку:
— Да! Нет. Сам доберусь. Сорри, Володь. Нервы. Всё, отбой.
Потёр ладонями лицо, щёлкнул зажигалкой, втянул дым. Уже спокойнее произнёс:
— Когда пошли паники, отец приставил человека. Водитель, телохранитель, шпион. Но мужик вменяемый, не мельтешит. Стараюсь не обижать.
Янек, всё это время сосредоточенно ощупывавший часы, ткнул пальцем в корпус.
— Зря ты на отца бухтишь, Мирон-кун. Таскать на себе почти двести граммов серебра — гарантированно предъявить шванц всякой мелкой нечисти. Слабые сглазы и проклятия тоже блокнет — по большей части. Вот смотри.
Зося закатила глаза: начинался выпендрёж. В лучах закатного солнца Мирону по очереди были предъявлены массивные серьги, кольца, браслеты, цепочки на щиколотках и кулон в форме анкха, украшенный мелкой филигранью. К чести зрителя, отреагировал тот почти равнодушно, лишь в очередной раз изогнул губы.
— Вся эта шамбала — не моё. Сорри. Не осуждаю, но вот вообще не моё. Проклятия…
Впрочем, последнее слово прозвучало иначе. Будто в него был вложен некий иной смысл. Будто оно срезонировало с чем-то в душе говорящего. Цапнуло струны, которые принялись звенеть и плакать.
Мирон докурил и тут же достал следующую. На реплики Янека, разведшего светскую болтовню, он отвечал всё реже и односложнее. Пальцы его подрагивали, напряжение в глазах копилось и искрило.
Наконец парень встал, медленно провёл ладонью по грифу гитары.
— Хороший инструмент, — выдавил он с заметным трудом. — Сорри. Пойду я.
Быстрым, нервным шагом Мирон устремился к переходу в сторону Сосновки. Зося тоже погладила гитару и слезла со скамьи. Её взгляд встретился со взглядом брата.
Янек держал в руках серебряные часы.
Трещал валежник, осыпались рано порыжевшие листья. Мирон ломил по прямой, не разбирая пути. Он спотыкался, едва не падал, хватался за шершавые стволы, тяжко хрипел и снова топал вперёд. Ладони дрожали всё сильнее, пальцы правой разминали левую, лицо бледнело в тон к глазам.
Упершись лбом в очередную сосну, Мирон достал пачку. Неверным движением попытался вытянуть сигарету, рассыпал половину, выругался. Лес вокруг плавно приплясывал, кружился, нырял, погружаясь в бочаги теней. Ночь заходила со спины и тянулась к затылку своей чёрной рукой.
— Иду, — вдруг отчётливо произнёс Мирон. Выпрямился, передёрнул плечами и снова побрёл, загребая ступнями. — Иду уже. Да иду я. Всё, всё, иду…
Теперь глаза его были закрыты. Впрочем, это ничуть не мешало.
В комнате Янека духота стояла всегда. Не спасала даже вечно открытая форточка. Квадратный в плане зал населяли шкафы с книгами — и стеллажи, с виду уставленные всяким хламом. Там обретались камни всех форм и цветов, деревянные фигурки, пучки трав в пакетиках, пузырьки с жидкостями и не только. На верхней полке самого высокого стеллажа стоял чёрный лакированный ларец. Стену напротив завешивала подробная карта звёздного неба с зодиакальными созвездиями, утыканная булавками и расчерченная карандашом. Над картой висела сабля, потёртой рукоятью выдавая боевое прошлое.
Сидя прямо на полу, Янек подвинул глиняную плошку, наполненную водой, и аккуратно опустил на дно круглое зеркальце в металлической оправе. Между плошкой и им самим легли часы Мирона. Зашуршала тетрадь, запах старой бумаги усилился.
От запястий и до самых плеч, забираясь под чёрную футболку без рукавов, по рукам Янека бежали тонкие линии, знаки, узоры и символы. Часть из них напоминала карандашные чертежи со звёздной карты. Часть неярко, холодно светилась в такт движениям ладоней.
Почувствовав сторонние
— Зоська! Отсядь и не маши чакрами, и так маячок едва теплится!
Сестра послушно отодвинулась, сложила руки на коленях и начала дышать глубже, размереннее. Алые угольки яшмы, мерцавшие в темноте, притухли. Можно было работать.
Часы Мирона уютно устроились в сжатом кулаке. Янек
И нырнул. И вынырнул на
Теперь он словно парил над огромной чёрно-белой фотографией, отпечатанной почему-то в негативе. Мир казался плоским, двумерным, искажённым, будто через «рыбий глаз». Опознав Сосновку, Янек сжал кулак с часами сильнее и полетел, слушая их слабый, обиженный зов.
Сквозь бурелом пробиралась человеческая фигурка. Были и другие: не такие яркие, не такие целеустремлённые, они спокойно прогуливались по дорожкам и тропинкам парка. Эта же пошатывалась, чуть не падала, взмахивала руками. Курс её уверенно лежал в сторону болота, так до конца и не осушенного мелиораторами.
Вот путник врезался плечом в дерево. Крутанулся, упал — но через секунду воздвигся обратно, словно марионетка, которую потянули за ниточки. Постоял на месте, передёрнул плечами и продолжил ковылять.
Янек подлетел ближе — и сразу сдал назад. Он ощутил, как его накрывает нездоровой, трясинной прохладцей, почуял запах торфа и трав. Чья-то древняя, мощная, тёмная воля коснулась его. Буквально краем, но и этого хватило.
Уже разворачиваясь, Янек увидел, как другая фигурка, из тех, кто совершал поздний променад, вдруг тоже начала светиться, подобно гнилушке. Она дёрнулась, застыла — а потом устремилась навстречу первой. Запахи болота расплескались по парку, хлынули на улицы…
Вынырнув с
— Глаза прикрой!
Из ступки брызнуло синими искрами, столб призрачного пламени плеснул в потолок — и опал. Зося, по команде рухнувшая ниц, поднялась на локтях и с испугом уставилась на Янека. А тот с трудом дополз до тахты и повалился, раскинув руки. Отдышался, отёр мокрое лицо.
Поймал ждущий взгляд сестры — и нарочито медленно помотал головой в знак отрицания.
В коридоре перед аудиторией было всё так же темно, только сейчас ещё пусто и практически беззвучно. Тишина лишь изредка прерывалась тяжким вздохом или хмурым сопением. За первое отвечала Зося, за второе — брат.
— Две недели. Уже две недели на пары не ходит, понимаешь? Я дозвониться не могу, ни домой, ни на сотовый. А в Сосновке, пишут, опять человек пропал…
— Систер, — Янек попытался взять за локоть. — Ты видела то же, что видел я. Люди не просто пропали. Это он что-то с ними делает.
— Это не он! — прошипела Зося, вырвав руку. — Сам сказал: древнее, чужое. Ну не бьётся с Мироном!
— Да какого даэва! — теперь и Янек перешёл на яростный шёпот. — Зоська, куда подевался твой здоровый цинизм? Что, стоило ему по струнам провести, сразу матка в мозг проросла?
Камни в ожерелье вспыхнули, словно облитые напалмом. Брат еле увернулся от волны чистой
— Зося, — повторил он чуть слышно, прижавшись губами почти к самому уху. — Хватит. Палимся.
За углом раздались тяжёлые шаги. На близнецов вышел человек с усталым казённым лицом, в милицейской форме и с папкой в руках. Зося подождала, пока он пройдёт, без затей двинула брата коленом в бедро и побежала к выходу.
На крыльце она замерла на секунду, вдохнула, выдохнула. Янек, кажется, понял, что сейчас не время читать морали. Ну и славно. Ну и хорошо. А теперь к метро и на остановку. Какой там автобус?..
Ноги уже несли её сами, и окружающий мир слегка поблек за пеленой тревожных, суетливых мыслей. Потому Зося и прозевала момент, когда за углом корпуса из ближайших кустов вытянулась пара рук и рванула её на себя.
В голове пронеслось паническое: «Янек!» Брат должен, обязан был услышать! Сама она боевой магией почти не владела — та вспышка в коридоре не в счёт. Впрочем, руки тут же разжались. У грязно-серой стены стоял Мирон и виновато морщил лоб.
— Сорри, — прохрипел он вполголоса. — Неловко вышло.
У Зоси закружилась голова. Вот он, живой, целый, родной… Она не понимала, чего хочет больше: придушить гада или рухнуть ему на грудь, рыдая, словно в дешёвом романчике. Вместо этого обхватила себя за плечи, закусила губу и промычала:
— Ты контрольную по матрицам пропустил. На зачёте завалят.
Кусты затрещали снова. Янек ворвался «на сцену преступления» с закатанными рукавами и с одним из своих массивных браслетов в кулаке. Мирона он окинул взглядом с неприязнью, Зосю — с тревогой. Та запоздало вспомнила, что именно в этот «кастет» брат вчаровал разряд в сотню киловольт, и сдвинулась, чтобы стоять между парнями.
— Ну?!
Мирон поднял руки и повторил:
— Сорри. Правда. Пасут меня, — он потупился и продолжил ещё тише. — К следаку вызывали, из-за парка. Думают, я как-то связан. Гонево полное, но отец, ясное дело, в бешенстве. Пришлось по старинке, в окно — и ходу.
Брови Янека сдвинулись, рисуя предельное сомнение. Теперь уже Зося придержала защитника за локоть.
— Я же говорила, это не он.
— А вот не уверен, — с угрозой в голосе выговорил брат, но кулаки опустил. — Мирон-кун, пойми меня верно: прямо сейчас ты ходячая бомба с дерьмом. Запалят вместе — не отмоемся ни я, ни систер. Уж прости мой прагматизм…
Он порылся в сумке, закинутой в пылу бега за спину, и достал часы.
— Вот. Лучше забери. Не хочу, чтоб нашли у нас дома.
Нацепив хронометр, Мирон задумчиво покивал.
— Верно. Всё верно. Только… — он замялся, поднял ладони к лицу, а потом бросил руки вдоль тела. — Янек, сейчас серьёзно. Что ты говорил о проклятьях?
Ветер подёргал кусты за ещё не слетевшие глянцевые листья, запутался среди веточек. Вернув «кастет» на запястье, Янек медленно раскатал рукава и тоже понизил голос:
— Не здесь. Менты толпами ходят, явно по твою сочную задницу, — он покрутил головой и зачем-то принюхался. — Систер, бусы сними — яркие, приметные. Мирон, волосы под капюшон и ссутулься. И давайте дворами, дворами.
Важное условие: с тебя — Янек ткнул Мирона в грудь, — полная история панических атак. Тогда смогу говорить конкретнее.
Руки Мирона снова дрожали. Щека онемела, пальцы не слушались. Зося принесла воды, он кивнул, хмыкнул с отвращением — и кинул в рот маленькую таблетку. Через десяток минут ощутил, как узел в животе рассасывается, а в голове словно раскладывают тяжёлое ватное одеяло. Заработало.
Янек сидел на полу, скрестив ноги, и ждал. Ждала и Зося, прислонившись к дверному косяку. Мирон прикрыл глаза, устроился на табурете поудобнее и принялся вспоминать…
…Запах костра, дешёвого пива и мочи. Ещё какой-то неявный, трудноуловимый — наверное, так пахнет подгнившее дерево заброшенного сруба, в котором они сидят. Чужая фанерная гитара в руках скрипит и дребезжит. Хуже, чем мечталось. Лучше, чем ничего.
Эту компашку он видит третий раз. Гопники, быдло, биомусор. Так сказал бы отец. Интересно, чего ему стоило выпустить Мирона из-под надзора на целых два месяца? Наверняка дед убедил. Надо будет при случае отблагодарить.
Песня заканчивается. Заводила компашки, развинченный, со шрамом над бровью, гогочет и пародирует аплодисменты.
— Да ты музыкант, йопта. Лады, заслужил. Будешь пробовать?
Мирон смотрит на грязный кулёк из скомканной газеты. Разворачивает и видит горсть бурых тонких червячков. Сознанию требуется десяток секунд, чтобы понять, что это небольшие грибы. Он ёжится, вспоминает прочитанное в книгах и журналах. Осторожно берёт один и кладёт на язык.
Взрыв истерического хохота разрывает барабанные перепонки. Тот же развинченный хлопает себя по бёдрам.
— Вот придурок, а! Всё ешь! Давай, давай, не жмись как целка. Нормально будет, базарю!
Глубоко вдохнув, Мирон жуёт остальные поганки. Хохот вокруг становится ритмичным, и костёр словно подмигивает: будет. Обязательно будет…
…Тропинка петляет, кружит под ногами. На ней то распахиваются бездонные ямы, в которых шевелится чешуйчатое и влажное, то вспыхивают россыпи фрактальных самоцветов. Деревья вокруг Мирона пляшут, извиваются, мерцают красками, недоступными человеческому зрению. «Галлюцинации, — слово проплывает по краю сознания, отращивает кожистые крылья и упархивает в живую темноту. — Я отравился и глючу. Надо домой».
Поделиться книгой: