Близость

– Что вы о нем знаете?

Доус молчала.

– Вы увидели мой черный плащ – и просто сделали догадку…

– Вы умны, – кивнула Доус и сказала, что способность, которой обладает она, не имеет ничего общего с умом. Способность эта для нее столь же естественна и необходима, как дыхание, сон, жевание и глотание пищи. И проявляется она независимо от ее воли – даже здесь, в Миллбанке!

– Но знаете, это странная вещь, – продолжала девушка. – Ощущаешь себя неким подобием губки, впитывающей любую жидкость, или… как там называются ящерицы, которые меняют окраску под цвет окружения, чтобы остаться незаметными? – (Я не ответила.) – В общем, еще в прежней своей жизни я привыкла считать себя именно таким вот существом. Бывало, ко мне приходили больные люди, и, посидев с ними, я тоже заболевала. Однажды пришла беременная женщина, и я отчетливо почувствовала шевеление ее ребенка в своем животе. В другой раз пришел джентльмен, желавший поговорить с духом своего сына; когда бедный мальчик явился, у меня вдруг выбило воздух из легких, как от страшного удара, и голову сдавило так, будто она вот-вот лопнет! Оказалось, мальчик погиб при обрушении дома. А я, значит, испытала последние в этой жизни ощущения несчастного.

Теперь Доус приложила ладонь к груди и подступила чуть ближе.

– Когда вы приходите ко мне, мисс Прайер, я чувствую ваше… горе. Оно ощущается как сгусток тьмы, вот здесь. Ах, какая боль! Сначала я подумала, что горе опустошило вас и от вас осталась лишь полая оболочка, совсем полая, как яичная скорлупа, из которой выдули все содержимое. Полагаю, вы и сами так думаете. Но внутри у вас не пустота, нет. Вы наполнены… просто плотно закрыты и заперты, как шкатулка. Что же у вас здесь такое, что нужно хранить под замком? – Она легонько постучала по своей груди, затем подняла другую руку и коснулась моей, в том же самом месте…

Я резко вздрогнула, словно из пальцев Доус изошел электрический разряд. Она удивленно расширила глаза, потом улыбнулась. По странной случайности – по чистейшей случайности – она наткнулась пальцами на мой медальон, скрытый под платьем, и принялась осторожно ощупывать его контуры. Я почувствовала, как чуть натянулась цепочка на шее. Прикосновения были такие невесомые, такие вкрадчивые, что сейчас, когда я пишу эти строки, во мне вдруг возникает уверенность, что пальцы Доус тогда проскользили по ряду пуговок к самому моему горлу, мягко нырнули мне за воротник и вытащили медальон, – но на самом деле такого не было: рука ее покоилась на моей груди, лишь слегка к ней прижатая. Доус стояла совершенно неподвижно, со склоненной набок головой, словно прислушиваясь к биению моего сердца под золотым медальоном.

Потом в чертах у нее опять произошла перемена, теперь какая-то жутковатая, и она зашептала:

– Он говорит: «Свою печаль она повесила на шею и отказывается снять. Скажите ей, пусть снимет». – Доус покивала. – Он улыбается. Он был умен, как вы? Да, разумеется! Но теперь он узнал много нового и… ах! как бы ему хотелось, чтобы вы были с ним и тоже узнали все это! Но что он делает? – Лицо Доус вновь изменилось. – Он трясет головой, он плачет, он восклицает: «Но только не таким способом! Ах, Пегги, как ты могла пойти на такое? Ты воссоединишься со мной, непременно воссоединишься – но в должный срок и не так!»

Я вся дрожу даже сейчас, когда пишу эти слова; но дрожала гораздо сильнее, когда Доус их произносила, со столь странным выражением лица, прижимая ладонь к моей груди.

– Довольно! – вскрикнула я, отталкивая ее руку, и отпрянула прочь, – кажется, я ударилась спиной об решетку, и железные прутья загремели. – Довольно! – повторила я. – Вы несете вздор!

Доус побледнела и теперь уставилась на меня с таким ужасом, будто вдруг увидела всю страшную сцену: плач и крики, доктор Эш и мать, резкий запах морфия, мой распухший язык, придавленный дыхательной трубкой… Я вошла в камеру, исполненная жалости к Доус, но она опять беспощадно выставила передо мной мое собственное слабое «я». Она неотрывно смотрела на меня, и теперь жалость была в ее глазах!

Не в силах вынести этого взгляда, я отвернулась и прижалась лицом к решетке. Когда я позвала миссис Джелф, голос мой едва не сорвался на визг.

Надзирательница, видимо, находилась где-то совсем рядом: она подошла сразу же и принялась молча отпирать замок. Но предварительно бросила единственный острый встревоженный взгляд через мое плечо – не иначе, уловила что-то странное в моем крике.

Вскоре я снова стояла в коридоре, за запертой решеткой. Доус уже сидела на стуле, механически накручивая на палец нить шерстяной пряжи. Она пристально смотрела на меня, и в ее глазах все еще читалось ужасное знание. Я хотела бы сказать на прощанье какие-нибудь обычные слова, но страшно боялась, что, стоит мне открыть рот, она опять заговорит – о папе, или за него, или как он… заговорит про его печаль, или гнев, или стыд.

Поэтому я отвернулась и быстро зашагала прочь.

На первом этаже я встретила мисс Ридли, ведущую по коридору арестанток, за приемом которых я наблюдала немногим ранее. Если бы не старшая женщина с синяком, я бы их не узнала: в казенных платьях и чепцах они выглядели совершенно одинаково. Я посмотрела, как за ними запирают решетки и двери, а потом отправилась домой. Здесь была Хелен, но мне совсем не хотелось с ней разговаривать. Я сразу поднялась в свою комнату и заперлась там. Немного погодя Бойд… нет, не Бойд, Бойд от нас ушла… а Вайгерс, новая служанка, принесла мне воды помыться. А недавно приходила мать со склянкой хлорала. В комнате так холодно, что зубы стучат. Вайгерс растопила камин недостаточно сильно, поскольку не знает, что обычно я засиживаюсь до поздней ночи. Но я намерена сидеть здесь, пока не придет сонливость. Я прикрутила лампу и время от времени кладу ладони на стеклянный абажур, чтоб согреть.

Медальон висит у трельяжа, единственный блестящий предмет среди скопления теней.

16 октября 1874 г.

Утром я пробудилась от страшного сна вся в смятении. Мне приснилось, будто отец жив; будто я глянула в окно и увидела, что он стоит на мосту Альберта, оперевшись о парапет, и с горечью смотрит на меня. Я выбежала и крикнула: «Боже мой, папа, мы думали, ты умер!» – «Умер? – переспросил он. – Я два года провел в Миллбанке. Меня поставили на ступальное колесо, и мои башмаки стерлись в пыль – вот, смотри». Он поднял сначала одну ногу, потом другую, показывая мне истрепанные башмаки без подметок и свои огрубелые сбитые подошвы, а я подумала: «Как странно, я ведь никогда прежде не видела папиных ступней…»

Нелепый сон – и совсем непохожий на кошмары, мучившие меня в первую неделю после смерти отца: в них я сидела на корточках у могилы и отчаянно пыталась докричаться до него сквозь свеженасыпанную землю. И по пробуждении мне каждый раз казалось, будто пальцы мои все еще перепачканы липкой землей. Сегодня же я проснулась, объятая страхом, и когда Эллис принесла мне воду для умывания, я нарочно задержала ее каким-то пустым разговором – однако спустя несколько минут она сказала, что мне следует заняться утренним туалетом, иначе вода остынет. После ухода служанки я подошла к трельяжу и окунула руки в умывальную чашу. Вода еще не совсем остыла, и зеркало запотело. Протирая его, я, по обыкновению, бросила взгляд на медальон… Но он исчез! Пропал неизвестно куда! Вчера вечером я повесила медальон рядом с трельяжем, а позже, кажется, подходила и вертела его в пальцах. Где именно он находился, когда я наконец легла спать, точно не помню (у меня нередко мутится память, после хлорала-то), но положительно уверена, что перед сном медальон не надевала, – с чего бы вдруг? Значит, он не мог сорваться с моей шеи и затеряться в простынях; а кроме того, я тщательно обыскала постель.

И вот теперь я весь день чувствую себя ужасно голой и ужасно несчастной. Я ощущаю утрату как сгусток боли у самого сердца. Я спрашивала про медальон Эллис, Вайгерс, даже Прис. Только матери ни словом не обмолвилась. Сначала она решит, что медальон стащила одна из служанок, а потом, когда осознает нелепость подобного предположения – ибо сама же говорила, что вещица очень уж простенькая, а в трельяже у меня хранятся куда более красивые и дорогие украшения, – так вот, потом она рассудит, что я снова заболела. Она ведь не может знать, никто не может знать, что медальон исчез таким вот загадочным образом именно в ночь после столь странного моего разговора с Селиной Доус!

Теперь я и сама начинаю бояться, уж не вернулась ли моя болезнь. Возможно, все дело в проклятом хлорале. Возможно, среди ночи я встала, взяла медальон и спрятала куда-нибудь – как Фрэнклин Блэк в «Лунном камне». Помню, как папа скептически посмеивался, читая эту сцену; но помню также, как одна дама, сидевшая у нас тогда, покачала головой и рассказала про свою бабушку, которая, находясь под воздействием лауданума, однажды ночью встала, взяла кухонный нож и полоснула себя по ноге, после чего вернулась в постель и едва не умерла от кровопотери.

Впрочем, нет, вряд ли я сделала бы что-то подобное. Наверное, все-таки медальон у одной из служанок. Может, Эллис взяла посмотреть и случайно порвала цепочку, а теперь боится признаться? В Миллбанке одна арестантка рассказала мне, что ненароком сломала хозяйкину брошь и собиралась тайком отнести в починку, но была поймана с украшением и обвинена в воровстве. Может, Эллис боится, как бы и с ней такое не случилось? Может, она настолько испугалась, что просто выбросила медальон? Теперь его найдет какой-нибудь мусорщик и отдаст своей жене. Та грязным ногтем отколупнет крышку, увидит золотистый локон и на миг задастся вопросом, с чьей головы он был срезан и почему хранился здесь…

Я не особенно расстроюсь, если Эллис сломала медальон; и если теперь его носит жена мусорщика – пускай носит на здоровье, хоть это и папин подарок! В конце концов, сотни вещей в доме напоминают мне об отце. Я убиваюсь единственно из-за локона Хелен, который она сама срезала и велела мне хранить, покуда жива наша любовь. Только его я боюсь потерять, ибо – видит бог! – и так уже потеряла слишком многое.

3 ноября 1872 г.

Я думала, сегодня никто не придет. Погода держится до того скверная, что вот уже целых 3 дня вообще никто не приходит, даже к мистеру Винси и мисс Сибри. Мы тихонько общались только промеж собой: устраивали темные круги в гостиной. Пробовали вызывать духов в телесной форме. Говорят, нынче каждый медиум должен владеть таким умением, в Америке всем клиентам непременно подавай телесную форму. Вчера до 9 вечера пытались, но ни один дух так и не явился; в конце концов мы зажгли лампы и попросили мисс Сибри спеть. Сегодня опять пробовали, но опять ничего не получилось, и тогда мистер Винси показал нам, как можно создать у клиента впечатление, что до него дотрагивается дух, когда в действительности это рука медиума. Вот как он это сделал.

Я держала его за левое запястье, а мисс Сибри как будто бы за правое. Но на самом деле мы с ней держали одну и ту же руку, просто мистер Винси устроил в комнате такую темноту, что ничего не видать.

– Свободной рукой, – сказал он, – я могу делать что угодно, вот например… – Он коснулся пальцами моей шеи, и от неожиданности я взвизгнула. – Ну вот, сами видите, мисс Доус, как недобросовестный медиум может одурачить клиента. А если б я сперва сильно нагрел руку, или остудил льдом, или намочил в воде – представляете, насколько нереальной она показалась бы?

– Это вы лучше мисс Сибри продемонстрируйте, – сказала я и пересела от него. Впрочем, я была рада узнать про такой трюк с рукой.

Мы просидели в гостиной до 4 или 5 часов и – поскольку дождь все усиливался – наконец решили, что сегодня уже точно никто не придет.

– Да, не позавидуешь нашему ремеслу! – проговорила мисс Сибри, глядя в окно. – Мы всегда должны быть на месте – в ожидании живых и мертвых, которые могут явиться в любую минуту, когда заблагорассудится. А знаете ли вы, что сегодня в 5 утра меня разбудил дух, хохотавший в углу комнаты? – Она потерла глаза.

«Ага, слышала я твоего духа, – подумала я. – Он вылез из бутылки вчера вечером, а ты с хохотом загоняла его в ночной горшок». Но мисс Сибри была очень ко мне добра, когда я горевала по тетушке, а потому мне никогда и в голову не придет высказать подобную мысль вслух.

– Спору нет, ремесло у нас тяжелое, – согласился мистер Винси. – Правда же, мисс Доус?

Затем он поднялся со стула, зевнул и сказал, мол, раз посетителей сегодня не предвидится, мы вполне можем постелить на стол скатерть и сыграть в карты.

Однако, едва он достал колоду, прозвенел колокольчик.

– Увы, милые дамы, карты отменяются, – вздохнул мистер Винси. – Это наверняка ко мне.

Но когда Бетти вошла в комнату, она посмотрела не на него, а на меня. С ней была пожилая дама в сопровождении своей собственной служанки.

Когда я встала, дама схватилась за сердце и воскликнула:

– Вы – мисс Доус? О, я знаю, вы – мисс Доус!

Миссис Винси, мистер Винси, мисс Сибри и даже Бетти – все удивленно воззрились на меня. Однако я удивилась не меньше их, и единственное, что пришло мне в голову: наверное, это мать той женщины, которой месяц назад я предсказала смерть детей. Вот что выходит, когда ты слишком честная, подумала я. Нет, все-таки надо быть как мистер Винси. Не иначе, женщина от горя что-нибудь над собой сотворила и теперь мать намерена во всем обвинить меня.

Всмотревшись в лицо посетительницы, однако, я увидела в нем не только душевную муку, но и некую радость.

– Полагаю, нам с вами лучше уединиться в моей комнате, – сказала я. – Но она на верхнем этаже. Вы не против подняться по лестнице?

Дама с улыбкой взглянула на свою служанку, а потом ответила:

– Не против ли я? Да я вас искала целых 25 лет. И разве теперь какая-то лестница меня остановит?

Тогда я решила, что она нездорова на голову. Но тем не менее привела ее сюда, в свою комнату, и она внимательно осмотрелась вокруг, затем взглянула на свою служанку и вновь пристально уставилась на меня.

Истинная леди, холеные белые руки, унизанные красивейшими перстнями, даром что старомодными. На вид лет 50–51. Платье густо-черное, даже чернее моего.

– Похоже, вы не понимаете, почему я пришла к вам. Странно, я думала, вы сразу поймете.

– Вас привела сюда какая-то печаль, – сказала я.

– Меня сюда привел мой сон, мисс Доус, – ответила она.

И затем пояснила: 3 ночи назад ей приснилось мое лицо, мое имя и адрес отеля мистера Винси, но она даже не предполагала, что все это существует в реальности, покуда сегодня утром не заглянула в журнал «Медиум и Рассвет Нового Дня» и не увидела там объявление, размещенное мной еще два месяца назад. Оно-то и заставило ее отправиться в Холборн на мои поиски, и вот теперь, увидев меня, она ясно поняла, чего от нее хотели духи.

«А вот я ничегошеньки не понимаю», – подумала я, выжидательно глядя на даму и служанку, но не произнося ни слова.

Тогда дама сказала:

– Ах, Рут, ты видишь, это лицо? Видишь? Показать ей, как думаешь?

– Думаю, надо показать, мэм, – отозвалась служанка.

Дама извлекла из-под плаща какой-то предмет, завернутый в бархат, развернула его, поцеловала, а потом, чуть не плача, протянула мне миниатюрный портрет в рамке. Я пристально уставилась на него, а дама и служанка равно пристально уставились на меня.

– Теперь вы видите, да? – спустя несколько секунд промолвила дама.

На самом деле я видела только лишь золотую рамку и дрожащую белую руку в перстнях. Когда дама наконец вложила портрет мне в пальцы, я испуганно охнула.

А она кивнула и опять прижала ладонь к сердцу:

– Нам столько предстоит сделать. Когда начнем?

Прямо сейчас, сказала я.

Тогда она отослала служанку ждать на лестничной площадке и оставалась со мной час. Зовут ее миссис Бринк, она живет в Сиденхаме. И проделала весь путь до Холборна только ради меня.

6 ноября 1872 г.

Ислингтон, миссис Бейкер, сестра ст. духом в марте 68 г., воспаление мозга. 2 шил.

Кингз-Кросс, мистер и миссис Мартин, сын Алек упал с прогулочной яхты – Обрел Великую Истину в Великом Океане. 2 шил.

Миссис Бринк, особый дух. 1 фунт.

13 ноября 1872 г.

Миссис Бринк, 2 часа. 1 фунт.

17 ноября 1872 г.

Когда я вышла из транса сегодня, меня всю трясло, и миссис Бринк заставила меня прилечь на кровать и положила ладонь мне на лоб. Она послала свою служанку к мистеру Винси за стаканом вина, но принесенное вино назвала дешевым пойлом и велела Бетти сбегать в ближайшее питейное заведение и купить чего-нибудь поприличнее.

– По моей милости вы перенапрягли свои силы, – огорченно сказала миссис Бринк.

Нет-нет, она здесь совершенно ни при чем, ответила я; головокружения и слабость у меня обычное дело. Тогда она огляделась вокруг и сказала, мол, оно и неудивительно: любой сделается нездоров, коли поживет в такой комнате. Затем обратилась к служанке:

– Ты только посмотри на эту лампу! – Она имела в виду лампу, которую мистер Винси покрасил красной краской, дымящей и воняющей при нагревании. – На этот грязный ковер, на это постельное белье! – Она имела в виду старое шелковое покрывало, сшитое моей тетушкой, которое я привезла из Бетнал-Грин.

Миссис Бринк покачала головой и взяла мою руку. Столь редкое сокровище, как я, негоже хранить в такой дрянной шкатулке, сказала она.

17 октября 1874 г.

Сегодня вечером произошел прелюбопытный разговор касательно Миллбанка, спиритизма и Селины Доус. К обеду явился мистер Барклей, позже прибыли Стивен с Хелен, а также миссис Уоллес – играть с матерью в карты. Поскольку до свадьбы осталось всего ничего, мистер Барклей попросил всех нас называть его по-семейному, Артур, и теперь Присцилла, исключительно из духа противоречия, зовет его просто Барклей. Они двое постоянно говорят о своем доме и поместье в Маришесе и о том, как все будет, когда Прис станет там хозяйкой. Она выучится ездить верхом и править коляской. Я словно воочию вижу, как она восседает на высоком облучке, с кнутом в руке.

Двери их дома всегда будут открыты для нас, уверяет сестра. Там столько комнат, что можно с удобством разместить всех нас разом и никому не будет тесно. По всей видимости, там постоянно проживает какая-то незамужняя родственница мистера Барклея, которая наверняка мне понравится: очень умная дама – коллекционирует бабочек и жуков, даже выставляется в энтомологических обществах «наряду с мужчинами». Мистер Барклей – Артур – сообщил, что написал ей про мою добровольную работу с заключенными, и она ответила, что будет очень рада со мной познакомиться.

Миссис Уоллес спросила, когда я в последний раз была в Миллбанке.

– Как там ваш цербер, мисс Ридли? – продолжала она. – И пожилая женщина, которая слова забывает? – (Она имела в виду миссис Пауэр.) – Бедняжка!

– Бедняжка? – усмехнулась Присцилла. – Да она, похоже, просто слабоумная. И вообще все женщины, о которых рассказывает Маргарет, производят впечатление слабоумных. – Затем она сказала, что хоть убей не понимает, как я выношу общество таких особ. – Ты ведь даже наше общество едва выносишь! – Она пристально смотрела на меня, но на самом деле слова предназначались Артуру, сидевшему на ковре у ее ног, и он тотчас ответил, мол, неудивительно, ведь я заведомо знаю, что Присцилла никогда не скажет ничего интересного.

– Одна пустая болтовня, правда, Маргарет? – Теперь он называет по имени, разумеется.

Я улыбнулась, но продолжала смотреть на сестру, которая наклонилась и ущипнула Артура за руку. Она очень не права, называя арестанток слабоумными, сказала я. Все дело в том, что жизнь у них была совсем не такая, как у нее. Может ли она вообразить, насколько велика эта разница?

Присцилла ответила, что не желает ничего воображать, в отличие от меня, которая только и делает, что воображает всякие подобные вещи. Сейчас Артур держал ее запястья, оба ее тонких запястья, одной своей большущей рукой.

– В самом деле, Маргарет, – вновь заговорила миссис Уоллес, – неужели они все из низкого сословия? И все осуждены за преступления довольно-таки заурядные? У вас там нет каких-нибудь знаменитых убийц? – Она улыбнулась, обнажив зубы с темными продольными трещинками, как на клавишах старого фортепьяно.

Убийц обычно приговаривают к повешению, ответила я. А потом рассказала про одну девушку, Хэмер, которая до полусмерти избила сковородой свою хозяйку, но была признана невиновной и выпущена на волю, когда было неопровержимо доказано, что хозяйка крайне жестоко с ней обращалась. Присцилле, заметила я, следует быть поосторожнее со своими служанками в Маришесе во избежание подобной неприятности. Ха-ха, сказала сестра.

– А еще там сидит женщина, – продолжала я, – настоящая леди, своего рода знаменитость среди арестанток, – так вот, она отравила мужа…

Артур выразил надежду, что в Маришесе ничего подобного не случится. Ха-ха, сказали все.

Отсмеявшись, они заговорили о другом, а я все думала: стоит ли сказать, что еще там есть одна необычная девушка, спиритка?.. Сначала решила, что не стоит, а потом подумала: почему бы и нет? Когда я в конце концов все-таки сказала, брат тотчас же откликнулся, самым небрежным тоном:

– А, та медиум. Как там ее? Гейтс, что ли?

– Доус, – поправила я, несколько удивившись. За пределами Миллбанка я никогда не упоминала имени Селины Доус. И никогда не слышала, чтобы о ней кто-нибудь говорил, помимо тюремных надзирательниц.

Но Стивен кивнул – конечно же, он помнит это дело. Адвокатом обвинения был мистер Локк – «милейший человек, сейчас отошел от дел. С удовольствием поработал бы с ним».

– Мистер Халфорд Локк? – спросила мать. – Он как-то обедал у нас. Помнишь, Присцилла? Хотя нет, ты тогда была еще слишком мала, чтобы сидеть за столом с нами. А ты помнишь, Маргарет?

Нет, не помню. И слава богу. Я перевела взгляд со Стивена на мать и обратно, потом повернулась к миссис Уоллес и уставилась на нее.

– Доус, медиум? – говорила она. – Ну как же, знаю! Это ведь она ударила по голове дочь миссис Сильвестр… или придушила… или… одним словом, чуть не убила…

Я вспомнила гравюру с картины Кривелли, которую иногда подолгу разглядываю. Возникло ощущение, как если бы я бережно принесла ее сюда, а у меня ее бесцеремонно выхватили и начали передавать из рук в руки, пачкая нечистыми пальцами. Я спросила миссис Уоллес, знакома ли она с потерпевшей девушкой. Миссис Уоллес ответила, что в свое время водила знакомство с ее матерью – она американка, «с прескверным характером», а у дочери, помнится, роскошные рыжие волосы, но очень бледное лицо, все в конопушках.

– Ох и шумиху же тогда подняла миссис Сильвестр! Но думаю, спиритка и впрямь причинила бедняжке тяжелейшее нервное расстройство.

Я рассказала все, что говорила мне Доус: девушка просто страшно испугалась, никто на нее не нападал, а другая дама страшно испугалась при виде ее и умерла от потрясения. Даму звали миссис Бринк. Знала ли ее миссис Уоллес? Нет, не знала.

– Доус твердо стоит на своем: во всем виноват дух.

Стивен сказал, что на ее месте он тоже валил бы все на духа, – на самом деле он решительно не понимает, почему подобные заявления не звучат в суде каждый день. Я сказала, что Доус показалась мне вполне бесхитростной. Ну так спиритические медиумы и должны производить именно такое впечатление, ответил брат. Они нарочно учатся этому для своего ремесла.