Помоги проекту - поделись книгой:
Потом я пропала с экранов телевидения, но продолжала вечные гастроли. Позже меня объявляли как артистку, легенду 90-х, но я с этим смирилась. Однажды среди множества текстов, которые разные люди мне присылали на электронную почту, я увидела стихи одной девушки. Какие-то из них были очень философскими, а один засветился для меня всеми цветами радуги – «О боже, какой мужчина». Музыки, конечно, никакой еще не было, но я увидела яркую, сложную тему. На грани лезвия нужно было пройти, чтобы звуково ее оформить правильно. Шаг влево, шаг вправо, и будет пошло или тягомотно, слово «мужчина» для популярной песни очень плохо пропевается. Я собрала весь свой профессионализм, иначе бы все превратилось в романс, а мне нужны были ритм, звук, желание танцевать. Я написала музыку, но одно дело мелодия со словами, другое – аранжировка, которую сделал Павел Виноградов. Я влюбилась в это звучание.
Если популярность после песни «Ветер с моря дул» пришла через музыкальные диски, то с композицией «О боже, какой мужчина» успех на меня обрушился благодаря Интернету, такое я видела впервые. Как это поразительно бывает в жизни! В тот период я отмывала квартиру, которую мы приобрели для родителей. Стены, пол, потолок – женщины знают, как это происходит. Стерла три пары перчаток, приходила к себе домой без сил, а в это время песня становилась популярной. Люди скачивали ее, слушали, пели.
Это была такая популярность, от которой однажды пришлось спасаться. Бывают выступления, когда организаторы делают концертный зал и гостиницу рядом. В тот раз была еще и не наша страна, а люди восточные, так скажем. Мы с мужем сразу заподозрили что-то неладное, когда нас везли на шикарных машинах со скоростью 240 км/час, а все наши просьбы не кантовать артистов игнорировались. Я сразу подумала, что надо держать себя в руках. Комичная и одновременно трагичная ситуация произошла после выступления, когда я пошла к себе, легла спать и вдруг услышала, как кто-то рядом сопит! Какой-то мужчина пробрался ко мне в номер. Я сразу выбежала. Моего мужа Сашу в этот момент отвлекали какими-то разговорами, я видела людей с оружием, которые охраняли непонятно кого. Нашла взглядом главного среди них и поняла, что должна разговаривать с ним сама, и не как женщина, а как мужик с мужиком. При этом общаться мне надо было очень корректно, без грубости, ведь он восточный мужчина. Спасибо моему мужу, в некоторых ситуациях он меня слышит, а не ведет себя, как человек, у которого наливаются кровью глаза.
Москва всех делает другими. Наташенька – уникальный человек. Надо увидеть, как она работает на сцене, общается с залом, умеет шутить. У нее свой юмор, своя манера разговаривать – все человечно. Мы участвовали в одном проекте, и Натали меня очень искренне поддержала, когда моя вторая жена очень трудно рожала нашего сына. Их семья – уникальная на нашей эстраде, потому что особенно сейчас очень много скандалов. Это получилось благодаря той любви, которая у них есть.
– Многие говорят, что дети – это несвобода, своей жизни не будет. Но в моем положении они свобода от образа, иллюзорного артистического состояния, который на меня очень долго давил. Это реальная жизнь.
Наверное, судьба поставила меня в такие обстоятельства, что в 18 и 19 лет у меня были выкидыши, замершие беременности. Меня страшил тот факт, что это повторялось на определенном сроке. Я столкнулась с чем-то неведомым и, может быть, даже еще не мечтала о ребенке. Только с 17 лет мы с мужем стали жить в отдельной квартире, я пошла учиться в педагогическое училище и до конца это не осознавала. Единственное, когда лежала в больнице, познакомилась с женщинами, и у каждой была своя судьба. Они так много рассказывали, мне стало понятно, что многое я еще не знаю о женской жизни. Но все у жизни логично, на своих местах. Есть какая-то высшая справедливость, и все нам дается не за что-то, а для чего-то. Возможно, на том этапе в юности я бы не справилась с этим, но во мне была потребность создать семью.
Однажды в храм Христа Спасителя привезли мощи святого целителя Пантелеймона, и я просила об Арсении, моем старшем сыне, и очень скоро он появился. Удивительно, насколько я была далека от настоящей женственности, как она задумана в истоках, и удивлялась словам «у тебя будет ребенок» – для меня это было чудо.
Как интересно все потом вернулось! Арсений спустя много лет так же стоял девять часов в большой очереди, но уже к святому Николаю, благодарил за сданные экзамены и просил за нашего маленького Евгения, третьего сына, у которого тогда были небольшие проблемы со здоровьем. Это было необычно и трогательно. Не настаивала, но переживала, простоит ли Арсений столько, я обещала быть с ним, но не могла отлучаться надолго, ведь Жене было всего два месяца.
Еще до рождения детей я купила трех плюшевых мишек, настолько они меня умилили. Только гораздо позднее я была удивлена, что окрас этих игрушек оказался в цвет волос моих детей. Арсений родился рыже-золотистым, как первый медвежонок, Анатолий блондином, как вторая игрушка. Когда я была беременна Евгением, Толя у меня спросил: «Мама, интересно, какой у него будет цвет волос?» Я поглядывала на мишек и думала: «Ну неужели родится с коричневыми?» Таким ведь и родился!
Натали настолько простой, добрый и отзывчивый человек. Самое парадоксальное, что даже к своему творчеству она относится очень скептически и не воспринимает это настолько должным образом, насколько ее любит страна и воспринимают люди. Мне кажется, что сейчас она воспитает немного третьего ребенка, и я все-таки займусь ее возвращением в ряды действительно неординарных, красивых, роскошных женщин. Она стимул, как может выглядеть мать троих детей, любящая жена и в то же время желанная певица.
– Было много тревожных моментов – становиться мамой в третий раз в 43 года. Страшно, если умру или что-то пойдет не так, и дети останутся без меня. В последний месяц меня просто охватили и не отпускали эти мысли. Как будто я должна была выстоять.
В письме себе пятнадцатилетней я бы написала: «Не бойся. Верь в себя, верь людям. Люби, и все будет хорошо».
Роксана Бабаян
История одной любви
Понимаю слово «любовь» как тягу одного человека к другому. Подошла очаровательная девушка, тоненькая такая, и Боря Владимиров сказал: «А вот и наша Роксаночка». И вот два с половиной часа или три рядом сидели. Там можно было сесть в самолете как угодно, потому что летели одни артисты, знаменитейший самолет весь. И я сидел, и тут на меня нашло вдохновение, и я два с половиной часа рассказывал веселые истории о Театре сатиры. И Боря Владимиров сказал и оказался прав: «Ты знаешь, что ты ей понравился?» Она была наивная, милая и не предполагала никаких таких симпатий развивающихся.
– Это была комедийная история, которая не предполагала никаких развивающихся симпатий. На самом деле, божий промысел. Я прилетела из Братиславы, и мне позвонили и сказали, что на следующий день надо утром с коллективом быть на Жезказганском фестивале кино, театра и эстрады. Это была огромная авантюра, которая собрала огромное количество всех звезд Москонцерта, Михаил Михайлович Державин меня все время объявлял. Так мы познакомились, это было братство людей, и десять дней мы принадлежали сами себе.
Шура Ширвиндт, конечно, зная меня близко всю жизнь и понимая, что в третий раз может быть брак, собрал большую компанию. Я ее привел, там были замечательные люди: и Гриша Горин, и дядя Зяма Гердт еще, – масса наших прекрасных людей, известных всей стране. И Шура с трубкой, проходя мимо, смотря на дальний пароходик, уходящий по Москве-реке, мне так сказал: «Надо брать».
– На самом деле, главное, что наши с ним взаимоотношения никому не испортили жизнь. Это очень важно, потому что, если бы так могло произойти, мы бы на это никогда не пошли. Мой брак с музыкантом Женей из оркестра Константина Орбеляна находился уже на излете и вообще нужен был для прикрытия, чтобы я себя чувствовала комфортно. Мы поженились молодыми, я после института. А у Михаила Михайловича на тот момент была супруга – дочка Буденного, Нина Семеновна, и дочь Машенька, очаровательный ребенок. Но надо сказать, что все были тогда уже на излете отношений, и у каждого была уже предопределена своя новая судьба. Это очень спокойная ситуация. Я вообще считаю, что все нужно делать чистыми руками, не бывает счастья на несчастье другого. Я развелась за один день, но после того, как приняла предложение от Михаила Михайловича. Но мы не педалировали ситуацию, все произошло абсолютно гармонично и со стороны его жены.
Так получилось, что человек встретился – и любовь. Так я не хотела этого всего, и Мишу обижать вообще не за что, и ребенок, дочка. Ей уже был 16-й год, когда мы расстались. Мы с ним прожили 19 лет и с очень большим трудом расставались, на разрыв души, это очень тяжело было. Я отдала его в хорошие руки, отдала в полном порядке, хорошего, гладкого, красивого, а не старенького, косого.
– Вообще, люди могут быть рядом, если у них одна интонация жизни, я была уверена – мы на одной. Вообще, нужны большое терпение, дипломатия, умение, желание, но самое главное – нужно понимать, что человек, которого ты любишь, это твоя поддержка, твоя половина.
Она меня к тому же на десять лет младше. И я думаю, что женщина, которая моложе мужчины на десять лет, она его и старше лет на 20. Может быть, в восточных женщинах такая уловка женская? Они все умеют незаметно для тебя управлять тобой.
– У нас так сложилось, что мы поженились не в юном возрасте, было много задач, которые нужно решить, и с детьми не сложилось, здоровье его уже подводило. Мы приняли дома крещение, а венчание с Мишей стало для меня большой радостью и внутренним удовлетворением. Я предложила, и он согласился. Миша был сам по себе человек духовный, поэтому я его не уговаривала, здесь нельзя уговаривать, ты либо принимаешь, либо нет.
Вообще, мужчина и женщина – это разная психология, разная химия, разное понимание одного и того же. Здесь нужно уметь идти на компромисс. Меня всегда спасало чувство юмора, я могу быть достаточно вспыльчивой, но быстро остываю и понимаю, что в любой ситуации, даже самой трагической, есть комедия. Я не могу припомнить случая, когда мне было горько или обидно в компании Миши или с его друзьями, или чтобы мне захотелось принять какое-то неадекватное решение. У нас не случалось такого, чтобы мы не разговаривали двое суток, максимум час, а все конфликтные ситуации касались только его здоровья. И актерской ревности у нас не было, наоборот, он меня всегда благословлял.
Александр Анатольевич Ширвиндт говорил: «У них такая квартира, что кошке негде жить». Но это родина Михаила Михайловича. Я поняла, что есть самые важные вещи. Я сама из Ташкента и была маленькой, когда произошло землетрясение, наш дом был разрушен, и мы переехали в другой район. Поэтому я понимаю, что такое родина, ощущение своего пространства, двора. У Михаила Михайловича это еще и училище рядом, театр Вахтангова, волшебная улица, его знали все арбатские и неарбатские, он был душой этого района. Внизу жила мама, это была квартира, в которой он родился, там папа умер. Вот эти родовые связки, без которых человек не может жить. Для него это было очень важно. Задача была построить тогда дом за городом.
Вообще, Шурочка Ширвиндт и его жена Таточка – это отдельная часть моего сердца и нашей семейной жизни. У них всегда были огромные посиделки на балконе в высотке на Котельнической, мы все там собиралась. И однажды часа в два ночи мы шли домой, раньше можно было спокойно ходить пешком, никого нет, тихо. И перед нами на мостике стоял человек, смотрел вниз и что-то бормотал. Я сказала мужу: «Слушай, по-моему, он собирается сброситься вниз». Мы не поленились и спросили, что он там делает, а он рассказал, что его все гоняли, он непонятый писатель или поэт, и действительно собирался броситься вниз. Он был пьян, но узнал моего мужа. Михаил Михайлович сказал: «Ну прочитай что-нибудь», – а у него с собой целый портфель. Нужно было видеть нас в два часа ночи, когда этот человек читал нам свою экстазную литературу. На шестое или седьмое произведение уже я хотела броситься вниз с этого мостика, и Михаил Михайлович ему сказал: «Ты знаешь, это очень хорошо, но к этому нужно добавить новое направление. Возьми паузу и подумай, что ты можешь еще найти». Он что-то такое ему сказал еще на ухо, что прохожий остался в очень хорошем настроении. Этому не научить, это Божий дар. У каждого из нас он есть, но мы можем уничтожить его, а можем стать еще лучше и нести тепло. Он такая печечка, ему всегда было жарко, он всегда всех тискал и был очень уютным. Он никогда никого не осуждал.
Миша никогда меня не стеснялся, хоть я и бедно была одета, а у него в семье было где одеться и что надеть. Помню, был мороз сильный, мы шли по Новому Арбату, и я взяла в театре тулуп и валенки из костюмерной, была как чучело. И он, шикарно одетый, вел меня под руку, и никаких у него не было комплексов на этот счет.
– Миша неоднократно рассказывал историю, когда ему не в чем было выступать. Аркадий Райкин, отец первой супруги Миши, дал ему свой костюм и после выступления спросил: «Ну как выступил?» Михаил Михайлович сказал, что имел большой успех, а Аркадий ответил: «90 процентов – это из-за моего костюма».
У нас случались комедийные ситуации с поклонницами. Была одна дама – странноватая, но милая. Мы жили на третьем этаже, напротив нашего дома росло дерево, и она поджидала его на дереве. Мише нужно было идти в театр, и он надел мамину шубу, очки, шапку натянул и на полусогнутых, изображая из себя нездорового человека, мимо нее прошкондылял. Но это издержки любви.
При всей своей ироничности он был очень духовным. Мы все сделали, как положено в христианской традиции: он причащался, мы его соборовали. Трудно сказать, понимал он или не понимал, что уходит. Он сильно страдал, но врачи сделали все, чтобы он не мучился. Когда человек гипертоник, он уже носит в себе этот заряд, а так как спектакли и гастроли не отменяют, он всегда продолжал выходить на сцену с давлением. «Мишка, все будет хорошо, давай, надо ехать», – последний наш разговор. Михаил Михайлович очень давно и тяжело болел, страдал последнее время. Он был любимец всех врачей, и у каждого из них была задача его поднять. Они очень много сделали, продлили ему жизнь, но у каждого человека есть свой жизненный этап и свое задание, которое должен выполнить, и тогда его призывают, я так себе это понимаю. Он ушел в любви.
Миша давно болел, но мы все сражались за него. У каждого человека есть свой генетический фон, свои болячки. Кто-то любит себя, а актеры – это самолеты, поезда, 90-е годы, холодные залы. Они так же прилетали, играли по несколько спектаклей вместо одного, это же жизнь такая, колесная. И гипертония у него всегда была. Мой брат, Юрий Леонидович Арзуманов, профессор, всегда им занимался. Мы только поженились, и Юрочка уже повел его куда-то лечить.
У Михаила Михайловича замечательная дочка от второго брака – Маша, фантастическая, прекрасные внуки и зять. У нас вообще поразительное ощущение семейства. Маня для меня больше, чем дочь, она часть моей души. Она красавица, умница и светлейший человек. У нее потрясающий муж Петр и дети, они наша семья, мы никогда не отделяли никого. Мы прошли эти этапы рука об руку. Все случилось само, с Божьей помощью.
– Это совпадение, мы давно планировали записать эту песню. Я не хотела бы ее соединять с тем, что произошло, потому что это две разные вещи. Ему эта песня очень нравилась, но я ее почему-то откладывала. Вообще, эта песня приходила ко мне несколько раз. Потом я ее послушала и поняла, что ей быть, и вот я ее записала.
Если говорить о тонких вещах, я думаю, что он там молодой и красивый, и будет у Бога, сто процентов, обязательно все у него там будет хорошо.
Александра Самохина
Анна
Мне так тяжело вспоминать о детстве. И родителей жалко, что так все сложилось в жизни. Они распределились в город Гурьевск после окончания Таганрогского металлургического училища. Работали там, пока мне не поставили порок сердца и не сказали, что мне нужно в теплые страны, и они поехали к бабушке на Украину, жили там. Свекровь с невесткой не ужились, и родители переехали в Череповец. Нас поселили в мужское общежитие, на кухню. Так как у мамы прописки не было, они не имели право прописать маму с двумя детьми в такой маленькой комнатушке. Как сейчас помню: ржавая раковина, табуреточка под ней, матрасик, у Анюты была отдельная койка. Мама спала на полу, а я спала среди мужчин. Получилось так, что я и в школу там пошла, уроки делала на этой табуретке.
– Мы очень много переезжали, всегда в связи с разводами, менялось много квартир, но ботиночки повсюду были с нами. Лет в четырнадцать-пятнадцать у меня начался протест, я говорила, что у меня много комплексов, потому что мамы не было рядом, что я недолюбленный ребенок, и мама рассказывала, какое детство было у нее: общежитие, соседи-алкоголики, повешенная соседка, которую они чуть не снимали с петли.
Я обратил внимание, что часть театрального училища с первого по четвертый курс засматриваются на нее, пытаются с ней завести какие-то отношения, и потихоньку я перестал видеть в ней ребенка, я стал видеть в ней взрослого человека. Тогда у меня был комплекс из-за большой разницы в возрасте, и дальше разговоров и дружеских бесед не пошло. Когда ей исполнилось шестнадцать, хотя это тоже не много, так сложилось, что у нас начались взаимоотношения. Ее маме пришлось приехать и дать расписку, что она не возражает против наших отношений, потому что мне уже было 24 года. Когда ей исполнилось восемнадцать, мы расписались.
– У меня, видимо, такая судьба, что мне мамы всю свою жизнь не хватает. В детстве мне ее не хватало, так как ее физически не было рядом, потому что она была вынуждена много работать, хотя это было ее любимое дело. И сейчас опять ее не хватает. Было всего лишь несколько лет, когда она была по-настоящему рядом, может быть, три-четыре года, не больше.
Хотелось быть рядом, а до восьми лет по факту я жила без родителей. Они, конечно, приезжали, но это было наездами. Когда у мамы началась карьера, они переехали из Ростова и жили два года в гостинице «Советская». Но эта тема для меня уже закрыта, нет больше детских обид. Говорила маме, что страдаю из-за этого, что нет опоры, не дали крыльев. А она потом переживала, что ей приходилось так много работать и так мало времени уделять семье.
До 1990 года все обеспечение семьи было на маме, у нее с карьерой лучше складывалось, а папа больше занимался семьей и мной, и его это сильно не напрягало, он такой человек, который не будет завидовать жене. Начался тяжелый период, резкая нехватка денег в семье, неустроенность, тревога. Женщине трудно в такой ситуации находиться. И вот эта знаменитая история, когда мама звезда, ее все узнают, а она в стоптанных набойках, потому что не было денег их поставить. Я помню, как наскребала на хлеб деньги и несла их, зажатыми в ручке. На всю жизнь запомнила: мама должна была приехать и привезти следующий транш, но денег уже нет, и мы наскребли с папой на хлеб, радовались, как дети. И я шла, зажав их в ручке, и когда я отдала деньги продавщице, она сказала: «Ой какие горячие денюжки, как ты их несла». Это я на всю жизнь запомнила. Вот такая была нехватка.
Саша был очень спокойный, и ее это где-то раздражало немножко. Она сама это говорила, ей нужно было двигаться и идти вперед.
– Я как раз была у бабушки летом. Папа позвонил и сказал, что они больше не будут жить вместе. Я ответила: «Да ладно, пап, ты шутишь?», – а он сказал, что не шутит. Но я не чувствовала в семье надлома, у нас не было криков и ссор, папа очень сдержанный интеллигентный человек. Дом всегда был полон артистов, посиделок, и я не замечала этого.
Я осталась с папой. Я всегда на стороне обиженного, за справедливость, это у меня врожденное. Если бы ушел папа – я бы ушла с мамой, но ушла мама, она его бросила и обидела. Я помню, что я первый год приезжала в гости к ней и ее второму мужу Диме, и мама, когда провожала меня обратно, еле сдерживала слезы, я это видела. Я думаю, что это был удар для нее, но тогда я этого не понимала, и мне очень хотелось поддержать папу. Сейчас я сама мать, и, если бы мне моя дочка так сказала, я не представляю, что бы я чувствовала.
Папа вскоре женился на женщине с двумя детьми, и нас стало трое. На тот момент папа таких денег не зарабатывал, и мама меня купила фразой: «Саш, ну ты видишь, что папе тяжело, он не может обеспечить троих детей, подумай сама, ты должна жить с нами». Я подумала и поняла, что ему действительно было тяжело финансово, и вернулась. Ничем другим меня нельзя было купить, но она нашла подход. Папу я очень любила, папа для меня был кумир.
Я не могу сказать, что мы были близки со вторым мужем мамы, скорее, нейтральны. Он непростой человек и очень ревновал маму. Он отгородил ее от друзей, семьи, она должна была быть полностью его. Они были вместе семь лет, и они всегда вместе находились: на отдыхе, на работе, в бизнесе. Они устали друг от друга. Он настолько ее вначале любил, что даже не мог отпустить в соседнюю комнату. А мама настолько выложилась в этих отношениях, настолько любила его, что после уже ничего не планировала. Мама просто хотела активного партнера рядом с собой. Они все это вместе трудом, потом и кровью делали вместе, и мама брала долги под свое честное имя у своих друзей, которые давали ей деньги. И это помещение дали в аренду на хороших условиях благодаря ее имени. Она всегда сама умела себе заработать.
Я настолько сильно переживала тот момент, когда она уходила. Какое-то время было опустошение, и не было даже сил переживать, и уже пришлось просто принять то, что произошло. Но принять мне было очень сложно именно в момент, когда она еще живая была. То есть я в какой-то агонии такой моральной находилась. Поэтому я приходила постоянно сразу после смерти, навещала и разговаривала с ней. Сейчас периодически прихожу, тоже разговариваю. И вот здесь она стоит в кулисах, в полный рост, улыбается нам. Я очень любила ее улыбку, у нее очень красивая улыбка.
– Врач сказал диагноз мне. Я пришла ее навестить в больницу после того, как она попала туда с приступом, мы мило побеседовали, посмеялись, я уже вышла из палаты и столкнулась с врачом. Он отвел меня к окну и сказал: «Четвертая стадия рака, метастазами поражен весь организм, готовьтесь, два месяца». Я не могу передать свои ощущение, это непередаваемые ощущения жути. У меня градом покатились слезы, и он сказал, чтобы я скорее уходила, потому что мама могла выйти из палаты. Мама не знала диагноз, врачи были уверены, что ее невозможно спасти, и они оттягивали до последнего, не говорили ей. Они даже не рекомендовали делать никакие действия. Но я все-таки настаивала на том, чтобы ей сообщили, чтобы мы начали лечение. И в результате, я была рядом с ней, когда ей сообщили об этом.
Я поняла тогда, что такое «страна глухих», только шум в ушах раздавался, мне было безумно страшно посмотреть на ее реакцию. Это было как в замедленном кино, я повернула голову и смотрела, как она реагирует. Она сказала: «Будем лечиться». У нас был такой момент, когда после этой ситуации, через несколько дней, я пришла к ней в квартиру, и мы, просто обнявшись, плакали двадцать минут. Она говорила мне: «Саш, мне так страшно». Она прошла этот путь невероятно достойно, мужественно, красиво. За порхание и легкость, за ошибки по молодости она сполна заплатила своими страданиями. Она много страдала в своей жизни и очень сильно духовно выросла, стала совсем другим человеком.
Я очень хорошо помню, как мы с ней лежали вместе на кровати на гастролях, а мы любили вместе ездить, говорили про ее и про мою жизнь, почему она так поступала, а не так, и она мне сказала: «Я даже не представляла, насколько сильно я тебя люблю».
Мы с Ритой были с ней, и она понимала, кто в ее жизни в результате рядом. Папа поддерживал, как мог, и помогал, но у него своя семья. Она со всеми поговорила: с папой, с Димой Коноровым и Женей, гражданским мужем мамы.
Женя ее очень любил и заботился о ней. Я никогда не забуду, как мы гастролировали по Украине, и Женя стирал нам – и маме, и мне, хоть я уже и самостоятельный взрослый человек. Она действительно хотела жить с Женей.
Она действительно хотела жить с Женей. Удивительно, что она всю жизнь занималась стройками, ей это нравилось. У Жени свой дом, она подстраивала его под себя. Она уже успокоилась, ее винили, что она сильно поправилась. Может быть, и получилось бы у них что-то.
– Мы особо не успели никуда поездить, как было отведено два месяца, столько, чуть больше, она и прожила. Один раз мы съездили к целительнице, которая обещала вылечить, ездили на соборование, ее исповедовали, а больше мы никуда не успели. Она очень много «Житие святых» читала в последние годы, у нее много икон было. Она была очень верующим человеком, много об этом думала вообще. Наверное, вера спасает, вера в то, что жизнь не конечна. И я точно знаю, что у нее эта вера была. В молодости она была «порхающей бабочкой», и вдруг в последние шесть-семь лет жизни появилась такая глубина.
Она до последнего боролась. Когда случилось с ней это, она мне сказала: «Риточка, ты только не переживай. У меня обнаружили опухоль, еще неизвестно какая, но деньги есть, а сама знаешь, что медицина на грани фантастики. Будем лечиться, вылечимся».
– Да, с одной стороны, она говорила такие вещи, а с другой стороны, у нас был один разговор. У нее в дневниках написано: «Инопланетный сон», – и там описан нереальный мир, они находятся как будто не на земле, необыкновенно прекрасная природа, ощущение блаженства, и она слышит только детские голоса, которые говорят: «Мы рады приветствовать вас в нашем мире, и сейчас мы вам покажем инопланетный спектакль». Она записала этот сон, и когда она уже узнала про диагноз, я каждый день приходила, у нас было много разговоров, я говорила, что мы будем бороться, и однажды она посмотрела на меня и сказала: «А может быть, мне уже пора сыграть инопланетный спектакль?» И я посмотрела на нее и подумала: «А может быть, мам, пора».
Мы Новый год встретили вместе, а день рождения уже нет. Она попросила отвезти ее в больницу, к врачам. А в обычных больницах таких больных уже не принимают, только хосписы. К ней, как к королеве, там относились, рядом всегда были медикаменты, которые облегчали боль. Она боялась дома находиться без наблюдения персонала.
Я видела, что она уже внутренне сдается, я не принимала то, что она уходит, и сказала ей: «Мама, надо бороться, ты выживешь, ты мне нужна, я прошу тебя, пожалуйста», – а она на меня посмотрела и сказала: «Саш, ты справишься, ты уже большая, ты сможешь». Это было прощание. Мне было очень тяжело ее отпускать. Я верила до последнего дня, что она выживет, что чудо произойдет. Я не могла просто сесть и сказать: «Мам, ждем». Вообще я вспоминаю эти два месяца, как агонию, это было ужасно.
Она понимала и говорила: «Я прожила такую счастливую и яркую жизнь, дай Бог каждому столько впечатлений, столько эмоций, столько любви, столько обожания. Ну о чем мне жалеть? Я же прожила очень счастливую жизнь».
Когда она еще в больнице лежала, она сказала: «Рита, нам нужно ехать в банк». Врачи пытались отговорить и сказали, что не могут отвечать за ее состояние, но она все равно вызвала такси. Она шла впереди по грязи, я шла за ней, и мне было страшно. Она заходила в банк, снимала деньги и говорила: «Сашеньке это пригодится, они ей нужнее». Она сделала все сама.
– Я встала очень рано, в шесть утра, и принимала душ. С этого дня я планировала ночевать вместе с ней, мне уже привезли раскладушку, и я должна была остаться там. Я вышла на кухню, и там стоял мой муж. Он молча на меня посмотрел и сказал: «Мамы больше нет».
Дело в том, что она умерла в два часа, а в шесть утра мне позвонили. Я сразу поняла, что что-то случилось. И я спросила: «Что-то с Анютой?», – мне ответили: «Да, она умерла».
Я бы сказала своей маме: «Мамочка моя любимая, ты для меня такой пример в жизни силы, женственности, я тебя очень люблю, знаю, что скоро мы будем вместе, потому что жизнь – это всего лишь одно мгновение. Ты самая лучшая мама».
Екатерина Волкова
Раба любви
– В 90-е годы Тольятти был как Чикаго. В 16 лет у меня начались проблемы с музыкальным училищем, и, единственное, что меня тогда интересовало, – это любовь, большие скорости и блатная романтика. Тогда я и познакомилась с Алексеем, моим первым мужем, поженились мы, когда мне исполнилось 18 лет. Мой первый супруг был прекрасным механиком, который мог разобрать и собрать машину от и до, все обращались к нему, когда что-то требовалось: усовершенствовать, расточить движок, чтобы машина ездила быстрее и можно было на скорости обгонять других. Естественно, у него были друзья-бандиты, которые у нас собирались, пили водку, на спор угоняли машины.
Свои первые большие деньги я заработала в ресторане «Мечта», где исполняла для блатных песню «А я сяду в кабриолет и уеду куда-нибудь». В конце концов, я и уехала почти на кабриолете. Дело в том, что в 18 лет у меня родилась дочь Лера. Но благодаря моей маме, которая у нас в семье всегда двигатель прогресса, я все-таки окончила музыкальное училище. Мой папа был инженером, а брат и мама врачами, поэтому она сказала: «Как это так? У нас все с высшим образованием. Ты что, хуже всех?» И мама нашла объявление о наборе на актерский курс в филиал ГИТИСа при нашем театре «Колесо». Собственно, в театр я и попала по объявлению. Но многие думают, что прежде всего актрисы – это женщины легкого поведения, потому что видят их бесконечно в ролях целующимися, лежащими в постели с разными мужчинами. Так сложилось народное представление, что актрисы не для семейной жизни. Алексей тоже так думал. Поэтому втайне от него, в сговоре с мамой поехала в театр «Колесо» и поступила на курсы. Помню, я вышла на остановку и вдруг остановилась невероятной красоты Ferrari, почти кабриолет, она была фиолетового цвета, раскрашена в какой-то пузырек. Такие машины для Тольятти были редкостью: «Девушка, вам куда?» – «Мне в театр». И так я села в эту машину, парень действительно довез меня до театра, мы попрощались и больше никогда не виделись. Но вот то ощущение, что я уехала на кабриолете, на Ferrari фантастической раскраски!
На следующий день я втайне около зеркала начала репетировать. Мужу ничего не говорила. Но когда он узнал, то сказал: «Ты никуда не пойдешь. У тебя же ребенок! Что скажут мои друзья? Как это так ты уйдешь в театр?» Произошла драка, он меня ударил, а мне казалось, что я уже чуть-чуть актриса. Хорошо, что позвонила мама.
Сын мой, Женя, был дома, как раз приехал ко мне. Я говорю: «Давай Кате позвоним». Мы просто каждый вечер звонили. Взял трубку Леша и говорит: «Мам, все нормально у нас», – он всегда меня так называл, отношения у нас были прекрасные. А Катя кричит: «Мама, мама!» Я говорю: «Жень, там что-то непорядок, поехали». Приезжаем – она с сотрясением головного мозга, пролежала потом в нейрохирургии две или три недели. Естественно, после этого у нас выхода не было, как разойтись. И потом Катя поступила учиться».
– Мне кажется, женщины склонны влюбляться в мерзавцев, особенно по молодости. Им кажется это таким интересным, романтичным, чувствуешь себя живой, страдаешь, ревнуешь. Стало понятно гораздо раньше, что с Лешей надо расходиться. Так получилось, что у меня в музыкальном училище была лучшая подруга Ольга. Как-то случайно я вышла на балкон и увидела Алексея и Олю, которая сидела у него на коленях, они целовались. В этот момент у меня все умерло. Гораздо позже он потом заблокировал нашу дочь в какой-то соцсети. Мне было обидно за Леру, я и так отказалась от алиментов, потому что он устроился на какую-то фиктивную работу, где алименты начислялись мизерные. Он не общается с дочерью.
До семи лет я жила у бабули, и все время очень скучала по маме, просила бабушку не стирать мамин халат, в котором она ходила дома. Когда мама уезжала, я с ним спала, нюхала его, обнимала и ждала маму. Каждое лето мы ездили с ней на море, я помню. Всегда радовалась лету именно из-за этой поездки. Но не могу сказать, что я держала из-за этого какую-то обиду на нее. Наоборот, я всегда знала, что мама учится. Не было негативных эмоций, только радость ее увидеть.
– Я уехала в Москву после первого курса, который я проучилась под руководством Глеба Борисовича Дроздова. Он был моим первым учителем, крупный режиссер, действительно очень многому научил, даже заставлял учить песни на идише. Но Глеб Борисович воспылал ко мне нежными чувствами, и мне пришлось уйти. У меня были невероятные отношения с его женой, Натальей Степановной, она меня очень любила, была моей покровительницей в театре. Я металась, вроде и отказать ему сложно, и ситуация такая, что самой некомфортно. У меня сложная психосоматика, с детства астма, и как только происходило что-то ненормально в жизни, дисбаланс, нет гармонии – сразу начинаю задыхаться. Когда я отказала ему в достаточно жесткой форме, Глеб Борисович сказал: «Ну тогда твое пребывание в нашем театре бесперспективно». Он действительно был в меня влюблен и, может быть, он это намеренно сделал. Дроздов был мастером и понимал, что мне надо ехать в Москву. Я этого не исключаю.
В Москве на спектакле «Мастер и Маргарита» в ГИТИСе, где я играла главную роль, меня увидел продюсер Эдуард Бояков. Он настоящий эзотерик, учитель, который встретился на моем жизненном пути и открыл очень многое. Я бы не стала собой, если бы не он. Он был женат, Эльвира – потрясающая восточная женщина, у которой я до сих пор учусь. А Эдуард вырос в Дагестане, поэтому, наверное, его такая полигамность была нормальной. Иногда думаю, что могла бы сыграть в фильме «Раба любви-2», ведь Бояков всегда отвечал, что я еще не готова, надо развиваться, бороться с эгоизмом. Но он открыл мне такое пространство, как эзотерика, я начала увлекаться индийской философией. Даже мучила бедную Леру, когда по утрам показывала ей пример, что желаю всем людям счастья и здоровья, наполняла очень холодную ванну, выдыхала и погружалась полностью в воду. Лера стояла и уже дрожала от маминого примера, а я делала перед ней вид, что все совершенно прекрасно. Дочь окуналась с ужасным видом. У Эдуарда потом все равно все пришло к нашему родному православию и вере.
У нас втроем, с его женой, были совместные путешествия. Мы же современные люди, должны принять друг друга и понять, что Эдуард с детства дружил с Эльвирой, потом женился на ней, у них взрослая дочь. Это была попытка прогрессивных людей с очень развитой внутренней свободой. Я так не могу, умирала, ревновала. Но жалею, что была недостаточно сильной, чтобы послать его на три веселых буквы, что повелась и была тогда рабой. После того случая, когда он заставил меня сделать аборт, моя любовь к нему начала умирать. Я стала сомневаться в его словах, видела, что проповедует он одно, а сам не исполняет. Стала сама, как ученик, искать уже в себе мастера, которого долгое время пытался найти. Я ездила с даосами на Мачу-Пикчу, с тантристами в Гималаи, была у кришнаитов – у всех пыталась найти. Но потом один человек, тоже мне много давший, сказал: «Знаешь, учитель приходит тогда, когда в тебе умирает ученик. Ты сам становишься учителем». И через то разочарование, которое меня постигло, я пошла дальше.
Потом мы собиралась делать спектакль по Владимиру Сорокину «Свадебное путешествие», Бояков уже официально развелся с женой, я была его невестой. Он сказал, что я не буду играть главную роль, и спросил: «Как ты думаешь, кто смог бы сыграть?» – ответила: «Я знаю такую актрису, это Ксения Раппопорт». Мы поехали в Петербург, договорились с ней о встрече. Они познакомились, затем было открытие фестиваля, Александринский театр, мы с ней в красивых вечерних платьях. Потом я уехала, и мне стали поступать звонки от людей: «Кать, а ты не переживаешь, что они часто видятся и все время вместе?» Отвечала, что не переживаю. А мы с дочкой уже переехали в квартиру на Пушкинской, начали обустраиваться… Но женщина всегда понимает, когда у мужчины начинается роман. Эдуард приехал и сказал, что он ненадолго, и уезжает обратно в Питер. Я его остановила, он же меня всегда учил честности, и спросила: «Подожди, Эдик. У тебя роман? Давай твоим языком разговаривать». – «Да», – ответил он и уехал. Мы с Лерой сели на кровать, и она сказала: «Мам, поехали домой? Ты знаешь, я на твоем месте поступила бы точно так же».
Я не смогла ничего сделать, и, поскольку в меня был влюблен продюсер Сергей Члиянц, потрясающий и сильный человек, я вышла за него замуж. Он тогда снял фильм «Бумер», который имел огромный успех. Таня Друбич мне сказала однажды: «Катя, помни, месть – это блюдо, которое подают холодным». Но я думала, что выйду сейчас замуж, на всех обложках появится моя свадебная фотография, Эдуард увидит и пожалеет, ведь со мной так нельзя. Наш брак с Сергеем был недолгим, потому что меня сразу утвердили на роль Валентины Мальцевой в сериале «КГБ в смокинге». Я на полгода уехала в Прагу сниматься, будучи беременной от Члиянца. Был четвертый месяц беременности, я сидела на завтраке в отеле, надо было уже идти на съемку, и увидела красное пятно, когда встала с белого стула. Сразу схватилась за живот и стала кричать: «Мой ребенок!» Кажется, что только в кино так придумывают сценаристы, но в жизни было страшно. Пролежала в пражской больнице месяц, ребенка пытались спасти, но потом началась угроза моей жизни, и консилиум врачей принял решение вызвать искусственные роды. Я потеряла ребенка, роль, мужа, потому что у нас ничего уже не могло быть, это не мой человек. Меня раздражало все, я начала снова задыхаться.
Потом я случайно встретилась с Эдуардом Бояковым, все закрутилось по новой. Мы вдруг поняли, что все было не случайно, все-таки четыре года, инь и ян – вот эта телега снова пошла. Он, наконец, сделал мне предложение. И как-то я ему сказала, что не хочу сейчас сниматься в сериале, хочу заниматься музыкой. Эдуард спросил: «А сколько бы тебе заплатили за этот сериал?» – «Ну примерно 20 тысяч долларов». Это было единственный раз в моей жизни, когда мужчина вышел из комнаты, вернулся с пачками долларов и сказал: «Занимайся музыкой». Пошел потом в библиотеку и принес четыре книги Лимонова со словами: «Для меня в жизни есть два великих поэта – Иосиф Бродский и Эдуард Лимонов. Вот почитай. Какой настоящий и честный человек, какой свободы!» После всего случившегося я, конечно, уже знала себе цену, поэтому не согласилась сразу с ним. Но села читать, первой книгой мне попалась «Укрощение тигра в Париже». Я зачитывалась, знаете, когда не можешь остановиться, уже надо идти, а ты: «Еще чуть-чуть! Все, иду, иду».
Вдруг позвонила моя подруга и пригласила на выставку французского художника-абстракциониста Вильяма Бруйя со словами: «Найдем там тебе олигарха, что ты все с этими продюсерами». Тогда еще только начиналось, что дизайнеры давали одежду, чтобы их прорекламировать и самой быть красивой. Я отложила книгу, подруга как раз принесла такое дизайнерское платье, которое выглядело, как ночнушка, и сказала: «Ты ничего не понимаешь! Это самое модное сейчас. Оно же вышито бисером – видно, что не ночнушка», – и дала мне сверху накинуть боа. Я еще подсобрала волосы, надела очки, чтобы со своим плохим зрением не пропустить на выставке олигарха. И вот стою в таком виде и думаю: «Ну вылитая Крупская». Мы пришли на выставку и вдруг вижу – стоит Лимонов, он же мне уже родной, герой литературный, которого полюбила и сострадаю. А тогда как раз была премьера «КГБ в смокинге», по всей Москве висели плакаты, где я, обмотанная флагом СССР, с пистолетиком. Я-то на выставке искала олигарха, поэтому скользнула мимо Лимонова. И тут он вдруг, раскрыв в удивлении рот, горит: «А вы кто?» – «Ну вот, может, видели – висят плакаты по всему городу «КГБ»?» Это было решающим словом нашей встречи! «КГБ? Так это же моя тема», – сказал Эдуард, взял меня под локоток, и мы пошли пить водку в соседний зал. Выпили по рюмашке без закуски, и он спросил: «У вас есть листочек бумаги, на чем бы я записал номер телефона?» А у меня был маленький клатч, который подсунула подруга, я открыла его и увидела однодневную прокладку, подумала: «Ну тоже бумага… Какая разница!» Лимонов выхватил ее со словами: «Самое то», – и начал записывать номер моего телефона. Потом я пришла к Боякову и как-то слишком трагично сказала: «Ты знаешь, Эдик, у меня роман!» – «С кем опять?» – «С Эдуардом Лимоновым».
Я была воодушевлена тем, какой он сильный, интересный и интеллигентный человек, скромный в жизни. С Эдуардом очень интересно, если бы он не был таким неприспособленным к семейной жизни, я бы с ним жила дальше. Он очень хотел детей, но первый ребенок у него появился в 63 года, я родила ему двоих. Лимонов – поэт, ему нужно было творческое пространство, чтобы писать, все, что он сделал в современной художественной литературе, неоценимо. Наш союз принес мне невероятное счастье, у меня двое потрясающих детей. Они у нас погодки, а женщина после родов неуправляемая, гормональный дисбаланс, ей хочется, чтобы ее понимали с полуслова. Он не встречал нас второй раз из роддома, потому что я сказала: «Не хочу. Это мой ребенок, потому что ты ничего не хочешь делать для дома. Я все сама! Сама куплю квартиру». В это время я еще снималась в фильме, за время ленты «Асса-2» Владимира Соловьева я родила двоих детей. Потом уехала в Индию с ними, Эдуарду было нелегко, но он человек интеллигентный, поэтому отпустил меня.
Я вспоминаю всех своих мужчин с огромной благодарностью и женщин, которые преподали мне урок.
Удивительно, какой тоже потрясающей была судьба моих родителей. Отец ушел из семьи, когда мне было 10 лет, 30 лет он прожил в другой семье. Его вторая жена умерла, а папу схватил инсульт, он стал плохо разговаривать. Моя мама сказала: «Поехали за отцом». Сейчас у него восемь внуков и три правнука, он живет с нами, мы его забрали.
Мой сын Женя был гинекологом, он взял вину другого человека на себя. В приемном покое было очень много больных, и пришел врач из другого отделения. А так как сын был ответственным за свое отделение, его встречали, били, полностью отбили печень. Потом убили. Никто этим не стал заниматься, сразу поставили «самоубийство». Но это было не так, потому что его отпевала церковь.
– Невероятная трагедия случилась с нами. С братом все произошло странно, случилось на второй день после его свадьбы. Я приехала из Москвы, а до этого он позвонил: «Я тебя очень люблю, сестра. Наконец ты стала такой, какой я хотел тебя видеть. Очень прошу меня сжечь, забери мое тело, чтобы над моими останками не глумились. Ты понимаешь, я столько женщин вылечил от бесплодия и столько же делал аборты. Но меня умоляли люди. Я так устал». Мама говорит, что это не так, материнское сердце не может смириться с самоубийством. Но для меня все вырисовывается так, что брат очень устал нести бремя врачебного долга. Когда мы пришли в гараж, то увидели его очки, кольца и часы на машине. Он лежал, рядом ружье. Мама не стала прежней, на четыре года она окаменела от горя и, конечно же, не дала нам сжечь тело и выполнить его последнюю просьбу, вцепилась в гроб: «Я мать!» Может быть, она была права. Как мама скажет, так и должно быть, наверное…
Если бы была возможность написать себе, юной девочке, которая еще не знает, кого ей предстоит встретить и потерять, я бы написала: «Милая Катя, никогда ничего не бойся. Мечтай, и твои мечты обязательно сбудутся. Верь в это».
Татьяна Буланова
Я снова влюблена
– Любой развод или разрыв – это тяжело, даже если ты в кого-то влюбился, потому что ты делаешь больно человеку, с которым жил. Расставание – это маленькая смерть. Мне кажется, что нужно быть фаталистом и, если что-то случилось в жизни, значит, для чего-то тебе это было послано, вообще не нужно ни о чем жалеть. Ничего просто так не происходит, если случилось – значит, хорошо, нужно быть оптимистом. У меня нет спонтанных решений, я долго думаю, иногда несколько лет, поэтому если я что-то решила – назад дороги нет, дважды в одну реку не вхожу.
Владислав Радимов попросил меня взять у него интервью, а я никогда в жизни этого не делала. Оказалось, это очень сложно, особенно у человека, которого ты вообще не знаешь и область его деятельности тебе не интересна. Я стала вспоминать, о чем обычно меня спрашивали, ведь спортсмены – это те же артисты, и начала задавать эти вопросы Радимову, и нужно отдать ему должное, потому что разговор длился целых два часа именно благодаря ему. Только через полгода общения мне снесло крышу. И это такое классное чувство, я нисколечки не жалею, а наоборот, очень благодарна ему за все, что было, это очень здорово. Никогда не была болельщицей, но знала, что «Зенит» – это наши и должны победить. Потом, когда мы с Владом стали встречаться, я даже знала, что означают слова «офсайд» и «дриблинг», втянулась и болела по-настоящему. Когда «Зенит» в 2007 году стал чемпионом России первый раз в истории – это была невероятная победа, грандиозный праздник. Были ситуации, когда фанаты «Динамо», «Спартака» и «Локомотива» кричали нелестные слова в мой адрес. Мой директор как-то ехал в электричке и видел болельщиков других команд, которые ехали даже не на матч с «Зенитом», эти кричалки даже ему было неприятно слушать. Со «Спартаком» вообще была некрасивая история, мне даже потом приносили извинения. Муж переживал больше меня, звонил кому-то, ругался, говорил очень правильные слова: «Вы понимаете, это мать, женщина. Как такое можно кричать?» Я же всегда ему отвечала: «Мне все равно, я этих людей не знаю. Наоборот, здорово – твою жену знают. У жены какого футболиста есть еще такая всенародная известность? Это провокации, а ты на них поддаешься». Жаль, что такие моменты очень портят отношение к спорту, до знакомства с Владом казалось, что болельщики всегда пьяные на стадионе, дерутся. На эти истории с кричалками я реагировала очень спокойно, в моей жизни было столько негативных статей, неправды и грязи – вот это неприятно. Раньше было неприятно до боли и ужаса, а потом я научилась смотреть на это, как на забавную историю.
Но истории у меня повторяются, что с первым мужем, что со вторым. Когда мы с Колей Тагриным разошлись, он жил у меня дома какое-то время, потому что у него в квартире был ремонт. Так же произошло с Владом – там, где он сейчас живет, шел ремонт. У меня такое сейчас состояние хорошее: я влюблена. На сегодняшний день я побаиваюсь выходить замуж, страшно. Хотя если человек будет любимый и предложит жить вместе, почему нет.
После выхода сериала обо мне начали звонить журналисты и просить прокомментировать, но я не знала, что говорить, поэтому решила его посмотреть. Первые серии я еще втягивалась, но с третьей мне так понравилось. Во-первых, атмосфера показана очень правильно, хоть половина сериала и придумана. Был интересный очень момент: мы сидели в гримерке перед концертом, и мне прислали ссылку, по которой нужно было посмотреть трансляцию с Дальнего Востока, и при просмотре определенного момента Николай сказал: «Мне кажется, сериал никто смотреть не будет, потому что все это неправда».
Для меня забавная была сцена, в которой мы выступали в клубе, а потом артистам пришлось спрятать меня в коробке и увезти поскорее, чтобы избежать концерта у одного страшного бандита. Я понимаю, что в то время, наверное, мало кто избегал таких встреч.
– Это было немного не так. Не хочу говорить город, где это происходило, вообще в кино много переплетено выдумки и реальных событий. 1992 год, я была беременна, но об этом никто не знал, кроме Коли. Мы отработали концертов восемь и уже собирались уезжать на следующее утро на поезде. Стук в дверь, стоят такие конкретные люди и говорят: «Татьяна, мы вас хотим пригласить». После этого сериала мне пишут люди, причем мои знакомые: «Таня, у тебя такая судьба была страшная», – а я отвечаю: «А сестра вообще сволочь». Хотя сестры у меня нет. Но в фильме были и моменты настоящие. Например, когда мы вышли на сцену с песней «Не плачь», я действительно ужасно волновалась. Проходил огромный концерт, весь зал пришел на группу «Кар-мэн», на полтора часа набрали бесконечную обойму неизвестных исполнителей, и нас в том числе, для разогрева. Нам надо было спеть пять песен, «Не плачь» – последней… Из зала кричали: «Да пошли вы!» – спасибо, что ничего не кидали. Я плакала от обиды, мы так поработали, и песня красивая, так жалко себя стало.
В каждом фильме есть трагические моменты и для меня это сложно, нужно переживать, плакать, рыдать вообще сложно. Но в институте нет такого курса, и тут у каждого свои секреты, например, можно посмотреть на свет долго. Лучше всего, конечно, когда по-настоящему это делаешь, но не всегда получается, мы же все люди.
– Вообще, я не люблю, когда слезы. Все, что на сцене, в театре – все можно, но в интервью плакать не нужно. Мне однажды продюсер в 1990-х годах сказал: «Я знаю, как ты плачешь, у тебя есть бальзам «Звездочка», и ты его в глаз». Он говорил ерунду, попробуй ее в глаз, открыть потом не сможешь. Просто в эти годы меня практически не было дома, ребенок только родился, я помню, как уезжала на двухнедельные гастроли, а ему было восемь месяцев. Очень скучала по нему. Я выходила из подъезда, оборачивалась, на балконе стояла моя мама с ребенком, и я тогда подумала: «Господи, куда я еду, какие гастроли, кому это надо вообще». И первый раз расплакалась на песне «Колыбельная», меня прорвало.
Поделиться книгой: