Помоги проекту - поделись книгой:
Мисс Ридли взяла ножницы, пару раз щелкнула лезвиями и взглянула на меня:
– Можно подумать, я им глаза собираюсь выколоть – правда, мисс Прайер? – Она указала ножницами сначала на одну из дрожащих девушек, поджигательницу, затем – на стул. – Ты, поди сюда и сядь. – А когда бедняжка всего лишь замешкалась в нерешительности, мисс Ридли продолжила страшным голосом, от которого даже у меня мурашки побежали по коже. – Поди сюда, говорю! Или позвать охранников из мужского отделения, чтоб держали тебя за руки и за ноги? Учти, они после ночной смены злые как черти, так что деликатничать не станут.
Девушка неохотно поднялась с лавки, подошла к стулу и села, вся трепеща. Мисс Ридли сдернула с нее капор и засновала пальцами в волосах, вытаскивая шпильки, распуская кудрявые пряди. Капор был передан приемщице, которая, тихо посвистывая и перекатывая языком во рту мятный леденец, сделала в журнале запись насчет головного убора, изъятого у арестантки по поступлении в Миллбанк. У девушки были жесткие рыжевато-коричневые волосы, местами темные от пота или укладочного масла. Когда они рассыпались по плечам, бедняжка снова разразилась слезами, а мисс Ридли вздохнула: «Дуреха! Обрежем-то всего по подбородок. Да и кто тебя здесь увидит, сама подумай?» – после чего, разумеется, девушка заплакала пуще прежнего.
Пока она сотрясалась в рыданиях, матрона расчесала гребнем длинные сальные кудри, собрала все в один пучок, ловко скрутила и захватила в кулак, а другой рукой взяла ножницы. Внезапно я остро ощутила собственные свои волосы, которые менее трех часов назад вот так же расчесывала и скручивала в жгут Эллис. Мне почудилось, будто каждая прядь вздыбилась и рвется из-под шпилек. Было ужасно сидеть и смотреть на скрежещущие лезвия ножниц, на бледную девушку, трясущуюся от плача. Это было ужасно – но все же я не могла отвести взгляд. Вместе с тремя испуганными арестантками я зачарованно – и с безотчетным стыдом – все смотрела, смотрела, пока наконец мисс Ридли не подняла кулак с длинным пучком отрезанных волос. Когда несколько прядей коснулись мокрого лица девушки, она непроизвольно дернулась – и я тоже.
Мисс Ридли спросила, желает ли она сохранить свои волосы. Видимо, отрезанные волосы, перевитые бечевкой, арестанткам можно оставить на хранение вместе с прочим личным имуществом, чтобы забрать с собой при выходе на свободу. Девушка взглянула на подрагивающий в воздухе конский хвост и помотала головой.
– Вот и славно. – Мисс Ридли шагнула к большой плетеной корзине и бросила туда волосы. – У нас в Миллбанке всегда найдется для них применение, – туманно пояснила мне она.
Затем острижению подверглись три остальные женщины. Уильямс перенесла процедуру с совершеннейшей невозмутимостью; уличная воровка обливалась горькими слезами, как первая девушка; а темноокая подпольная акушерка – обладательница роскошной густой гривы, черной как смоль или меласса, – сыпала грязной бранью, брыкалась и всячески уворачивала голову, так что на помощь пришлось призвать не только мисс Маннинг, но и приемщицу, дабы они крепко держали буянку за руки, пока мисс Ридли, вся запыхавшаяся и побагровевшая, орудует ножницами.
– Ну вот и все, чертовка ты этакая! – наконец выдохнула мисс Ридли. – Ох же и волосища у тебя, в кулак едва ухватишь!
Она подняла руку с зажатым в ней толстенным пучком длинных черных волос, и приемщица пощупала пальцами пряди.
– Хороши, ой хороши! – восхитилась она. – Прям настоящий «испанский волос», как говорится. Мисс Маннинг, надо бы бечевкой перетянуть. Отменный шиньон выйдет, просто отменный! – Затем она повернулась к разъяренной девушке. – Ты глазищами-то не сверкай. Еще спасибо скажешь, когда через шесть лет получишь свои волосы обратно.
Мисс Маннинг принесла бечевку, волосы перевязали, и черноглазка вернулась на свое прежнее место на лавке. На шее у нее краснела царапина от ножниц.
С каждой минутой во мне нарастало чувство неловкости; арестантки украдкой, опасливо поглядывали на меня, словно пытаясь понять, какую страшную роль мне предстоит сыграть в дальнейшей их жизни здесь, в заточении. Немногим раньше, пытаясь управиться с буйной цыганочкой, мисс Ридли пропыхтела: «Стыд и срам вытворять такое! Перед добровольной-то посетительницей! Она ведь нипочем не навестит тебя теперь, когда увидела твой скверный нрав».
Покончив с делом, мисс Ридли отошла и вытерла руки о полотенце, а я тихо спросила у нее, что последует дальше. Обычным своим тоном она ответила, что сейчас женщины разденутся донага, дабы хорошенько вымыться в помывочной, а потом будут препровождены к тюремному врачу.
– Он проверит, нет ли у них чего с собой, – сказала надзирательница и пояснила, мол, иные женщины пытаются пронести в укромных своих местах самые разные предметы – ну там плитки табака или даже ножики.
После врачебного осмотра арестанткам выдают казенную одежду, затем перед ними произносит приветственно-наставительную речь мистер Шиллитоу или мисс Хэксби, а уже в камерах посещает тюремный капеллан мистер Дэбни.
– После чего, мэм, они целые сутки сидят одни, никаких визитеров. Это помогает им хорошенько осмыслить свои преступления.
Надзирательница повесила полотенце на стенной крючок и посмотрела мимо меня на несчастных арестанток на лавке.
– Так, теперь снимайте платья, – велела она. – Да поживее давайте!
Женщины, точно безропотные овцы, покорные своим стригалям, тотчас встали и принялись возиться с застежками одежды. Мисс Маннинг принесла четыре деревянных лотка и поставила перед ними. С минуту я наблюдала за сценой: юная поджигательница неловко стягивает корсаж, являя взорам грязную нижнюю сорочку; цыганочка поднимает руки, показывая темные подмышки, а потом стыдливо и беспомощно отворачивается, расстегивая крючки корсета.
Мисс Ридли наклонилась ко мне и спросила:
– Пойдете в помывочную, мэм, посмотреть, как они моются?
Ее дыхание обдало мою щеку, я моргнула и отвела глаза в сторону.
Нет, ответила я, в помывочную не пойду, а пожалуй, проследую сейчас в жилое отделение. Надзирательница выпрямилась, губы у нее чуть дернулись, а в блеклых безресничных глазах промелькнуло что-то вроде мрачного удовлетворения или насмешки.
Однако сказала она лишь:
– Как вам угодно, мэм.
Не глядя больше на арестанток, я вышла прочь. Мисс Ридли окликнула надзирательницу, проходившую мимо по коридору, и велела ей проводить меня в собственно тюрьму. По пути я увидела через одну приоткрытую дверь помещение, служившее, вероятно, приемной врача: унылую комнату с высокой деревянной кушеткой наподобие медицинской и столом с разложенными на нем инструментами. Находившийся там мужчина – сам врач, полагаю, – не обратил на нас внимания: он стоял чуть внаклонку над настольной лампой и подстригал ногти.
Сопровождавшую меня женщину звали мисс Брюер. Она молодая – слишком уж молодая для матроны, подумалось мне. Однако выяснилось, что мисс Брюер – не матрона в обычном смысле слова, а секретарь капеллана. Она носит пелерину другого цвета, чем надзирательницы в блоках, манеры у нее благовоспитаннее и речь мягче. Помимо прочих своих обязанностей, она заведует почтой заключенных. В Миллбанке арестанткам разрешается отправить и получить одно письмо в два месяца, но камер здесь так много, что почту приходится разносить практически каждый день. Она сказала, что работа у нее приятная – самая приятная во всей тюрьме. Никогда не надоедает видеть, как озаряются лица женщин, когда останавливаешься перед камерой и вручаешь письмо.
Я и сама увидела это, поскольку мисс Брюер как раз направлялась разносить почту, и я пошла с ней. Женщины, которых она подзывала, вскрикивали от радости, хватали просунутые через решетку письма и порой порывисто прижимали к груди или к губам. Лишь одна побледнела от страха при нашем приближении.
– Для вас ничего нет, Бэнкс, не пугайтесь, – поспешно сказала мисс Брюер и негромко пояснила мне, что у этой арестантки сестра совсем плоха и она со дня на день ждет печального известия.
Вот единственная неприятная часть работы, вздохнула мисс Брюер. Для нее будет крайне огорчительно принести такое письмо – «ведь я, разумеется, узнаю его содержание раньше, чем Бэнкс». Все письма, получаемые и отправляемые арестантками, проходят через контору капеллана, где обязательно проверяются мистером Дэбни или самой мисс Брюер.
– О, так, значит, вам известно про этих женщин решительно все! – воскликнула я. – Все их секреты, все планы…
Она покраснела, как если бы никогда прежде не смотрела на дело под таким углом.
– Всю корреспонденцию надлежит прочитывать, – ответила она. – Таковы правила. Но пишут, знаете ли, в основном о вещах самых что ни на есть обычных.
Мы поднялись по башенной лестнице на третий этаж, миновав дисциплинарные блоки, и здесь я вдруг задалась кое-каким вопросом. Пачка писем становилась все тоньше. Одно из них было для пожилой арестантки Эллен Пауэр. Взглянув на него, а потом на меня, она подмигнула:
– От внученьки моей. Не забывает старуху.
Мы уже приближались к повороту коридора, когда я наконец придвинулась вплотную к мисс Брюер и спросила, а нет ли письма для Селины Доус. Она удивленно хлопнула глазами. Для Доус? Нет, ничего! Как странно, что я спросила: ведь это чуть ли не единственная заключенная, которая никогда не получает писем.
– Никогда? – переспросила я.
– Никогда, – подтвердила мисс Брюер.
Получала ли Доус письма в самом начале своего срока, она не знает, поскольку тогда еще не служила здесь. Но в течение последнего года эта узница точно не получила и не отправила ни единого письма.
– Неужели же у нее нет ни друзей никаких, ни родственников, которые помнили бы о ней? – спросила я.
Мисс Брюер пожала плечами:
– Если таковые и были когда-нибудь, она порвала всякие отношения с ними либо же они сами полностью отреклись от нее. – Улыбка ее стала натянутой. – Иные из здешних женщин, видите ли, хранят свои секреты при себе…
Последнюю фразу она произнесла весьма сухим тоном, после чего быстро двинулась дальше. Когда я ее нагнала, она читала вслух письмо арестантке, которая, очевидно, не знала грамоты. Однако слова мисс Брюер повергли меня в размышления. Я прошла мимо нее и завернула в следующий коридор. Ступала я тихо, а потому Доус заметила меня не сразу: несколько секунд я смотрела на нее сквозь прутья решетки.
Прежде я как-то не задумывалась, есть ли во внешнем мире кто-нибудь, кто тоскует по Селине Доус, навещает ее здесь, пишет ей добрые обыденные письма. Теперь, когда я узнала, что такого человека нет, одиночество и безмолвие, окружавшие девушку, показались мне еще гуще, плотнее. А ведь мисс Брюер гораздо ближе к истине, чем сама полагает, мелькнуло у меня в уме: Доус действительно хранит свои секреты при себе, даже здесь, в Миллбанке. Еще мне вспомнились слова другой надзирательницы: мол, хоть Доус и хороша собой, ни одна из арестанток не попыталась сделать ее своей подружкой. Сейчас я понимала, что имелось в виду.
Внезапно на меня накатила жалость к ней. И я подумала: ты такая же, как я.
Я очень жалею, что сразу после этой мысли не отошла от камеры. Очень жалею, что не успела уйти. Но пока я смотрела, Доус подняла голову и улыбнулась, и лицо у нее приняло ожидающее выражение. Теперь я никак не могла пройти мимо. Я знаком позвала миссис Джелф, находившуюся дальше по коридору, и ко времени, когда она принесла ключ и отперла решетку, Доус уже отложила свое вязанье и встала поприветствовать меня. Сегодня первой заговорила она – когда матрона, впустив меня в камеру и немного потоптавшись на месте, нерешительно удалилась и мы остались наедине.
– Я рада, что вы пришли! – сказала девушка. – Жаль, что нам не удалось пообщаться в прошлый раз.
– В прошлый раз? – переспросила я. – Ах да. Но вы же были заняты со своей наставницей.
Доус тряхнула головой и фыркнула:
– Наставница, тоже мне! – А потом сказала, что слывет здесь чуть ли не гением, поскольку к вечеру все еще помнит строки из Писания, прочитанные на утренней службе в тюремной часовне. Ну а чем еще ей занять голову в часы одиночества, как они полагают?
– Я лучше предпочла бы поговорить с вами, мисс Прайер. В прошлую нашу встречу вы проявили ко мне доброту, которой, боюсь, я не заслужила. И с тех пор я все думаю… ну, вы сказали, что хотите стать моим другом. А я здесь, знаете ли, уже и забывать начала, что такое дружба.
Услышав такие слова, я обрадовалась и прониклась к ней еще большей приязнью и жалостью. Мы немного поговорили о тюремных порядках.
– Возможно, спустя время вас переведут в какую-нибудь менее строгую тюрьму – Фулэм, например? – предположила я.
А она просто пожала плечами и сказала, что одна тюрьма ничем не лучше и не хуже, чем любая другая.
Затем я могла бы с чистой совестью покинуть камеру и проследовать к другой арестантке – тогда сейчас я была бы спокойна. Но слишком уж сильное любопытство возбуждала во мне Доус. Наконец я не выдержала и сказала, мол, одна из матрон сообщила мне – в самой сочувственной манере, разумеется, – что она совсем не получает писем…
Неужели это правда? – спросила я. Неужели за пределами тюрьмы у нее нет никого, кому небезразличны ее страдания здесь? Несколько секунд Доус пристально смотрела на меня, и я уже подумала, что сейчас в ней опять взыграет гордость. Однако потом она ответила, что у нее много друзей.
Друзья-духи, конечно. Она говорила мне про них. Но ведь должны же быть и другие, из прежней жизни на воле, которые тоскуют по ней?
Доус снова пожала плечами и промолчала.
– Разве у вас нет родных?
У нее есть тетушка-дух, которая иногда ее навещает, последовал ответ.
– Ну а живых друзей совсем нет, что ли?
Тут в ней, похоже, все-таки слегка взыграла гордость. А сколько
Последнее слово показалось мне тщательно выбранным. И я тотчас невольно вспомнила другие слова, написанные на табличке у входа в камеру: «Мошенничество и телесное насилие». Некоторые арестантки, которых я навещаю, находят утешение в возможности рассказать о своих преступлениях, осторожно заметила я.
– И вы хотите, чтобы я рассказала о своем? – быстро спросила она. – Пожалуйста, почему бы и нет? Разве только преступления-то никакого не было!
– А что было?
Доус потрясла головой:
– Была глупая девушка, которая страшно испугалась, увидев духа, и еще одна пожилая дама, которая страшно испугалась, увидев девушку, ну и умерла от потрясения. А вину за все возложили на меня…
Это я уже знала от мисс Крейвен. Почему же девушка испугалась? – спросила я. После небольшой заминки Доус ответила, что дух начал «грубиянничать», – именно такое слово и употребила. Дух начал грубиянничать, девушка грянулась на пол в нервическом припадке, а пожилая дама, миссис Бринк, увидев сие зрелище, испытала столь сильное потрясение…
– Оказалось, у нее была сердечная слабость, о чем я понятия не имела. Она лишилась чувств, а немного погодя умерла. Мы с ней дружили. Во все время суда никто об этом даже не вспомнил. Они поставили своей целью найти причину случившегося, какую-нибудь понятную для них причину. Мать девушки показала, что здоровью дочери был нанесен тяжелый вред, как и здоровью бедной миссис Бринк, и тогда всю вину приписали мне.
– Хотя на самом деле виноват был… э-э… дух-грубиян?
– Да, конечно!
Но какой судья, продолжала Доус, какие присяжные – если только они не набраны из числа спиритов, а Бог свидетель, как страстно она хотела, чтобы так и было! – какой судья и какие присяжные поверили бы ей? Они просто заявили, что дух ничего подобного сотворить не мог, поскольку духов не существует (здесь Доус состроила гримасу). И в конечном счете вменили ей мошенничество и телесное насилие.
Ну а девушка, спросила я, сама потерпевшая девушка – что показала в суде?
Во время сеанса она точно ощущала присутствие духа, ответила Доус, но позже начала сомневаться, под нажимом-то матери.
– Мать у нее очень богатая и наняла ушлого адвоката, который ловко выставил дело в нужном ей свете. Мой же адвокат оказался совсем никудышный, хотя все равно стоил мне всех моих денег… да, все деньги, что я заработала, помогая людям, просто улетели на ветер!
– Но если девушка и впрямь видела духа?..
– Не
Я и сейчас будто воочию вижу, как Доус складывает свои изящные руки вместе и пальцами одной медленно поглаживает красные шершавые костяшки другой.
Неужто же у нее не нашлось друзей, которые выступили бы в ее защиту? – спросила я, и она чуть скривила губы. О, друзей было много, и все называли ее «безвинной жертвой судебного произвола» – но только поначалу. Как ни печально говорить такое, но «даже в кругу спиритов» есть завистники, иные из которых превелико возрадовались ее унижению. Прочие же друзья попросту испугались. И когда в конце концов ее признали виновной, никто за нее не заступился…
Сейчас Доус выглядела очень несчастной, очень хрупкой и очень юной.
– Но вы настаиваете, что на самом деле виноват дух? – спросила я. Она кивнула. Кажется, я улыбнулась. – В таком случае страшно несправедливо, что вас посадили в тюрьму, а он остался на свободе безнаказанным.
– О нет, – возразила Доус, – не думайте, что Питер Квик на свободе! – Она неподвижно смотрела на запертую решетку позади меня. – В ином мире есть свои наказания. Питер сейчас заточен в таком же мрачном месте, как я. И точно так же ждет окончания своего срока и выхода на волю.
Именно такие слова прозвучали, и сейчас, когда я их записываю в дневнике, они кажутся еще более странными, чем показались несколько часов назад, когда Доус серьезно и убежденно отвечала на мои вопросы, по всем пунктам, сообразно с собственной четкой логикой. Тем не менее, когда она – таким тоном, будто говорила о добром своем знакомом, – упомянула «Питера», «Питера Квика», я опять невольно улыбнулась. Во время разговора мы подошли довольно близко друг к другу. Теперь я немного отступила назад, и она понимающе на меня взглянула:
– Вы считаете меня дурочкой или притворщицей. Считаете меня хитрой маленькой притворщицей, как и все они…
– Нет, ничего подобного, – быстро заверила я, ибо действительно так про нее не думаю, – а если некое смутное сомнение и посетило меня, пока мы беседовали, так оно тотчас же и улетучилось.
Я помотала головой. Просто я привыкла думать о вещах совсем иного рода, сказала я. О вещах самых обычных и заурядных. Полагаю, мой разум «совсем не просвещен в части явлений сверхъестественных».
Теперь улыбнулась она, но едва заметно.
– А вот мой разум познал слишком многое в области сверхъестественного. За что в награду меня заточили здесь… – Она повела рукой вокруг, словно пытаясь обрисовать единственным жестом всю угрюмую, лишенную живых красок тюрьму и все свои страдания в ней.
– Вам тут невыносимо тяжело, – помолчав, сказала я.
Доус кивнула.
– Вы считаете спиритизм лишь неким плодом фантазии. Но сейчас, когда вы здесь, не кажется ли вам, что реальным существованием может обладать все, что угодно, если в мире существует Миллбанк?
Я посмотрела на голые белые стены, на свернутую койку, на отхожее ведро, по которому ползала муха.
Не знаю, право, сказала я. Тюрьма, конечно, жуткое место – но ведь от этого спиритизм не становится реальнее. Во всяком случае, тюрьма являет собой мир, который я воспринимаю зрением, слухом, обонянием. Духи же… ну, возможно, они и реальны, но для меня они не существуют. Я даже не знаю, как говорить о них, просто не умею.
Говорить о них можно как угодно, ответила Доус; поскольку любые подобные разговоры «питают силу духов». Но все же лучше их слушать.
– И тогда, мисс Прайер, возможно, вы услышите, как они говорят о вас.
Я рассмеялась. Обо мне? Да уж, похоже, нынче на небесах совсем нечем заняться, раз они там решили обсудить Маргарет Прайер!
Доус кивнула и склонила голову к плечу. Я еще в прошлый раз заметила, что у нее есть особая манера менять тон голоса, выражение лица, общую позу. Она делает это исподволь, почти незаметно – не подобно актрисе, умышленно усиливающей жесты, дабы они были видны и в задних рядах темного зрительного зала, но подобно спокойной музыкальной пьесе, мелодия которой плавно понижается или повышается, меняя тональность. Доус проделала такое и сейчас – пока я все еще улыбалась, пока все еще говорила; до чего же, должно быть, скучен мир духов, если у них нет более интересных предметов для обсуждения, чем моя скромная персона! На лице ее медленно проступило терпеливое выражение. Взгляд исполнился мудростью. Мягко и совершенно спокойно она промолвила:
– Зачем вы говорите такое? Сами же знаете, что есть духи, которым вы очень дороги. В частности, один дух… он с нами сейчас и находится ближе к вам, чем я. Вы для него всех дороже, мисс Прайер.
Я оцепенело уставилась на нее, у меня перехватило горло. Услышать такое – совсем не то, что услышать рассказы про подарки и цветы от друзей-духов: она с равным успехом могла бы внезапно плеснуть водой мне в лицо или ущипнуть меня. «Бойд… – тупо подумала я. – Слышала папины шаги на лестнице в мансарду…»
Вслух же я с усилием проговорила:
Поделиться книгой: