На Лиговке, у Обводного

— Давай-ка их сюда! — скомандовал он своему шоферу.

Тот сбегал, но вернулся ни с чем.

— Спят, — доложил он. — Дверь на запоре, а меня подальше послали.

— Ка-ак?! — вспылил Волков. — На дороге пробка, а дорожники спят? — И побежал к избушке. Выдернул из поленницы полено и грохнул по раме. Рама — вдребезги. Из избушки выскочили сонные парни, за ними старик бригадир с топором в руках.

— Это еще что такое?.. — взвился Волков. — На меня с топором?

— А с чем бы? С хлебом-солью? — бригадир кивнул на разбитое окно.

— Заработались? Поспать некогда? — шумел начальник. — А в рудник не хотите? С отбойным молотком поплясать? Я вам устрою сладкую жизнь.

— Виноват, — струхнул бригадир и встал навытяжку. — Виноват, товарищ начальник. Проспали маленько.

— Маленько… — передразнил Волков. — Бандиты! Охламоны! Живо! — он показал на разломанный мостик.

Шофером застрявшей машины был Федор Иваныч. Вот тогда-то они и схлестнулись молча глазами. Волкову запомнился спокойный, уверенный взгляд шофера. Он даже немного растерялся. Не привык, чтоб на него смотрели в упор, да еще с насмешечкой — дескать, а стекла-то зачем же бить?

— Ишь ты какой! — сказал он шоферу, но связываться с ним не стал. Прикрикнув еще раз на дорожников, пошел к своему газику…

— А-а! Это ты? — проговорил Волков, узнав Федора Иваныча.

Шоферы, не спускавшие с начальства глаз, столпились у дверей, а уходить не торопились. Волков хотел прикрикнуть на них, но, махнув рукой, опустился на скамейку, снял свою богатую шапку. Густые белокурые волосы были спутаны и потны. Расстегнул полушубок, помахал на себя шапкой.

— Вы что думаете? Мне легко? Вот накричал… Женщину обидел. А на «Песчаном» топливо кончается. — Он помолчал, глядя в свою шапку. — Устал я. Извините. — И, раздвинув широкой грудью столпившихся у дверей шоферов, ушел. Разошлись и шоферы. Остался Федор Иваныч.

— Перетрусила? — спросил он у Катерины.

Та зло сдвинула брови, но тут же улыбнулась.

— Не особенно. Это сначала, а потом осмелела. Все нипочем стало. И знаешь, отчего?

— Ну?

— Очень ты на меня смотрел презрительно. Шофера хохочут, а у тебя лицо… Будто ты что-то вонючее нюхаешь. Да еще и плюнул со злостью. Тут я и подумала — да что же это такое? Человек я или нет? — Катерина поправила платок, прошлась от стола до печки и обратно. — Ну ее к черту, эту работу! — Она собрала в груду документы, швырнула их в стол. — Пропади все пропадом!

В этот поздний вечер Федор Иваныч проводил Катерину до дома. Они даже постояли у калитки, посмеялись, обсуждая встречу с начальством. Идя к себе, Федор Иваныч думал и о Катерине, и о Волкове.

Катерина была для него немножко маленьким начальством, от которого кое-что зависело, но не очень, немножко смазливой бабенкой, за которой неплохо бы и приволокнуться. Сегодня он увидел кое-что и другое. Характер.

Федор Иваныч шел и улыбался. Молодец баба! Перетрусила, конечно… Но не сдалась! Побелела, глазищи горят. Волков и не пикнул. Осадила намертво. «Устал», — говорит. Что ж, может, и верно устал. Федор Иваныч вспомнил, как тот хмуро смотрел в свою пушистую шапку, и пожалел его. Служба-то у него не из легких. Федор Иваныч знает, как делается план по добыче «металла». Нет того собрания, чтоб не кричали о плане. То бульдозеров не хватает, то экскаватор срочно нужен, а его нет, то автобаза подведет — половина машин в ремонте. Было бы все в норме — и начальству было бы легче. Все живет этот неписаный лозунг «Давай! Давай!». Тут уж не до улыбок и любезностей. «А Катерина-то! — снова переключился Федор Иваныч. — Надо же!.. Приятная женщина. Тяжко ей небось, одинокой».

Утром Федор Иваныч укатил в рейс. Вернулся через несколько дней усталый, грязный, голодный. В диспетчерской шумели шоферы. Вечером хоккей. И не просто хоккей, а с чехами. Клубный телевизор вышел из строя. Какое-то сопротивление сгорело, и взять негде. Болельщики проклинали свою судьбу.

Федор Иваныч, сдавая путевку, в шутку, не надеясь ни на что, спросил Катерину:

— Хоккей-то будешь смотреть?

— А как же.

— Пригласила бы.

— Только тебя и ждали, — с привычной неприступностью ответила. — Без тебя и хоккей не хоккей. Того и гляди наши проиграют. — И вдруг, улучив момент, чтоб никто не слыхал, сказала: — Приходи, чаем напою. — И как-то по-серьезному добавила: — Приходи. Осточертело одной.

Федор Иваныч вытаращил глаза. Такого оборота он не ждал.

— Чего уставился? Испугался?

— Да я… С удовольствием! В баню сбегаю и… как раз к хоккею. — И Федор Иваныч веселой прытью выскочил из диспетчерской.

* * *

Вскоре стали замечать: вернется Федор Иваныч из рейса, машина в гараже, а самого не видно. Койка в общежитии до полуночи пустует. А то и до утра.

Как-то вечером Федор Иваныч брился перед зеркальцем. Вадька, рыжебородый малый, болтун и насмешник, демонстративно улыбнулся и сказал:

— Ну, ты, Федор Иваныч, и даешь! Надо же…

Что-то в голосе Вадьки прозвучало такое, что рука с бритвой у Федора Иваныча на секунду остановилась. Вадька, думая польстить Федору Иванычу, брякнул:

— Под такую бабу ключи подобрал. Силен мужик!

Федор Иваныч снял с плеча полотенце, сложил вдвое и хлестнул Вадьку по физиономии. Оглядел притихших шоферов и спросил:

— Может, еще кто поболтать хочет?

Вадька растерянно молчал.

— Что ж тут такого? — наконец-то выдавил он из себя. — Я же не по злобе.

— Ясно, что по глупости, — поддержал Федора Иваныча сосед по койке. — А за такую глупость в самый раз по морде получить.

Бабы не оставили без внимания Катерину. Как-то в магазине в ожидании хлеба — пекарня запоздала — собрались поселковые хозяйки. Заскочила и Катерина. И сразу примолк говорок.

— Хлеб-то скоро будет? — спросила Катерина.

— Скоро, — ответила продавщица.

Опять помолчали.

Заговорила Лизавета, жена старшего механика. Катерина сразу-то и не поняла, о ком и о чем речь. Мало ли Лизавета болтает. Она всегда все раньше всех знает. У нее всегда самые последние известия.

— Что же ты, помоложе не нашла? — повернулась она к Катерине. — Да ведь и то сказать — старый конь борозды не испортит. Вот только женатик…

Катерину как кипятком хватило. Дух сперло. Вот оно! Начинается. Не обошлось.

— Что ты сказала? — взглянула она на Лизавету. — Помоложе? И чтоб не женатик? А тебе какое собачье дело? — Катерина шагнула к Лизавете и по пути взяла с весов килограммовую гирьку. — Еще раз где-нибудь вякнешь, — она замахнулась гирькой, — тюкну между глаз — и поминай как звали. Второго раза не попросишь.

— Что ты… что ты… Катенька! — Лизавета, закрыв голову руками, присела от страха. — Пошутила я, пошутила. Да бог с тобой!

Катерина боялась сплетен. То, что Федор Иваныч иногда оставался у нее ночевать, ее дело. Почему выбрала Федора Иваныча? Она и сама не понимала. Кто знает, кто может сказать, почему люди выбирают друг друга? Как будет дальше? Об этом она не задумывалась. Будет так, как будет. Боялась одного — а что, если поселковые пересуды дойдут до Оленьки? Вот этого она боялась. Гирькой болтливые рты не заткнешь. Попугать попугаешь, а не заткнешь. А как объяснить девочке, кто для мамы этот чужой дядя? Новый папа? Нет!.. Никакой новый дядя не заменит Оленьке настоящего. Это Катерина знала твердо. И врать дочери не собиралась. Но и правду сказать не время. Не по возрасту. Да и надо ли ей знать эту правду? Не навек Катеринина случайная любовь. Так… кусочек вдовьего счастья. Кончится у Федора договор — кончится и их любовь. Уедет он на «материк», к семье, — и конец. Второй раз Катерина не сорвется.

* * *

Жизнь на материке после стольких таежных лет казалась Федору Иванычу раем. Новая квартира, тепло, сухо, продовольствие свежее, фрукты, овощи, не какие-то консервы. Улицы полны нарядных людей, все одеты по моде. Кино хоть каждый день.

Правда, пришлось повозиться с квартирой. Кое-что доделать после строителей. У них план, им не до мелочей. Мебель подобрали по вкусу, тоже время ушло, не всегда есть то, что тебе хочется. Кончили с жильем, отгуляли новоселье. А дальше что? Впереди еще четыре отпускных месяца. Но тут, как по заказу, подошел грибной сезон. Федор Иваныч решил тряхнуть стариной. Когда-то считался великим грибником. В лесу разбирался как по нотам. Где, в каком уголке леса, под каким деревом, под какой веткой, в какой траве должен расти гриб. И какой именно. Признавал только «классику». Белый — на сушку, подосиновик — на селянку с картошечкой в сметане, розовая волнушка и белый груздь — для соленья, рыжики, размером не больше трехкопеечной монеты, в маринад. И все. Остальные, разные там лисички, маслята и прочие опенки, и за грибы не считал.

Месяц мотался по окрестным лесам. Окреп, отдохнул, надышался лесным воздухом, сбросил жирок. Иной раз забредет бог весть куда, километров за десять от ближайшего автобуса, и хоть плачь. Корзины тяжелые, бросить жалко, а идти надо. Под горячую руку не раз проклинал грибную страсть. С завистью смотрел на автомобильных «частников». Удобно!.. Сел и поехал, как говорят, от ворот до ворот.

Кончился грибной сезон. Похолодало, пошли нудные дожди, стало скучно и как-то тревожно на сердце. Точно нужно куда-то ехать, вот-вот опоздаешь, а куда ехать — неизвестно. Дома Федор Иваныч всегда один. Анна с утра на работе, вечером у молодых. Без внука дышать не может. Частенько там и заночует. В свободную минуту бегает по магазинам, стоит в очередях, достает какие-то штанишки, кофточки, туфельки. Сияя глазами, раскладывает их перед Федором Иванычем.

— Смотри, какая прелесть! Венгерские.

Федор Иваныч делал вид, что радуется. Ему от этих штанишек и кофточек ни жарко, ни холодно. Подумаешь, венгерские… Ну и что? По утрам на кухонном столе находил записочки: «Борщ и котлеты в холодильнике, разогревай и ешь». Или: «Сделать ничего не успела, перебейся как-нибудь». Федор Иваныч перебивался. Как-то съездил проведать молодых. Там царил культ внука. Все для него. Всем командовала невестка. Остальные были у нее на прицепе. На тестя смотрела косо. Не забыла как он кричал: «Вот вам!..» — и показывал фигу. Федор Иваныч чувствовал себя здесь лишним, ненужным.

Чего-то Федору Иванычу не хватало. А чего — понять не мог. Вроде бы все житейские проблемы решены. Живи в полное удовольствие, наслаждайся двухкомнатной кооперативной, радуйся внуку, помогай жене таскать тяжелые авоськи и тяни до пенсии. Прокурил Федор Иваныч новую квартиру насквозь, но покоя не обрел.

«Это я от безделья маюсь!» — спохватился он.

«Длинные» северные рубли на сберкнижке кончались, кончался и отпуск. Не пора ли подумать и о работе? О самой работе думать нечего. Ее сколько хочешь. Вопрос — как бы выбрать получше. Звали в райсовет, начальство на легковой возить. Намекнули на квартиру, можно без очереди. Федор Иваныч усмехнулся:

— Спасибо. Зарплата у вас мизерная. А насчет квартиры — мне их не солить. Своим горбом обошелся.

Сходил в автобусный парк. Не подходит. Не работа, а трепка нервов. От остановки до остановки. За день тысячу раз притормозить надо, и все на одном и том же месте. С ума сойдешь. Да еще какую-то стажировку надо пройти. Это ему-то стажировку? Можно к дорожникам на самосвал, гравий возить. Заработок приличный, но опять тоже одно и то же. Кружиться в карьере как белка в колесе. Самое дальнее расстояние двенадцать-пятнадцать километров. Федор Иваныч привык к размаху, к простору.

Однажды лежал он бессонной ночью в кровати. Анна заночевала у молодых. Вспомнился Север. Немудрящий поселок менаду двух сопок, тамошние дороги — вернее, тамошнее бездорожье, прииски, к которым надо пробиваться через тайгу. Что ни рейс, то трудовой подвиг. Вспомнилась барачная комнатенка — железная печка с длинной трубой, дощатый стол под старой клеенкой, самодельные табуретки. Ни тебе газа, ни тебе горячей воды. Скудно, но запомнилась комнатенка на всю жизнь. Расставались они с Катериной «железно». Без слез и обещаний. Знали, что навсегда. Даже решили писем друг другу не писать. Рубить — так рубить напрочь.

— Ну, что ж… — сказала Катерина. — Хорошего понемножку. Разные у нас дороги. А могла бы быть и одна. — И вдруг прижалась к нему и не то всхлипнула, не то охнула.

Ему тоже было не по себе. Рвал что-то от себя с болью, через силу. Рвал и себя уговаривал: ничего, пройдет, забудется.

…Федора Иваныча даже в жар бросило. Вскочил с кровати, закурил, прошелся по комнате. Все, что вспомнилось, ударило в голову как стакан спирта. Уж не съездить ли еще разок? А что? Силенок хватит! Да и выгодно. На пенсию можно раньше.

Из прошлого вспоминается почему-то только хорошее. Плохое и то видится в розовом свете, особенно если отнестись к нему с юмором. Федор Иваныч чуть было не решил — поеду!.. Но взглянул на свои руки — на заскорузлые ладони, изъеденные бензином, на пальцы, которые не гнутся, как грабли, не раз обожженные морозом, и подумал: да-а-а… Долбаться еще три года? Что ему тут мешает? Кто гонит?

Анну увидел поздно вечером, когда пришла от молодых.

— Ну, как ты тут?

— А вот как! — сказал Федор Иваныч. — Уеду. Нечего мне здесь делать.

У Анны подкосились ноги.

— Куда? Федя! Да ты спятил… Что тебе там надо? — догадалась Анна, куда потянуло Федю. — Что там забыл? И так от дома отбился. Как чужой.

Федор Иваныч хотел ей объяснить, рассказать о сегодняшней ночи, что и почему ему вспомнилось. Но как об этом расскажешь?

Анна просила не уезжать, уговаривала, плакала. Федору Иванычу было ее жалко. Слезы размягчили его, она кидалась ему на грудь, он поглаживал ее вздрагивающие плечи и сердито думал: «Какой черт меня туда тянет? Хватит! Побаламутил — и довольно. Что мне здесь не сидится?»

Но стоило остаться одному в этой пустой квартире с нейлоновыми занавесками, лакированной мебелью, блестящими паркетными полами, по которым и ходить-то боязно, хоть на цыпочки становись, — и ему делалось тошно. Да и с работой не получалось. За что ни возьмись — все не по душе. Не в таксисты же идти — подставлять ладошку ковшичком под пятаки и гривенники. Привык к простору, к размаху. А здесь ни того, ни другого.

«Странно как-то получается, — размышлял Федор Иваныч. — Будто я тут лишний. Ни к селу, ни к городу. Все люди как люди, а я… Может, у меня заскок какой-то? Вот к семье равнодушный… Кровная родня. Не тянет меня к ним. Это же ненормально… А-а-а… Черт! — хватался Федор Иваныч за сигареты и спички. — Да и они тоже хороши! Скучные какие-то. Смотрят как на чужого. Подумаешь, покричал как-то на них, фигу показал… Ну и что? Теперь всю жизнь зло помнить будут?»

Решение уехать твердело с каждым днем.

— Что у тебя там? Зазноба осталась? — пробовала шутить сквозь слезы Анна.

Федор Иваныч только крякал и с каменным лицом смотрел поверх ее головы.

— Поеду, — твердил он. — На машину надо заработать. Уйду на пенсию, чтоб была. Мне без нее — как без рук.

* * *

Почти все двенадцать часов в самолете он просидел с закрытыми глазами. Кряхтел, вздыхал, ерзал в кресле, не находил себе места. В начале полета из головы не выходили дом, семья, скучное, слезливое расставанье. Мучили угрызения совести — ведь обманул он Анну. Не за машиной поехал. Неужели правду говорит народная мудрость — седина в бороду, бес в ребро? После обеда мысли переключились на другое. Теперь его тревожило будущее. Что там впереди? Как все сложится? Как его встретят? Мерещился засыпанный снегом распадок, бревенчатый поселок — гараж с полукруглой крышей, длинные бараки.

…И вот он соскочил с попутного грузовика. Немножко сжалось сердце.

В прокуренной диспетчерской — шумном шоферском клубе — раздались возгласы:

— Мать честная! Глядите-ка…

Рассказывая про «материк», как живут на нем люди, Федор Иваныч посматривал за перегородку, на стол старшего диспетчера. Стол все тот же, стоит на старом месте, только сидит за ним какой-то незнакомый пожилой дядька с коротко стриженным затылком. На Федора Иваныча он только оглянулся. Да и не столько на него, сколько на шум, возникший вокруг него.

Встретили Федора Иваныча уважительно. Машину дали новую. Пока хлопотал вокруг нее — надо и движок послушать, и рулевое, и тормоза надо проверить — все думалось: где же Катерина? Что-то не видно и не слышно. Спросить постеснялся.

Поселили его не в общежитии, а в отдельной комнате, хотя и на двоих, но все равно по здешним меркам это — люкс. Соседом оказался старый дружок. Не одну сотню километров проколесили по тайге. Вечером спрыснули приезд, потолковали о том о сем.

Ложась спать, Федор Иваныч не вытерпел, спросил:

— Катерина-то? — буркнул сосед. — А черт ее знает! Уехала куда-то… — И, точно что-то вспомнив, пояснил»: — Тут же вскорости после тебя и уехала. Я ее в аэропорт возил. Дорогой еще поинтересовался — с чего, мол, это ты так быстро собралась? Куда наладилась? Хотела что-то сказать, да промолчала. Дочка-то ее, Ольгушка, радовалась. Ну еще бы!.. На «материк». Тут кто хошь возрадуется. А Катерина поднялась на трап, оглянулась… А в глазах слезы. Так и улетела.

ВЕТЕРАН

Афиша на дверях поселкового клуба извещала, что сегодня состоится интересное мероприятие — вручение медали ветерану Отечественной войны. После вручения — танцы.

К назначенному времени зал был полный. В передних рядах молча и чинно сидела публика возрастом и положением солидная. В середине расселась говорливая компания — бригада с животноводческой фермы. Бригадницы, и молодые и старые, в ярких цветных косынках. Те, что помоложе, шушукались, перешептывались, посмеивались. В задних рядах народ сидел плотнее, слышался шум-говорок, окрики на мальчишек, бегавших между стульев.

С улицы донесся треск мотоциклов, и в зале появились два рослых молодца — куртки в замках-молниях, галстуки, как петушиные хвосты, пестрые и широкие, во весь живот. Дружки-приятели Васек и Генка, совхозовские трактористы. Они не торопясь прошлись по проходу — себя показать, других посмотреть. Бригада с фермы оживилась. Женихи!..

— Эх вы, земляничинки! — крикнул Генка, и ребята уселись в самую гущу бригады.

Раздвинулся занавес, открылся стол под красным кумачом с букетами цветов. Пионеры внесли знамя, встали в почетный караул. Из-за кулис вышли президиум и виновник торжества ветеран, с ярко-белой головой, коричнево-загорелый, в старенькой солдатской гимнастерке. Зрители захлопали в ладоши. Председатель сельсовета постучал карандашом по графину:

— Товарищи!

И рассказал, как зампредоблисполкома разыскивает героев Отечественной воины, до которых по каким-то причинам не дошли вовремя правительственные награды.