На Лиговке, у Обводного

Непривычная роль жениха сбивала Андрея с толку. Да и отца побаивался. Старик кряжистый, и какой он старик? Плечи — во! Руки как у штангиста, глаза строгие. И Андрей терялся, не находя нужных слов, то дерзил, старался держаться независимо, то смущенно краснел и молчал.

— Приводи, посмотрим, — хмуро согласился Федор Иваныч.

У Анны он спросил:

— С тобой-то советовался? У них что? Уже до этого дошло?

— Сам-то ты с отцом-матерью много советовался? — резонно заявила Анна. — Сказала Андрюшке — не торопись, подумай. Вот и все… Что я еще могла? А подглядывать за ними… Это уж ты извини.

Будущая невестка была девка как девка. Коленки голые, глаза чем-то голубым намазаны, волосы длинные, вроде как нечесаные. Но смотрит смело, даже дерзко. Федора Иваныча оглядела с ног до головы — стоящий тесть или нет? К Андрюшке жмется, за ручку держится.

— Да-а-а… — прикидывал Федор Иваныч, — сразу-то и не разберешься, кто у кого на буксире ходить будет? Она у Андрюшки или Андрюшка у нее? Надолго ли это у них? В молодые годы не часто бывает, чтоб сразу и на всю жизнь. Дорвутся друг до друга, наиграются, натешатся, набьют оскому, а потом — «не сошлись характером».

Не нравилась Федору Иванычу эта затея.

Посидели, поговорили, помолчали.

— А жить где думаете? — спросил Федор Иваныч.

— Пока как-нибудь… — неуверенно ответил Андрей. — Мама насчет кооперативной говорила.

— Что-о-о?! — изумился Федор Иваныч.

Это значит, ему с Анной навсегда остаться в старой развалюхе? Без всякой надежды на человеческое жилье? Новые квартиры дают не тем, кому они нужны, а тем, кто нужен. Кровь ударила в голову.

— Вот! — крикнул он и, сложив три пальца, показал фигу: — Видели?

Андрей побелел, смотрел исподлобья. Будущая невестка… Да какая это невестка? Девчонка! Пигалица. Ишь глаза таращит, словно змея-горыныча увидела.

— Вот так! — твердо сказал Федор Иваныч. И посмотрел на Анну. Он еще не разобрался — куда она клонит? Поддержит его или нет? Молодые и в старом домишке неплохо проживут. У них все еще впереди. Пусть сами достигают. Анна молчала, сердито поджав губы. Не сдержав себя, Федор Иваныч перешел на крик: — От горшка два вершка — и сразу на все готовенькое? Вот вам! — и еще раз показал фигу.

Невестка выскочила за дверь.

— Валя! — крикнул Андрей и тоже выбежал.

Анна не шевельнулась.

— Та-ак… — проговорил Федор Иваныч, догадываясь, куда клонит жена. — Значит, решили… Я три года горбатился где-то у черта на рогах… А тут…

— Решай сам, — перебила его бессвязную речь жена и пошла к двери. — Постыдился бы.

— Ффу-у, черт… — передохнул Федор Иваныч. Нехорошо получилось. Уж очень все неожиданно. Как палкой по затылку. Хоть бы письмом предупредили, посоветовались бы. А то все по-своему, не спросясь. Схитрили. Обвели вокруг пальца. Взяли да и поднесли готовенькое. Хочешь ешь, хочешь плюйся. Но Анна! Так мечтала об этой двухкомнатной. Надо же…

Он любил свою Анну, томился без нее, скучал все эти три года, и размолвка была неприятна. Несколько дней прожили вместе молча, будто в доме покойник. Потом Федору Иванычу стало казаться, что Анна в чем-то права. Может, он сам виноват? Чего-то не так сообразил? Тешился мечтой, как ребенок игрушкой, а в жизнь не смотрел… А теперь вот… Да еще накричал, фигу показал.

Кооперативную отдали молодым. Снова все улыбались, радовались, стали готовиться к свадьбе.

Но самим жить в развалюхе стало тошно. Трудно было примириться, что по усам текло, а в рот не попало. Федор Иваныч кряхтел — да вдруг и внес предложение:

— Махнуть еще разок?

И порешили они с Анной, что он «махнет».

* * *

Теперь все было проще. Теперь он знал, куда и зачем едет, что его там ждет, на что рассчитывать, на что надеяться.

И встретили его иначе, уважительно.

— А-а-а… Федор Иваныч! С приездом.

Машину дали новенькую, необкатанную, из нее еще не выветрился заводской душок. Заработки с первых же дней пошли хорошие. На новой-то машине!

…Прошло три года. И наконец-то выбрались из старой развалюхи в новую, благоустроенную квартиру. А в старой кооперативной, из-за которой когда-то разгорелся сыр-бор, появился внук Ильюшка.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — радовался Федор Иваныч, обнимая Анну и блаженно улыбаясь.

С Крайним Севером покончено навсегда. На всем, что там было — и на плохое, и на хорошее, — поставлен крест. Все прошло, забудется, зарастет. Время хороший лекарь.

* * *

Катерина жила на Крайнем Севере давно. Та часть ее жизни, которая у человека считается лучшей, прошла здесь. Приехала с мужем. Она только что кончила техникум, Володя — институт, распределение ему досталось сюда, оба были молоды, любили друг друга, и шалаш казался раем. Родилась Оленька, а через три года Володя умер. От воспаления легких. Лучезарное счастье рассыпалось. Наступила правда жизни. Тяжелый быт, одиночество, страх за Оленьку, за ее здоровье, за ее будущее. И тоска глухая, изнурительная тоска по Володе. Уехать бы!.. Убежать из этого холодного, сурового края, где борьба за существование не отвлеченное понятие. Но куда? Нет у нее никого, кроме Володи. Один Володя. И то только в горьких воспоминаниях. Есть мама, но она не любит признаваться, что у нее взрослая дочь. Молодящаяся вдовушка была несказанно рада, когда Катенька выскочила замуж и судьба унесла ее за тридевять земель. На телеграмму, в которой ее поздравили с внучкой, ответила не скоро. Бабушка!.. Подумать только. Пережив случившееся, прислала десять рублей с припиской: купите девочке, что найдете нужным. Как будто здесь, в глухом таежном поселке, за четыреста километров от железной дороги, можно найти то, что нужно. Долго Катя держала в руках почтовое извещение — не вернуть ли обратно?

— Вернуть! — решил Володя. — Что за подачки? Проживем и без них.

Володиных родителей Катя видела всего два раза. На свадьбе — и то издали — и на вокзале, когда они провожали Володю. На невестку они не смотрели, близко не подходили… После смерти Володи прислали письмо:

«Уважаемая! Не знаем Ваших планов на будущее и, не собираясь что-либо советовать, вмешиваться в Вашу жизнь, предлагаем одно — отдайте внучку нам. Мы люди обеспеченные, и девочке у нас будет не в пример лучше, чем где-то в условиях случайной жизни. Ваша судьба не устроена…»

Над этим письмом она проплакала всю ночь. Даже по имени не назвали. «Уважаемая»… За что они ее так? Разве она виновата, что они с Володей полюбили друг друга? Разве она виновата, что Володя умер? За что же? Где справедливость? Кому это надо, что она осталась одна? Совсем одна… Что делать? Может быть, и верно — отдать Оленьку? Что она здесь увидит, услышит, в этом таежном поселке из нескольких избушек? Там благоустроенные квартиры, школы, театры, а здесь даже отхожее место одно на всех, дощатое. Самой ей отсюда не выбраться. Куда она денется? Кто она такая? «Экономисточка». Сидит на учетной картотеке, цифирки разносит по графам.

Поселок был опорным пунктом геологической партии. Через него уходили в тайгу и в него возвращались из тайги геологи, геодезисты, строители, дорожники. Одни искали золото, какие-то минералы, другие заполняли на картах «белые пятна», третьи пробивали трассы будущих дорог, четвертые выбирали удобные места под новое жилье, электростанции, новые опорные базы.

Уходили или возвращались, в поселке звенели гитары, бутылки, стаканы, пелись песни. Здоровые молодые парни отмечали «командировку». Если уходили в тайгу, прощались с цивилизацией: поселок — последняя крыша над головой. Впереди два-три месяца — спальный мешок, костер и голубое или звездное небо. Если возвращались из тайги — радовались человеческому жилью, бане, кровати с чистым бельем. Такие дни для Катерины были беспокойными. Тянуло к людям, к молодым, веселым, бесшабашным:

— Катерина Петровна! Уважьте! Разделите компанию.

Но пугала пьяная безудержность: нахальный, шальной стук в дверь среди ночи.

— Катька! Выходи, если зовут. Брезгуешь, зараза?

Однажды поздним вечером плечистый, обросший черной бородой мужичище, вырвав с мясом дверной крючок, ввалился в комнату. Выпучив пьяные глаза, сверкнул сахарными зубами:

— Приветик! Поговорим о том о сем?

Проснулась Оленька:

— Мама-а…

Катерина сорвала со стены двустволку. С тех пор как не стало Володи, она так и висела на стене. С ружьем обращаться умела, не раз стреляла по куропаткам, а гость не так уж был и пьян, чтоб не сообразить, что ружье — оно ружье.

— Ну, ну… — попятился он к двери. — Не дури.

Сбежались соседи, бородатому дали по шее, заново поставили дверной крючок. Ружье оказалось незаряженным.

До утра просидела Катерина в обнимку с Оленькой и двустволкой, теперь уже заряженной на оба ствола. Таежные мужики упрямые, не только на рожон полезут, а куда угодно. Особенно с пьяных глаз.

Когда пришло время Оленьке в школу, Катерину перевели в районный поселок. Там школа-интернат. А работать стала Катерина диспетчером на автобазе. Сначала дежурным, а потом и старшим. К месту она прижилась, нравом веселая, зубастая, с лица и фигурой приятная. В правом ухе сверкала маленькая сережка с ярким камушком «под брильянт».

— Почему сережка-то одна? — интересовались шоферы. — Где ж другая?

Катерина отшучивалась. Сережки подарил Володя. Одну она потеряла после его смерти и решила, что другую будет носить всю жизнь. В память. Крючков на ее двери больше не рвали, но ухажеров было много. Писали письма, напрашивались на провожанье, набивались в гости «чайку попить», соблазняли баночкой спирта. Но рук особенно не распускали. Ходил слушок, что когда-то она не растерялась и шарахнула одному молодцу по штанам дробью.

— Правда? — спрашивали у нее не то из любопытства, не то из предосторожности.

Катерина опять отшучивалась, и не поймешь ее — где шутки, где правда.

Про себя она решила, что личной жизни у нее не будет. В сердце навсегда останется Володя. Теперь — все для Оленьки. Только для нее. Иногда в тоскливые минуты, а время отстукивало их немало, она осуждала себя за эгоизм. Вдруг она отняла у Оленьки счастье? Не отдала ее бабушке с дедушкой?.. Оставила себе… Оленька росла крепкой, смышленой девчонкой. Школа-интернат от поселка в десяти километрах, в красивой лиственной роще. Домой детей привозят на автобусе, и с вечера пятницы до конца воскресенья у Катерины праздник. Вместе с Оленькой готовят какую-нибудь вкусную еду, ходят на охоту, куропатки тут же, за поселком. Смотрят телевизор, мечтают о будущем. Катерина рассказывает про «материк». А что она о нем знает? Много ли она сама на нем жила? Строили планы — вот Оленька окончит школу, вот поедет в Москву поступать в университет. Это еще не скоро, но у Катерины сжимается сердце. Расставанье… Для Оленьки это радость, для нее горе. Катерина вздыхает и прикидывает, как к тому времени деньжонок поднакопить.

На работе у нее все хорошо и гладко. Сообразительная, ловила все на ходу, с шоферами ладила, одного боялась — звонков начальника горнопромышленного комбината, товарища Волкова. На автобазе не всегда все шло так, как хотелось бы. Иногда и совсем наоборот. Но все, что было для автобазы трудно, Волкова не интересовало.

— Мне чтоб машины ходили. И столько, сколько мне нужно, — кричал он. — Остальное ваше дело.

Если где-то срывались перевозки, Волков из себя выходил. Катерине, как старшему диспетчеру, доставалось больше всех. Слушая по телефону крики и ругань начальства, она переживала, старалась как-то оправдать, защитить автобазу — шоферов не хватает, запчастей нет, машины без резины стоят.

— Работать надо! — кричал начальник.

Катерина злилась, хочешь не хочешь, а слушай. Даже директору автобазы пожаловалась.

— Брось ты… Нашла на кого обижаться. Собака лает — ветер носит. Его не перекричишь и не переделаешь. Ты поддакивай ему — слушаюсь, будет сделано, не беспокойтесь. Он это любит.

Однажды поздним вечером Катерина готовила к зарплате документы. В диспетчерской засиделись шоферы. Поболтать, покурить. Позвонил Волков — и начался «концерт». Слышимость была отличная, кричал он от души, и все с удовольствием слушали, как начальство «несет по кочкам».

— Во дает! — развлекались шоферы.

— Остряк-самоучка.

Только Федор Иваныч хмурился, не принимая участия в общем веселье. На Катерину посматривал искоса, и той казалось, что смотрит он на нее не жалеючи, а с осуждением. После очередного взрыва смеха Федор Иваныч не выдержал.

— Что ржете?! — набросился он на шоферов. — Что смешного? Смешно, как женщину матерят? Слушать противно, а вы зубы скалите. А ты… — Он повернулся к Катерине. — Эх, ты… Послал бы я его подальше. — Федор Иваныч со злостью плюнул.

— Что молчишь? — гремела трубка. — Сказать нечего? На «Песчаном» драга вот-вот встанет, а ты молчишь? Почему дизельное топливо не подвезли? Ты что молчишь? Губки красишь? В зеркальце смотришься? Ну, я доберусь до вас!..

В диспетчерской примолкли.

— Чтоб завтра на «Песчаном» было десять машин. Попробуйте мне не дать. Я вас… — И Волков закруглился длинным матюгом.

Катерина побелела и положила трубку. Телефон тут же зазвонил снова.

— Ты что трубку бросаешь? — взъярился Волков. — Что еще за фокусы?

— Я не буду с вами разговаривать! — крикнула Катерина.

— Что-о-о? Да я тебя… Да я… С кем разговариваешь? Ишь ты! А ну-ка ко мне в кабинет! Быстренько! На цыпочках!

— Никуда я не пойду. И вы мне больше не звоните. — Катерина бросила трубку.

Телефон позвонил, позвонил и умолк.

— Ну, держись, Катерина, — посоветовал шофер, сушивший над печкой валенки. — Он тебе за это…

Катерина смотрела в документы и ничего не видела. Что она наделала? Зачем так? Что теперь будет?

Шоферы помалкивали и усиленно дымили сигаретами. Во дворе автобазы послышался какой-то крик. Шофер, сидевший у окна, встрепенулся:

— Никак Волков? Собственной персоной?

Дверь распахнулась, и в ней во весь проем возникла огромная фигура. Пушистая барсучья шапка, такой же полушубок, мехом наружу. Широкое толстощекое лицо, красное от мороза и гнева. Человек оглядел диспетчерскую, захлопнул за собой дверь.

— Миленькая компания… Сидят курят. Кричат, что у них шоферов не хватает. Сколько вас тут? — он пальцем пересчитал по головам. — Шесть! Чтоб через полчаса шесть машин были за воротами. На прииск «Песчаный». А где эта мадам? — Волков повернулся к Катерине.

Пуховый платок с головы Катерины свалился, открыв красиво зачесанные волосы. Яркой точечкой горел в розовом ухе сверкающий камушек.

— Мм-мм… — неопределенно промычал Волков. — Вот ты какая?

— Не «ты», а «вы», — с мужеством отчаяния ответила Катерина.

Начальник комбината повернулся к шоферам:

— Все остальные — вон! По машинам!

Шоферы шарахнулись к двери.

— Стоп! — поднял руку Федор Иваныч. — Подождем разбегаться… как зайцы. Гость-то у нас редкостный. Что-то не припомню, чтоб он у нас раньше бывал? А поговорить с ним есть о чем.

— Ты кто такой? — спросил Волков. — Я тебя где-то видел.

— Виделись, — подтвердил Федор Иваныч. — Был такой случай.

…Весной, когда колонна пошла на «Верный» вторым или третьим рейсом, на рассвете, только-только обозначились маковки лиственниц, ее догнал на своем газике Волков. Шофер газика пробовал колонну обогнать, но ничего не получилось — ни объехать, ни в сторону свернуть, и пришлось начальству тащиться в хвосте. Там то и дело раздавался автомобильный гудок. Волков срывал свое нетерпение, подгоняя колонну.

Перед самым перевалом передняя машина «забурилась» в ручеек. Под задними колесами провалился мостик. Пока ребята соображали, как вытянуть груженую машину, прибежал Волков.

— Ты что? Слепой? — закричал он на застрявшего шофера. — Не видишь, куда лезешь? Что у тебя на плечах? Голова или…

— Голова! — огрызнулся шофер. — А мосты строят дорожники. Вот они тут, рядом. Вот с ними и побеседуйте.

Невдалеке виднелась избушка дорожников. Волков, понимая, что шофер не виноват, но гнев-то на ком-то сорвать надо, переключился на дорожников.