Близость

– Давай-ка берись за шитье, – мягко промолвила она, выпустив меня из камеры и заперев решетку.

После некоторого колебания Джарвис перетащила стул на прежнее место и взялась за работу. Теперь она казалась не угрюмой и не злобной, а просто несчастной и больной – как Доус.

Было слышно, что молодые помощницы миссис Брэдли все еще работают в камерах блока «E», но я спустилась в блок первого разряда и зашагала по коридору в сопровождении мисс Маннинг. Разглядывая обитательниц камер, я вдруг поймала себя на том, что гадаю, кому же из них Джарвис хотела передать весточку. Наконец я спросила самым спокойным тоном:

– У вас здесь есть заключенная по имени Эмма Уайт, мисс Маннинг?

А когда надзирательница ответила утвердительно и поинтересовалась, не угодно ли мне навестить означенную особу, я покачала головой и после небольшой заминки сказала, мол, просто одна арестантка из блока миссис Джелф про нее спрашивала.

– Ее кузина, насколько я поняла. Джейн Джарвис.

Мисс Маннинг фыркнула:

– Значит, кузиной назвалась? Да она Эмме Уайт такая же кузина, как я!

Уайт и Джарвис, пояснила она, известны в тюрьме как «подружки», и у них «такая страсть, что обычной влюбленной парочке и не снилась». Я еще повстречаю здесь немало женщин, которые таким вот манером «дружат», подобные отношения распространены во всех тюрьмах. Это все от одиночества, сказала мисс Маннинг. Она не раз собственными глазами видела, как женщины с самым крутым характером сохнут от любви, потому что воспылали чувствами к какой-нибудь девушке, не отвечающей взаимностью или уже имеющей подружку, которая ей больше по сердцу.

– Берегитесь, мисс, как бы кто-нибудь из них не попытался сделать вас своей подружкой, – рассмеялась мисс Маннинг. – У нас бывали случаи, когда арестантки влюблялись в своих матрон, и тогда горе-воздыхательниц приходилось отправлять в другие тюрьмы. Ох и истерики же они закатывали, когда их забирали отсюда, – просто умора!

Она снова рассмеялась и двинулась дальше. Я последовала за ней, но теперь с нехорошим чувством на душе: я уже слышала прежде разговоры надзирательниц о подружках и сама употребляла это слово, но сейчас, обнаружив, что у него есть такое вот особое значение, доселе мне неизвестное, расстроилась не на шутку. И мне было крайне неприятно осознавать, что я, сама того не ведая, едва не стала посредником противоестественной страсти Джарвис…

Мисс Маннинг подвела меня к очередной решетке и шепнула:

– Вот вам Уайт, предмет обожания Джейн Джарвис.

В камере сидела дородная желтолицая девица, которая шила холщовый мешок, щурясь над кривыми стежками. Заметив нас, она встала и сделала книксен.

– Ну что, Уайт, про дочку слыхать что-нибудь? – спросила мисс Маннинг, а потом повернулась ко мне. – У нее есть дочь, мисс, осталась на попечении тетки. Но тетка у нас особа срамного поведения – верно, Уайт? – и мы боимся, как бы и девчонка тоже не пошла кривой дорожкой.

Уайт ответила, что давно уже вестей не получала. Когда она встретилась со мной взглядом, я тотчас отвернулась и отошла прочь, оставив мисс Маннинг у решетки. Потом отыскала другую надзирательницу и попросила вывести меня из женского корпуса. Я была рада убраться оттуда, рада была даже выйти в густеющие сумерки и ощутить струи дождя на лице, поскольку все увиденное и услышанное мною сегодня – больные в лазарете, самоповешения, безумная узница с крысами, подружки, смех мисс Маннинг – все это произвело на меня самое ужасное впечатление. Я вспомнила, как вышла на свежий воздух после первого своего посещения тюрьмы и вообразила, будто мое прошлое крепко связано ремнями, заперто под замок и забыто.

Намокший от дождя плащ потяжелел, темные юбки стали еще темнее в низу, где к подолу налипла мокрая грязь. Я вернулась домой на извозчике и расплачивалась с ним нарочно долго, надеясь, что мать увидит меня из окна. Она не увидела, так как экзаменовала в гостиной новую служанку. Это хорошая знакомая Бойд, девушка постарше годами; ей недосуг сочинять сказки про призраков, и она очень хочет поступить к нам в услужение – подозреваю, Бойд, до смерти запуганная матерью, попросту подкупила свою приятельницу, ибо на нынешнем месте у нее жалованье повыше. Впрочем, сказала девушка, она готова поступиться шиллингом в месяц ради отдельной комнаты и собственной кровати, поскольку сейчас вынуждена делить крохотную каморку с кухаркой, имеющей «скверные привычки». А кроме того, она хочет быть поближе к своей задушевной подруге, которая служит в доме неподалеку, у самой реки.

– Ну, не знаю, право… – засомневалась мать. – Моей другой горничной не понравится, если из-за вашей дружбы вы станете пренебрегать своими обязанностями. Предупредите подругу – строго-настрого! – что навещать вас здесь запрещается. Равным образом я не потерплю, чтобы вы самовольно сокращали свои рабочие часы ради визитов к ней.

Девушка заверила, что ей и на ум не пришло бы такое, и мать согласилась взять ее на испытательный срок в месяц.

Новая служанка приступит к работе в субботу. У нее лошадиное лицо, зовут ее Вайгерс. Хорошее имя, звучит куда приятнее, чем «Бойд».

– Даже жаль бедняжку, такая некрасивая! – сказала Прис, глядя в окно на спускавшуюся с крыльца девушку.

Я улыбнулась – но уже в следующий миг мне пришла ужасная мысль. Я вспомнила арестантку Мэри Энн Кук, подвергавшуюся домогательствам хозяйского сына, подумала о мистере Барклее, постоянно у нас бывающем, о мистере Уоллесе и друзьях Стивена, которые частенько к нам захаживают… нет, оно и слава богу, что девушка непригожа собой.

Похоже, мать подумала нечто подобное, ибо в ответ на слова Присси она потрясла головой и сказала, что Вайгерс будет исправной служанкой. Дурнушки, они все такие: более усердные и преданные. Благоразумная девица будет хорошо знать свое место. И никаких тебе бредней из-за обычного скрипа половиц!

Слушая мать, Прис посерьезнела: ну да, ведь в Маришесе ей предстоит управляться с целой толпой служанок.

– В некоторых знатных домах и посейчас принято, чтобы слуги спали в кухне на лавках, – сказала миссис Уоллес, когда они с матерью сидели за картами нынче вечером. – В моем детстве, к примеру, у нас всегда был какой-нибудь мальчик для побегушек, который спал на сундуке со столовым серебром. Из всей прислуги в доме у одной только кухарки имелась подушка.

Она просто не представляет, вздохнула миссис Уоллес, как я могу заснуть, когда в комнате надо мной топочется служанка. Я ответила, что готова терпеть такое неудобство ради вида на Темзу из моего окна, да и в любом случае, по моему опыту, служанки – если только сами себя не запугивают до истерического состояния – обычно настолько устают за день, что сразу валятся в постель и спят без задних ног.

– Так и должно быть! – воскликнула миссис Уоллес.

Мать сказала, что не стоит обращать внимания ни на какие мои суждения относительно прислуги.

– О том, как управляться со служанкой, наша Маргарет знает не больше, чем о том, как управляться с коровой, – пояснила она.

После чего переменила тему разговора – спросила, вот можем ли мы объяснить ей одну вещь: в городе проживает самое малое тридцать тысяч бедствующих швей – так почему же она до сих пор не сумела найти ни одной мастерицы, которая проложила бы ровный шов по тонкому полотну за плату не более фунта?.. Ну и дальше в том же духе.

Я надеялась, что приедут Стивен с Хелен, но они так и не приехали, – видимо, дождь удержал дома. Я прождала до десяти, затем поднялась к себе, и немного спустя мать принесла мне мое лекарство. Я уже сняла платье и сидела в ночной сорочке, накинув на плечи плед, поэтому мать заметила медальон у меня на шее.

– Право слово, Маргарет! У тебя столько красивых украшений, которых я на тебе ни разу не видела, а ты все носишь эту старую безделицу!

– Это же папин подарок, – сказала я, умолчав о спрятанном в медальоне локоне светлых волос, про который она не знает.

– Да, но он такой простенький, – вздохнула мать и спросила, почему же в память об отце я никогда не ношу траурные броши и кольца, что она заказала после его смерти.

Я не ответила, но спрятала медальон под сорочку. Он обжег кожу холодом.

Покорно глотая хлорал, я заметила, что мать смотрит на схему Миллбанка и гравюру, приколотые к стене подле стола, а потом переводит взгляд на мою тетрадь, которую при ее появлении я закрыла, заложив страницу ручкой.

– Что это? – спросила мать. – Что ты там пишешь?

Часами сидеть над дневником мне не на пользу, сказала она: это возвращает меня к моим тяжелым мыслям и отнимает силы. «Если ты хочешь, чтобы я была полна сил, зачем поишь меня снотворным?» – подумала я, но вслух не сказала. Просто убрала тетрадь в ящик стола, а после ухода матери опять достала.

Третьего дня, когда мы сидели в гостиной, мистер Барклей полистал роман, который сейчас читает Присцилла, и посмеялся над ним. О дамах-литераторах он весьма невысокого мнения. Говорит, все женщины только и пишут что «дневники своего сердца» – фраза запала мне в ум. Я думаю о своем последнем дневнике, написанном поистине кровью моего сердца, который сгорал в огне столь же долго, как сгорало бы, наверное, настоящее человеческое сердце. Я хочу, чтобы этот дневник был другим. Чтобы он не возвращал меня к мыслям о прошлом, но служил – наподобие хлорала – к избавлению от любых мыслей.

Ах, так оно и было бы, так и было бы, кабы не сегодняшнее посещение Миллбанка, невесть почему всколыхнувшее во мне тяжелые воспоминания! Ибо, хотя я, как всегда, старательно описала шаг за шагом весь сегодняшний свой путь по тюрьме, работа эта не принесла мне успокоения – но, напротив, заострила мой ум подобием рыболовного крючка, который безжалостно подцепляет каждую мысль, к чему бы она ни обратилась, и заставляет извиваться и корчиться от муки. «Вспоминайте о нас в своем ночном бодрствовании», – попросила меня Доус на прошлой неделе. И вот теперь я бодрствую – бодрствую в наиполнейшей мере. Я думаю обо всех узницах в темных тюремных блоках; только в воображении моем они не лежат безмолвно и недвижно в постелях, но лихорадочно снуют по своим камерам. Они ищут веревки, чтобы накинуть петлю на шею. Они точат ножи, чтобы вонзить в свою плоть. Проститутка Джейн Джарвис отчаянно пытается докричаться до Уайт, которая находится двумя этажами ниже. А Селина Доус бормочет странные тюремные стихи. Я делаю мысленное усилие – и вот уже разбираю слова. Наверное, я буду повторять их с ней вместе всю ночь напролет:

Какого рода зерновые пригоднее для твердых почв?

Как называются кислоты, что растворяют серебро?

Что есть контраст? Как тень должна ложиться?

12 октября 1872 г.

РАСПРОСТРАНЕННЫЕ ВОПРОСЫ КАСАТЕЛЬНО СФЕР

И ОТВЕТЫ НА НИХ

ОТ ДРУГА СПИРИТИЧЕСКОГО МЕДИУМА

Куда направляется дух, покинув тело, в котором обитал?

Он направляется в самую низшую сферу, куда переходят все без изъятия новые души.

Каким образом дух находит путь туда?

Он следует туда в сопровождении одного из проводников, или духов-хранителей, которых мы называем ангелами.

Какой предстает низшая сфера взору духа, только что покинувшего земные пределы?

Она предстает царством великого покоя, яркого света, чистых красок, вечной радости и т. п. Решительно все, что доставляло блаженство в бренном мире, находит там свое точное воспроизведение.

Кто встречает и принимает там нового духа?

По прибытии в низшую сферу проводник, упомянутый выше, отводит духа в некое место, где уже собрались все друзья и родственники, покинувшие земной мир прежде него. Они со счастливыми улыбками приветствуют вновь прибывшего, после чего ведут к пруду с сияющей водой, чтобы он омылся. Они облачают духа в свободные длинные одежды и отводят в приготовленный для него дом. Одежды и дом созданы из сверхъестественных субстанций невыразимой красоты.

Каковы обязанности духа во время пребывания в низшей сфере?

Он должен очистить свои мысли, дабы таким образом подготовиться к переходу в следующую сферу.

Сколько всего сфер проходит на своем пути дух, покинувший бренное тело?

Семь, и самая высшая из них – обитель ЛЮБВИ, которую мы называем БОГ!

Какие надежды на успешное продвижение через означенные сферы может питать дух человека умеренной религиозности, умеренного великодушия, невысокого общественного положения и т. п.?

Каждый, кто усердно взращивает в себе добро и милосердие, с легкостью преодолеет весь восходящий путь, независимо от своего положения в земном мире. Те, кто обладает нравом низменным, жестоким или мстительным, встретят на своем пути известные… (здесь бумага прорвана; полагаю, следует читать «препятствия»). Те же, кто отличается поистине необычайной подлостью нрава, не будут допущены даже в низшую сферу. Их препроводят в пределы вечной тьмы, где заставят тяжко трудиться до тех пор, покуда они не признают свои грехи и не раскаются. Чтобы прийти к полному покаянию, может потребоваться не одно тысячелетие.

Каким образом спиритический медиум сообщается с этими семью сферами?

Входить в сферы спиритическому медиуму не дозволено, но иногда он или она на краткий миг допускаются к вратам какой-нибудь из них и издали, мельком видят великие чудеса, в ней заключенные. Спиритического медиума могут также отвести в пределы вечной тьмы и показать грешных духов, изнывающих в тяжком труде.

Где подлинный дом спиритического медиума?

Подлинный дом спиритического медиума не в этом мире и не в мире ином, но на смутной, расплывчатой границе между ними…

Здесь мистер Винси вписал от руки: «Вы – спиритический медиум, ищущий свой подлинный дом? Вы найдете его на…» – и далее дал адрес своего отеля. Он взял эту брошюрку у одного своего знакомого из Хэкни, чтобы передать другому, проживающему на Фаррингдон-роуд. Мне он принес ее потихоньку от всех и сказал: «Имейте в виду, такое я показываю далеко не всякому. Мисс Сибри, к примеру, не покажу. Подобными вещами я делюсь только с теми, к кому питаю сердечное расположение».

Чтобы цветок не завял: подлить чуток глицерина в вазу с водой, тогда лепестки долго не опадут и даже не побуреют.

Чтобы предметы светились в темноте: купить большую банку фосфорической краски, предпочтительно в лавке, расположенной в квартале, где никто тебя не знает. Разбавить краску малым количеством скипидара и намочить в ней полоски муслина. Когда они полностью высохнут, нужно хорошенько их потрясти, с них осыплется фосфорический порошок, который следует куда-нибудь собрать и потом покрывать им предметы. Запах скипидара перебивается капелькой духов.

15 октября 1874 г.

С утра поехала в Миллбанк. У внутренних ворот застала кучку надзирателей и двух матрон – мисс Ридли и мисс Маннинг – в медвежьих плащах поверх форменных платьев, с поднятыми капюшонами, защищавшими от холода. Мисс Ридли поприветствовала меня кивком. Ожидается доставка арестантов из полицейских участков и других тюрем, сообщила она, и они с мисс Маннинг пришли забрать женщин.

– Вы не против, если я подожду с вами? – спросила я, поскольку еще ни разу не видела, как здесь обходятся со вновь прибывшими.

Несколько минут мы стояли в ожидании, надзиратели дышали на озябшие руки; потом от сторожки привратника донесся предупредительный крик, послышался тяжелый стук копыт и колес, и в усыпанный гравием двор Миллбанка вкатила зловещего вида повозка без окон – тюремный фургон. Мисс Ридли и старший надзиратель выступили вперед, чтобы поздороваться с возчиком и открыть дверцы в торце.

– Сперва выпустят женщин, – сказала мисс Маннинг. – Вон они, смотрите.

Поплотнее запахнув меховой плащ, она двинулась к фургону. А я стояла на прежнем месте, внимательно разглядывая выходящих арестанток.

Их было четыре – три девушки, совсем молоденькие, и средних лет женщина с синяком на скуле. Туго стянутые оковами руки они неловко держали перед собой, и каждая, соскочив с высокой ступеньки фургона, делала несколько спотыкающихся шажков, а потом на секунду останавливалась и робко озиралась вокруг, щурясь на бледное небо, на угрюмые башни и желтые стены Миллбанка. Одна только старшая женщина не обнаруживала ни тени страха – но она, оказалось, была привычна к виду тюрьмы: когда матроны подошли к арестанткам, чтобы поставить в затылок друг другу и увести в здание, я заметила, что мисс Ридли недобро сузила глаза.

– Значит, опять за свое, Уильямс, – сказала она, и украшенное синяком лицо женщины помрачнело.

Я пошла следом за ними, позади мисс Маннинг. Девушки продолжали испуганно озираться, а одна обернулась и что-то шепнула соседке, за что тотчас получила резкий выговор. Глядя на них, растерянных и удрученных, я невольно вспомнила свое первое посещение тюрьмы – еще ведь и месяца не прошло, а я уже вполне привыкла к запутанным безликим коридорам Миллбанка, поначалу совершенно меня обескуражившим; к караульным, надзирателям и матронам, к решеткам и глухим дверям, к замкам и засовам, каждый из которых гремит, щелкает, лязгает или скрипит немного на свой манер, в зависимости от прочности и назначения. Эта мысль вызвала странное чувство: удовлетворение, смешанное с тревогой. На память пришли слова мисс Ридли: мол, она уже столько ходила по тюремным коридорам, что теперь и с завязанными глазами без малейшего труда найдет путь по ним. Еще я вспомнила, как жалела бедных надзирательниц, вынужденных подчиняться строгому распорядку Миллбанка так же, как их подопечные.

Я почти обрадовалась, когда мы вошли в женский корпус через дверь, мне незнакомую, и проследовали чередой помещений, где я не бывала прежде. В первой комнате сидела матрона-приемщица, в чьи обязанности входило проверить бумаги вновь прибывших и занести все необходимые сведения в толстый тюремный журнал. Она тоже сурово воззрилась на женщину с синяком.

– Имя можешь не называть, – проворчала она, принимаясь строчить в журнале. – Какие безобразия она на сей раз учинила, мисс Ридли?

Мисс Ридли заглянула в бумаги и отрывисто произнесла:

– Воровство. Причинение телесного вреда полисмену, производившему арест. Четыре года.

Матрона-приемщица потрясла головой:

– Ты ведь только в прошлом году освободилась, Уильямс! Мечтала получить место в доме какой-нибудь благочестивой дамы! Так что случилось-то?

Мисс Ридли ответила, что именно в доме благочестивой дамы и произошла кража; и жестокий удар полисмену был нанесен как раз предметом из похищенного имущества благочестивой дамы. Когда все было должным порядком записано в журнал, она знаком велела Уильямс отойти, а следующей арестантке – подойти к столу. Это была черноволосая девушка, смуглая, как цыганка. Приемщица с минуту еще что-то дописывала, потом наконец подняла голову и мягко промолвила:

– Ну что, Черноглазка Сью, назовись.

Джейн Бонн, двадцать два года, осуждена за незаконное производство аборта.

Имени следующей я не запомнила. Двадцать четыре года, уличная воровка.

Третья, семнадцати лет от роду, проникла со взломом в подвал лавки и устроила поджог. Когда приемщица начала задавать вопросы, девушка разрыдалась, беспомощно утирая ладонью нос и глаза, из которых текло ручьем. Мисс Маннинг подошла к ней и дала салфетку.

– Ну полно тебе, – сказала она. – Ты просто еще не освоилась здесь, вот и плачешь. – Она убрала вьющуюся прядь с бледного лба юной арестантки. – Ну полно, полно!

Мисс Ридли пристально посмотрела на них, но промолчала. Приемщица охнула, заметив ошибку в самом верху страницы, сосредоточенно склонилась над журналом и принялась вписывать поправку.

Когда все формальности были завершены, узниц провели в следующее помещение. Поскольку никто не дал мне никаких указаний касательно дальнейших моих действий, я решила последовать за ними и пронаблюдать за процедурой до самого конца. Во второй комнате была лавка, на которую женщинам велели сесть, и единственный стул. Он зловеще стоял в самом центре, рядом с маленьким столиком, где лежали гребень и ножницы, при виде каковых предметов молодые арестантки разом вздрогнули.

– Ага, трясетесь? И правильно! – злорадно ухмыльнулась Уильямс. – Сейчас вас обкорнают как миленьких!

Мисс Ридли тотчас оборвала ее, но произнесенные слова уже возымели свое действие, и девушки пришли в еще сильнейшее смятение.

– Прошу вас, мисс! – жалобно вскричала одна. – Не обрезайте мне волосы! Ах, умоляю вас, мисс!