Помоги проекту - поделись книгой:
На другой день, повстречав Веню на берегу Пехорки, сонной речушки, заросшей желтыми купавами, я понял, что побег не остался тайной для соседей. Не говоря худого слова, Веня плотно ухватил курчавенький вихор и дернул его так, что искры посыпались из глаз. Прикидывая, как бы ловчее удариться в рев, я вдруг почувствовал, что рука его смягчилась. Осторожно, с неумелой ласковостью скользила она по волосам, словно водило этой рукой робко проглянувшее отцовское чувство. И он сказал негромко:
— Ничего, ничего...
Голубые глаза его сузились, потемнели. Он глядел за Пехорку, где на взгорье в блеске тихого солнечного утра стояло большое село и оранжевыми огнями горели окна в избах, где вдали над Москвой-рекой висел ажурный мост, будто связанный из тонкой сизой проволоки, и широкой волной, темно синея, скатывались за горизонт леса, но казалось, что глядел он еще дальше. Там, далеко-далеко, словно виделись ему дымное небо Испании, расколотые снарядами деревья в Каса дель Кампо, баррикады на улицах Университетского городка, плакаты с надписью: «Но пасаран!»
Мне кажется теперь, что сказал он тогда больше, чем два слова. Он, наверное, хотел сказать:
— Ничего, братишка, ничего... Им все припомнится, все зачтется. Они разгружают бомбовозы над беззащитными городами, но целятся они в нас. Понимаешь? Мы стоим у них поперек горла. Эта фашистская свора рано или поздно кинется на нашу границу. Ну что ж, пусть только попробует.
Недавно я снова был в Ильинском. Пустынны вымытые дождями улицы, старые сосны за штакетником тихонько скрипят на ветру. И в один грустный миг, когда шел я узеньким проулочком, почудилось, будто я и есть тот последний на земле человек, который еще помнит о Вене Брюховецком.
Мы все, как цепями, связаны памятью с теми, кто не пришел с войны. Это святые цепи, они не в тягость. Важно только, чтобы не рухнуло, не порвалось, не сгинуло бесследно ни одно звено.
На снимке за спиной лейтенанта среди глыб развороченной земли лежит молодой боец. Кто он? В каком краю нашей Родины узнают его, на каком языке назовут его имя? Листок фотобумаги пронес сквозь годы мальчишеское лицо, искаженное страданием, а сам он давно ушел в луговые травы, в неяркие лесные цветы, в светлый сок берез. Но почему так щемит сердце, почему? И руки наперекор разуму тянутся поправить его запрокинутую голову...
А лейтенант в том первом бою на границе упал последним. Никто не скажет, сколько длился бой, но начался он на рассвете, в четыре часа утра. На орудийные выстрелы, на частое тявканье минометов, на сплошной адский огонь пограничники отвечали скупыми очередями из «максима» и прицельными залпами из трехлинейных винтовок.
И когда замолчали огневые точки, когда полегли вокруг все бойцы, убитые и раненые, лейтенант оглянулся.
Над верхушками сосен вставало солнце, вокруг столбов вились черным серпантином обрывки телефонных проводов. Знают ли там, в тылу, что идет бой на границе? Готовы ли встретить вражью силу? Не опоздают ли с помощью? А его окружали, хотели взять живым. У этих чужаков все было непривычно ему, противно взору: и каски с глубокими вырезами, и серо-зеленые мундиры, и оловянные пряжки на ремнях с орлами и свастикой. Будто не люди это были, а пришельцы с неведомой планеты. В глазах у них сквозь страх перед револьвером лейтенанта пробивался злой азарт. И тогда он вскинул к виску револьвер с последним патроном, и тело его упало под ноги вражеских пехотинцев, словно и мертвый хотел он хотя бы на одно лишнее мгновение задержать кованый фашистский сапог, занесенный над его родной землей.
...И все-таки жила, надежда, не гасла! Наперекор всему верилось, что отыщется след, откроется имя человека с лейтенантскими кубиками в петлицах и простреленным виском. Верилось, хотя порой едва не опускались руки и казалось, что легче найти иголку в стоге сена, чем отыскать этот след.
В Центральном архиве погранвойск придирчиво и скрупулезно рассматривали фотографии, присланные М. П. Ревякиной. С определенностью сказали, что между первым и вторым снимками нет видимой связи. Судя по обмундированию, на первом снимке запечатлены не взятые в плен пограничники, а скорее всего солдаты стройбатальона. Что же касается лейтенанта, то откуда известно, что это начальник погранзаставы? На рассвете 22 июня в бой с фашистами вступили 796 пограничных застав. Но слово «комендант» из немецкой надписи на обороте снимка можно толковать по-разному. А если это младший политрук или помощник начальника погранкомендатуры? В таком случае придется ворошить списки всех лейтенантов-пограничников, погибших в первый день войны 1941 года или числящихся с той поры пропавшими без вести. Устанавливать адреса их родных и близких. Списываться. Предъявлять для опознания снимок. Возможно, из этого дела что-либо и выйдет, но потребуются годы и годы... Вот если бы какая-нибудь была зацепка или ниточка, пусть самая крохотная.
Ниточки не было. И было ясно, что начинать надо с публикации фотографии.
С тех пор она, эта фотография, кроме «Известий» побывала в редакциях еще трех центральных газет. Ее переснимали, увеличивали и кадрировали, делали клише и пробные оттиски, и все, от художников-ретушеров до главных редакторов, приходили к огорчительному выводу, что при ротационной печати на снимке ничего нельзя будет разобрать — сплошное мутное пятно. Оставался один путь, последний. Попытаться опубликовать фотографию в журнале, который, во-первых, имел бы массовый тираж — условие обязательное! — и, во-вторых, отличался бы от газет качественно иным, более высоким уровнем полиграфического исполнения.
В июне 1979 года журнал «Смена» в своем двенадцатом номере поместил фотографию и очерк «Кто ты, товарищ лейтенант?»
И случилось то, что должно было, что не могло не случиться!
Журнал с очерком и снимком попал на глаза человеку, который, кажется, остался единственным из людей, способных сразу, с первого взгляда опознать обоих — и лейтенанта, и лежащего за ним убитого бойца.
До той поры минчанин Николай Григорьевич Росляков молодежный журнал «Смена» не выписывал и не читал. Ему, Рослякову, шестьдесят лет. Несмотря на ранения, полученные в годы минувшей войны, чувствует себя крепким, на здоровье не жалуется. Да врачи вот придираются, заставили лечь в больницу для обследования.
Сестра внесла в палату пачку свежих газет и журналов. Он потянулся за «Сменой», полистал... Через минуту испуганная сестра вызвала врача. Когда Росляков пришел в себя, то обещал лежать спокойно, попросил только чистой бумаги для письма.
Потом, много дней спустя, Николай Григорьевич скажет:
— Ты извини за почерк. Понимаешь? Как взглянул тогда на снимок, так словно в сердце ударило. Мужик-то я, в общем, крутого замеса, вологодский. За войну горя повидал, нахлебался им досыта. Думал — повыжгло из меня влагу. А тут пишу, а глаза застит... И будто стоят передо мной хлопцы с нашей заставы как живые.
Письмо Н. Г. Рослякова обширное. Подробно, с деталями описывает он свою жизнь. Коснемся только той ее части, где она переплелась с жизнью людей, заснятых в смертный их час немецким унтер-офицером.
«...Я их сразу узнал! Это начальник четвертой погранзаставы Богун, а за ним убитым лег зам. политрука, комсорг первой комендатуры. Звали его Паша. Фамилию, к сожалению, не помню, выбило из памяти. Но это он! Я был на заставе секретарем комсомольской организации и часто с ним имел дело. А дня за два до начала войны вместе с другими пограничниками из комендатуры и штаба отряда он прибыл к нам для усиления. Я тогда еще удивился, почему на нем гимнастерка без знаков различия в петлицах, без треугольничков. В этой гимнастерке он и лежит[1].
Теперь о Богуне. Он до этого служил где-то на Украине. Все мы, пограничники Таурагского погранотряда, собрались из разных частей. Меня самого по комсомольскому набору призвали в погранвойска в 1938 году, считался я тогда сильно грамотным, работал до призыва бухгалтером в колхозе. Принимал участие в освобождении Западной Белорусии, а в 1940 году был переведен в погранотряд, штаб которого стоял в литовском городе Таураге, недалеко от границы с Восточной Пруссией. Сначала служил при штабе, но после Нового года отправили меня на четвертую заставу, к Богуну. Ему тогда было лет тридцать. Строгий был командир, требовательный, не терпел ни малейшего беспорядка, но умел расположить к себе бойцов-пограничников, за что мы все его любили. Сам был всегда подтянутый, аккуратный, форма на нем сидела как влитая. По всему видать — кадровый военный. Обожал лошадей, верховую езду, носил всегда шпоры. Незадолго до войны привез на заставу свою жену, кажется, она была учительницей, и годовалого ребеночка. Красивые они были — Богун и его жена, высокие, стройные, оба черноволосые. Любо было на них глядеть, и всякому было ясно, что уважают они друг друга очень. Даже имена у них были похожие, вот только не могу вспомнить, какие...»
Так рассказывает в письме о своем командире Росляков.
А время было тревожное. Дня не проходило без нарушений границы. То ломилась через рубеж какая-то нечисть с оружием, то летали над головами самолеты с черными крестами. Застава располагалась в бревенчатых зданиях бывшей лесной школы. С трех сторон к ней подступал лес и только с правого, открытого фланга в 500 — 700 метрах проходило шоссе на Таураге. Примерно за две недели до начала войны были приняты дополнительные меры по обороне заставы, отрыли окопы полного профиля, в лесу устроили завалы, а на правом фланге вкопали противотанковые надолбы из сосновых бревен.
В ночь на 22 июня на заставе прозвучал сигнал боевой тревоги. Лейтенант Богун сообщил перед строем, что в ближайшие часы возможно нападение фашистов. Приказ — немедленно занять круговую оборону и, если начнется бой, стоять насмерть, но до подхода регулярных частей не пропустить противника в глубь нашей территории.
Рассвет пограничники встретили в окопах. Ровно в 4.00 по заставе дважды выстрелили из орудия. Мгновенно все пришло в движение. В сплошной гул слились рев моторов, выстрелы, лязг танковых гусениц. По шоссе ринулись танкетки и мотоциклы. Это пошла немецкая разведка. За ней плотными колоннами двинулась мотопехота. Несмотря на значительное расстояние, пограничники ударили по шоссе из станковых пулеметов. В кювет полетели первые подбитые мотоциклы. А между тем из леса по всей ширине фронта против заставы выдвинулись цепи пехоты. Фашисты шли, не пригибаясь, как на учениях, с автоматами, в касках, с закатанными выше локтя рукавами мундиров. По окопам передали команду Богуна: «Не стрелять! Подпустить ближе!» И вот, когда цепи подошли метров на сто, раздалось: «Огонь!» Несколько раз подымались в атаку немцы и всякий раз, оставляя убитых и раненых, откатывались в лес под плотным ружейно-пулеметным огнем пограничников.
От шоссе к надолбам подошли три немецких танка, открыли огонь из пушек и пулеметов. По команде Богуна к танкам, заходя с тыла, поползли со связками гранат трое пограничников. Среди них был общий любимец заставы, самый молодой боец Ваня Клочков. Пограничники скрылись в некошеной траве, через некоторое время раздались взрывы. Два танка вспыхнули факелами, а третий, окутанный черным дымом, стал уползать. Пограничники не вернулись, остался лежать у надолбов и Ваня Клочков.
Застава все время находилась под огнем орудий и минометов. Уже были потери, убитые и раненые. Одним из первых на левом фланге погиб политрук Левин. А тут налетели два самолета, стали поливать из пулеметов и бомбить. В атаку опять поднялась немецкая пехота. У пограничников кончались патроны, и горел дом, в подвале которого хранились боеприпасы. Богун послал за ними Рослякова и еще двоих бойцов. В дыму, сквозь пламя им удалось вытащить несколько ящиков с патронами и гранатами. Они катались по земле, гася горящие гимнастерки, и едва успели спрыгнуть в окоп, как погреб с боеприпасами взлетел на воздух.
Далее в своем письме Росляков пишет:
«Несмотря на наш огонь, неся потери, немцы спиливали деревья, делая в лесу проходы для танков. Прямо на окопы двинулись две бронированные громады с открытыми люками, из которых нас стали забрасывать гранатами. И тут я увидел такое, о чем не забуду до конца своих дней. На правом фланге немецкие танки прорвались к нам в тыл, к горящим зданиям заставы. Вытащили жену Богуна с ребенком, повели, подталкивая автоматами. Ребенок был, по-видимому, ранен, на белой рубашонке ярко алело пятно. Богун стоял от меня в окопе метрах в двадцати, стоял с пистолетом. Он все это видел, и лицо его, залитое кровью, было страшным... Раздался взрыв. Меня засыпало землей. Сколько пролежал без сознания, не знаю. Только, когда очнулся, все было тихо. На опушке у леса кто-то стонал, вдали невнятно слышалась немецкая речь. Я был сильно контужен, все внутри выворачивало, да еще пуля попала в ногу, к счастью, кость не задело. Мне удалось уползти в лес. Я отлежался и двинулся на восток. С тех пор за все эти годы я никого с четвертой заставы не встречал, ни живых, ни мертвых, пока не увидел в журнале фотографию Богуна и Паши»[2].
...Так вот они какие, Антон и Антонина!
Эта фотокарточка[3], которая была сделана вскоре после их свадьбы, хранилась у родной сестры Богуна — Марии Антоновны Горбачевой. Вместе с другой сестрой, Евдокией, она живет на Кировоградщине, в селе Протопоповка Александрийского района. В этом селе в августе 1912 года родился Антон, а в гражданскую войну трое крестьянских ребятишек в возрасте от семи до десяти лет остались круглыми сиротами. Но изменился мир вокруг села в приднепровских степях, и Советская власть, представшая в нетопленой хате перед братом и сестрами в облике председателя сельрады, не дала погибнуть, накормила, обогрела. Жили трудно, но жили. Антон окончил семилетку и в 1929 году навсегда ушел из села.
Нет, он не был кадровым военным. Он окончил рабфак, в 1932 году в Кременчуге учительский институт. Учитель истории — человек мудрой и сугубо мирной профессии. Но он был из первого поколения советских людей, взрослевших после Великой революции, поколения, закаленного как сталь. Они люто ненавидели фашизм и старательно изучали военное дело, готовясь к защите рабоче-крестьянского государства. Слова по-испански: «Но пасаран!» — не нуждались в переводе.
В 1934 году Богуна призывают в армию. Он служит в течение года в Москве, сдает испытания на должность командира взвода запаса. Спустя три года — переподготовка в Киеве, ему присваивают звание лейтенанта, с октября 1939 года начинается его служба в погранвойсках. А в промежутках между службой и сборами он в Ворошиловграде преподает в средней школе № 16, заочно оканчивает педагогический институт, работает в районо, вступает кандидатом в члены ВКП(б), женится. Киященко Антонина Варфоломеевна жила до войны с родителями, была на девять лет моложе Богуна. В 1940 году у них родился сын.
Скупые сведения о людях, о которых не было вестей почти сорок лет. В сборе этих сведений участвовали работники Центрального архива погранвойск и Александрийского райисполкома, сотрудники органов народного образования, красные следопыты Ворошиловградского Дворца пионеров. Они, следопыты, сделали многое. Восстановили факты педагогической деятельности Богуна, отыскали людей, которые с ним работали, теперь через областную газету ищут родственников его жены. И они доведут до конца свой поиск. Всем, кому доводилось заниматься розысками подобного рода, знают, что, если хочешь получить точный и обстоятельный ответ, обращайся напрямую за помощью к этим мальчишкам и девчонкам из кружков красных следопытов, ревностным летописцам и хранителям славы своих отцов и дедов.
Антон и Антонина... Всего два года отвела им судьба на любовь. И жизнь, прожитая ими вместе, похожа на песню, пропетую чистыми и сильными голосами.
Не испугавшись, Антонина с ребенком поехала к мужу на заставу, в глухой приграничный лес. В личном деле Богуна сохранилась запись: «Объявлена благодарность за участие в задержании вооруженного нарушителя». Можно представить, что чувствовала, что пережила она в эти дни и ночи, когда начальник заставы уходил на границу, когда оттуда, из леса, доносились выстрелы.
Они назвали своего сына Валерием, в честь летчика Чкалова. Они хотели, чтобы он вырос таким же смелым и сильным. И они не знали, что ровно через год сами проявят высочайшие образцы силы духа и верности долгу.
Исчезла семья, сгинула. После войны ее искали сестры Богуна, родители Антонины. Остались копии сухих ответов: «Все трое пропали без вести...» Но на бывшей границе и сегодня вам расскажут немало поразительных историй о том, как самым причудливым образом складывались судьбы людей, как в крестьянских избах, в польских и литовских семьях спасали малолетних детей погибших пограничников.
Может быть — все может быть! — фотографию Антона и Антонины разглядывает сейчас смугловатый чернобровый мужчина лет сорока, который не знает, откуда он родом и кто его родители. Но если, глядя на фотографию, на душе стало у него печально и светло, то пусть отныне хранит у себя этот журнал. Как нечаянную весть о том, что ни проверить, ни доказать нельзя.
След Антонины, уведенной в плен, затерялся. Но что произошло с Антоном, теперь известно. И если тебе, товарищ, захочется поклониться родительской могиле, то поезжай в литовский город Таураге. Там, на 18-м километре, слева от шоссе, под высокими старыми соснами покоится прах человека, который, быть может, был твоим отцом.
...Февральский снег в Прибалтике празднично ярок, искрист. Снега в изобилии. Крепостные валы поднялись по обочинам шоссе, завалены леса. Ни проехать, ни пройти.
Но мы все же идем. На двух машинах-вездеходах с группой офицеров и солдат дважды Краснознаменного погранотряда идем вдоль бывшей границы.
Остался позади тихий городок Таураге, безупречно прибранный, с белыми, словно игрушечными особнячками. Проносятся мимо могучие панелевозы, автоцистерны с надписью: «Молоко», автобусы. 18-й километр. Словно перерезав шоссе, четко чернеют три полосы. Это падает тень от вздыбленных стальных рельсов, которыми отмечен за обочиной шоссе рубеж обороны первой заставы. Свернув налево, долго идем снежной целиной, огибая овраги и закованные в лед речушки, пока выбираемся, наконец, к невеликому бревенчатому поселочку, где установлен памятник павшим пограничникам второй заставы. По едва приметной лесной дороге едем к месту гибели политрука Родионова и бойцов с пятой заставы. Молча, читая фамилии, стоим у обелиска... Сугробы да темные ели и сосенки с бронзовыми стволами, выросшие за эти годы на опушке старого приграничного леса, не пускают нас туда, где вели бой третья и четвертая заставы.
Росляков, не сдаваясь, рвется в лес, увязает в сугробах. Он осанист, кряжисто плотен. По всему видать, еще силен, хотя и располнел с годами.
Пережил он на своем веку немало. После боя на заставе, пробираясь на восток, был снова ранен и попал в плен. Из лагеря бежал. По странному совпадению, лагерь этот располагался все в том же Магдебурге. Прошел пол-Германии, Польшу. В Белоруссии стал партизаном, здесь, в тылу у врага, в сорок втором году вступил в партию. После войны окончил Высшую партийную школу, Институт народного хозяйства, долго работал председателем райисполкома, теперь — генеральный директор объединения «Минскпивпром». Контуженный, обожженный, трижды раненный, дравшийся и штыком, и голыми кулаками, он остался жив всем смертям назло. Но сейчас глаза его влажно блестят, дрожат губы.
У всех нас перехватывает дыхание, когда он кидается в снег и говорит негромко, словно бредит:
— Хлопцы... Где ж вы, хлопцы?
Вокруг тихо, солнечно. Снежная крупа слетает с хвойных лап, сыплется спелыми жемчугами.
Солдаты помогают Рослякову выбраться из сугроба. Они совсем молоденькие, с тонкими лицами, щеголевато подтянутые. Отряхиваясь, он говорит растроганно:
— Знаете, ребята. Не дай вам бог пережить то, что здесь пережили ваши отцы. Но если придется... Если придется!..
Он оборвал фразу, как отрубил. Лицо будто окаменело.
Мы уезжаем, дав слово, что еще вернемся сюда, что не останется в лесу на бывшей границе безымянных могил.
Потом в переполненном зале солдатского клуба, где было зеленым-зелено от погон, Росляков вспоминал тот бой в первый день войны и говорил о том, как опознал на снимке в журнале «Смена» своих боевых побратимов. И пограничники, офицеры и солдаты дважды Краснознаменного погранотряда, были первыми, кто узнал, что не сдавшийся в плен лейтенант — это лейтенант Богун.
Они возвращаются!
Они возвращаются из обвалившихся блиндажей, разрытых случайно бульдозером, из кабин самолетов, поднятых со дна озер. Обгоревшая страничка комсомольского билета, искореженный в огне орден, записка в пластмассовом футлярчике, найденном среди истлевших останков, возвращают с войны солдат, и каждый из них под своим именем занимает место в строю бессмертных.
Да, мы все, как цепями, связаны памятью с теми, кто не пришел с войны. Но время идет, и у Вечного огня памяти становится на караул новое поколение.
Такого история еще не знала — в огромной стране от Клайпеды до Сахалина, в школах, домах и дворцах пионеров детскими почерками заполняется рукописная летопись, может быть, самая полная и правдивая летопись народного подвига. Они, эти летописцы в красных галстуках, знают, что не должно быть солдат, пропавших без вести. У каждого своя участь, своя судьба, завязанная тугим узлом, вот только вести о них идут долго, приходят иногда через десятки лет... Но поиск еще не окончен. И мы верим, что не завершится он до той поры, пока с кровавых полей не придет последний солдат!
Вот и пришло время дописать последние страницы в рассказе о том, как сорок лет спустя прояснилась судьба лейтенанта-пограничника Богуна. В списках личного состава, выбывшего из строя в годы войны, он больше не значится пропавшим без вести. Приказом начальника пограничных войск КГБ СССР генерала армии В. Л. Матросова от 26 ноября 1980 года бывший начальник 4-й линейной заставы Таурагского погранотряда лейтенант Богун Антон Антонович отныне и навечно числится в этих списках как павший смертью героя в боях за Советскую Родину.
Таурагский погранотряд, заставы которого располагались по левую сторону от шоссе Тильзит — Таураге, оказался в полосе главного удара группы гитлеровских армий «Север». Сегодня мы знаем: эта группа имела самую высокую плотность в наступлении против советских войск, меньше восьми километров фронта на каждую дивизию. Цель была — как можно быстрее уничтожить советские войска в Прибалтике и с ходу захватить Ленинград.
Четвертая застава под командованием Богуна и его заместителя по политчасти Левина, не дрогнув, приняла свой первый и последний бой. Не прикрытая ни броней, ни железобетоном, в простых окопах, с винтовками и пулеметами против танков, самолетов и орудий, она дралась несколько часов и почти вся осталась лежать на поляне в приграничном лесу.
Но в те минуты и часы, пока шел бой на границе, в Таураге успела развернуть свои части 125-я стрелковая дивизия. Ее атаковали три танковые и две пехотные дивизии врага. Особенно упорными были сражения на берегу реки Юра, мост через которую саперы смогли взорвать ценой своей жизни. Отступая с боями, прорываясь из окружения, 125-я дивизия потеряла две трети состава, но знамя сохранила и стойко держала затем оборону у стен Ленинграда. А когда пробил час, вместе со всей армией 125-я дивизия пошла в наступление. И теперь, когда мы обращаемся мысленно к тем тяжким дням и ночам, из которых составилась Великая Отечественная война, мы знаем, что путь к победе начинался отсюда, с пограничных застав, с этих первых рубежей нашей обороны, где впервые сбилась с ритма, забуксовала фашистская военная машина и где земля на три метра вглубь пропитана кровью бойцов в зеленых фуражках и молодых командиров с кубарями в петлицах.
Зная уже многое о лейтенанте Богуне, я не мог освободиться от мыслей о его семье, о судьбе его сына. Думалось: может быть, каким-то чудом он уцелел? Живет где-нибудь у нас или за рубежом этот смуглолицый мужчина лет сорока, черноволосый, как отец, с темными, как у матери, глазами и не ведает, откуда он родом, кто его родители, как появилась на теле огненная отметина, шрам от старой раны.
Подлинная жизнь и на этот раз оказалась гораздо интересней и богаче любой выдумки.
Весной 1980 года, после поездки с Росляковым в Прибалтику, в один из дней в редакции раздался телефонный звонок из Ворошиловграда. Мужской голос с заметным волнением произнес:
— Это Богун говорит. Валерий. Сын лейтенанта Богуна.
Боясь, что тут какая-то ошибка, нс веря, а скорее, страшась сразу же поверить в почти, казалось бы, невозможное, в то, что со мной действительно говорит Валерий Богун, я спросил в полной растерянности:
— Так вы живы?!
— Живы. Все живы. И мать, и ее родители.
— А рана? — все еще не верил я. — У вас есть на теле следы ранения?
— Есть, — раздалось в ответ. — На правой руке...
Потом выяснилось, что Валерий еще в 1979 году в доме отдыха держал в руках «Смену» с очерком о неизвестном лейтенанте, видел снимок, где лежит он ниц с простреленным виском, но читать очерк не стал. Не смог. Отдал журнал жене: «Посмотри, как похож этот лейтенант на фотографии отца». А спустя год — и надо же случиться такому совпадению! — ровно в сорок лет, в день рождения, пришел к нему на службу Варфоломей Федотович Киященко. Приткнулся к плечу внука седенькой головой, заплакал: «Дожили до светлых дней. Стучится к нам правда о твоем отце. Ищут его». И протянул областную газету с обращением юных следопытов, которые, выполняя просьбу «Известий», просили откликнуться всех, кто мог поведать что-нибудь о судьбе бывшего педагога Антона Антоновича Богуна и его близких.
На другой же день после звонка я выехал в Ворошиловград. На перроне вокзала узнал Валерия сразу. Он был в точности таким, каким и представлялся: высокий, смуглолицый и чернобровый, с темными неулыбчивыми глазами. Мы обнялись с ним, как родные.
Валерий ничего не помнил и почти ничего не знал. Его детская память прозрела в те дни, когда он очутился в доме деда на тихой улочке, заросшей акацией. Дом, еще до войны самолично сложенный Варфоломеем Федотовичем из бутового камня, как и вся короткая улочка, прячется в низинке почти в самом центре Ворошиловграда. Вокруг высотные здания, бетон и стекло, а тут дремотный покой жаркого полдня, бунчат мухи, в распахнутые окна тянутся ветки белой сирени.
Передо мной, комкая кружевной платок, сидит пожилая полная женщина. Она напряжена, взволнована, часто подносит платок к глазам. Антонина Варфоломеевна более тридцати лет замужем, от второго брака у нее взрослые дочери, она давно бабушка, и три года назад даже появился на свет правнук, а мои вопросы принуждают ее вспомнить ту, немыслимо далекую пору, когда ей было всего двадцать лет. Когда худенькая, глазастая, с годовалым первенцем на руках поселилась она в крестьянской избе, наскоро приспособленной под заставу, в нескольких сотнях метров от границы и с той, чужой стороны, леденисто поблескивая голубыми окулярами, словно прямо в горницу к ней пытались заглянуть мощные цейсовские бинокли.
— Нас две семьи жили на заставе. Была еще жена политрука Левина. Жили в постоянной тревоге. Со дня на день ожидали вооруженного нападения. Приехал начальник погранотряда, говорит: «Вы бы, девчата, повесили у себя на окнах тюлевые занавесочки. Пусть знают немцы, что мы на их провокации не поддаемся, не эвакуируем семьи комсостава. А если что начнется, дежурная полуторка вас с ребятами мигом увезет». Утром, когда началась война, эту полуторку немцы подожгли первым же снарядом.
Антон Антонович все дни и ночи пропадал на границе. Почернел весь, но держался внешне спокойно. А тут, примерно за неделю до начала войны, пришел вечером со службы и говорит: «Давай, Тоша, заранее попрощаемся...» Он меня Тошей звал, по школьной привычке. У нас в школе он преподавал историю. Строгий был, его все девочки и мальчишки в классе боялись. Только после десятилетки, когда сдала я все экзамены, он признался, что любит меня, сделал предложение. А до этого даже виду не показывал, с меня спрашивал, пожалуй, больше, чем с других... Вот приходит он и говорит: «Давай, Тоша, попрощаемся. Считай, что ты уже вдова». А глаза у самого такие печальные. Я заплакала, обняла его. Может, говорю, обойдется все. Отобьемся. А он: «Ты сама видишь, какая черная хмара заходит с той стороны. Вряд ли мы долго продержимся в своих окопах. Но ты знай — живым я отсюда не уйду. Так что прости заранее, если в чем виноват перед тобой. Береги себя, детей сбереги». Я тогда в положении была, ждала второго ребенка. С того вечера вся извелась, почти не спала. Но вот пограничники — тех прямо сон морил. Чуть освободится боец от наряда, смотришь — уже прилег на траве и спит. Словно их тянула к себе земля... А накануне войны, вечером, собрались все вместе и запели. Как они пели! Боже, как они пели!.. Все песни, какие знали, и «Широка страна моя родная», и про Катюшу, и «Распрягайте, хлопцы, коней»... Их голоса я слышу до сих пор.
Она замолчала, прижав ладони к вискам. В соседней комнате горестно вздохнули. Деликатно оставив нас вдвоем, туда ушли ее мать и отец, сидят тихонько на кровати, старенькие, обоим за восемьдесят.
В ночь перед нападением, в 12 часов, Богуна срочно вызвал дежурный. Была нарушена телефонная связь с отрядом. Больше мужа она не видела. Когда начался артобстрел, она с ребенком спряталась в погребе. Там они и сидели, зарывшись в картошке, пока выстрелами из пушки немецкого танка все не разворотило вокруг. Как выбрались наружу, не помнит. Ее с ребенком вели через поле к шоссе вместе с двумя ранеными пограничниками. Они истекали кровью, а конвоиры ударами прикладов в спину заставляли их падать на колени перед трупом каждого немецкого солдата. Просите, мол, прощения.
Ее поместили в бараке за колючей проволокой, рядом с гетто, откуда по ночам уводили людей на расстрел. Потом всех женщин из барака стали под конвоем отправлять на работу, разгружать вагоны на станции, а из нее какая работница? Ее отпустили на все четыре стороны. В ноябре она родила дочь. В честь матери, с которой и не чаяла свидеться, назвала дочь Зинаидой. О том, что Богун погиб, она знала. Лесники еще тогда, в сорок первом, сказали ей, что на месте боя в двух окопах зарыли тела начальника заставы, политрука и около шестидесяти бойцов.
Сорок лет спустя красные следопыты найдут в бывшем приграничном лесу эти могилы. Осторожно вскроют их, сфотографируют останки. Черепа были расколоты, будто выстрелами в голову добивали тяжелораненых.
Оказалась в плену и жена заместителя начальника погранзаставы по политчасти Левина Раиса. Жизнь ее с Василием была короткой, как вспышка молнии, всего-то два месяца побыла замужем. Он был старше ее, ласковый, светловолосый. Когда уходил на дежурство, то обычно стучал тихонько в окно. Спи, мол, спокойно, родная, я здесь, недалеко. В ночь на 22 июня он дежурил по заставе, и когда с вечера поцеловал, уходя на дежурство, это был, оказывается, его прощальный поцелуй. В лагере Раиса родила дочку. Как только она выжила в этом аду — больная, полумертвая от голода, без теплых вещей! Отступая, немцы увезли жен советских командиров в Германию. На долю двадцатилетних вдов в годы оккупации выпали суровые испытания. Но сквозь все прошла жена политрука Левина, ничем не запятнала свое доброе имя. Сейчас Раиса Захаровна Давыдкина живет в Калуге, ее дочь Галина Грабец замужем, окончила техникум, работает фармацевтом в Калининграде[4].
В конце войны в Германии очутилась с детьми и Антонина Богун. И то ли выручили молодость и безукоризненное знание немецкого языка, то ли просто на роду у нее было так написано, только глубокой осенью сорок пятого года, когда в Ворошиловграде уже перестали ее ждать, она с рюкзаком за плечами, неся на руках своих малолеток, измученных дальней дорогой и липучими детскими болезнями, прямо с вокзала пришла в родительский дом.
Этот дом на зеленой улочке стал для детей лейтенанта Богуна подлинно отчим домом. В голодноватое время после войны волею судеб на попечении Зинаиды Анатольевны и Варфоломея Федотовича оказалось пятеро ребятишек. Всех они поставили на ноги, вывели в люди. Не всегда сытые, одетые кто во что, но всегда неунывающие, они жили дружно и весело, ибо жили под присмотром прекрасной супружеской пары, старых украинских учителей, из тех, которые знают всего Шевченко, вечерами читают Толстого и Блока, а в комнате, в красном углу, держат портрет гимназиста Володи Ульянова.
В этом доме никогда не предавалась забвению память об Антоне Антоновиче Богуне. О нем рассказывали детям, вспоминали, каким он был душевным, чутким, истинно интеллигентным человеком, говорили о его убеждениях коммуниста и патриота. Несмотря на все невзгоды, здесь сохранили две вещи, лично принадлежавшие Богуну. Всего две вещи, которые, видимо, были ему чем-то дороги, — том Пушкина в мягком довоенном переплете и маленький гипсовый бюстик Энгельса с карандашной надписью «Тургенев». Этой надписью Зинаида Анатольевна простодушно надеялась в дни оккупации отвести глаза фашистам, выдав основоположника марксизма за бородатого русского писателя.
Дети Богуна — Валерий и Зинаида, инженер и воспитательница детского сада, выросли в преклонении перед памятью об отце. У них хорошие семьи, первыми у обоих родились сыновья, оба в честь деда названы Антонами. И уже растет правнук лейтенанта, крепенький черноглазый хлопчик трех лет от роду. Знак высшей справедливости видится в том, что живет на земле и будет жить в грядущем веке Антон Антонович Богун, полный тезка своего прадеда, отдавшего жизнь за свободу нашей земли.
Надо ли говорить, как встретили в Ворошиловграде весть о подвиге лейтенанта?
Когда мы расставались, Варфоломей Федотович сказал: «Прости, сынок. Не смогу проводить тебя на вокзал. Боюсь, не доползу. Дорога проходит тут близенько от дома. Прошу тебя — будешь ехать мимо, махни мне из окна вагона».
По пригороду скорый поезд идет медленно, словно, осторожно раздвигает завесу из ветвей старых кленов и верб. Увидев Варфоломея Федотовича, я помахал ему. Он стоял у полотна железной дороги с букетом белой сирени. Снял шляпу, низко поклонился стриженой седой головой, и так выразительны были его склоненная фигура, этот букетик осыпающейся сирени, что сжалось сердце.
Но перед тем мы ездили с Валерием Богуном на родину его отца, в село Протопоповка.
Родные сестры Богуна сорок лет жили на Кировоградщине в полном неведении о судьбе брата и его семьи. После оккупации они переписывались с Киященко, потом письма перестали приходить, адреса позабылись.
Поделиться книгой: