Литература с Дмитрием Быковым

А в «Племяннике чародея» как они туда попадают? Это еще один замечательный пример льюисовской безумной фантазии и страшной эклектики. Там есть такие желтые и зеленые кольца, они сделаны из пыли (в некоторых переводах из трухи или песка). Они хранились в шкатулке из Атлантиды, то есть в самом древнем артефакте. Льюис и Атлантиду сюда приплел, самый древний платоновский миф, миф, который до сих пор продолжает оставаться очень живучим.

Можно попасть в Нарнию через таинственный лес, в котором все время хочется спать, потому что это лес между мирами. Можно попасть туда через шкаф, сделанный из древа познания добра и зла. И наконец, самый неприятный путь попадания в Нарнию, через смерть, потому что в «Последней битве» случилось крушение поезда, они умерли и попали в Нарнию уже окончательно, им можно больше ее не покидать.

В «Покорителе зари» герои попадают на корабль через картину – то есть туда можно попасть через искусство, что тоже довольно принципиальный момент. Вот попадание в Нарнию через искусство – это, пожалуй, самый приятный и легкий путь.

В принципе, из этого понятно, что Нарния – это магическая, мистическая страна, но это страна, расположенная на северо-западе этого мира, что очень важно, и это страна маленькая, что еще важнее подчеркнуть. Из этого мы можем понять, что Нарния – это такая небесная Англия. Особенно если учесть, что это страна под покровительством льва, а лев – это важнейший символ Британии. Он символ и мудрости, и царственности, и империи, но вдобавок ко всему, символ очень большой силы.

Надо сказать, что лев Аслан не отличается большой гуманностью. Он, конечно, всех бережет, он добрый, он творит мир. Но что в нем особенно важно, если вы помните, в «Коне и его мальчике», он превращает в осла принца из ужасного Тархистана. То есть для него наши традиционные гуманные правила не действительны. И конечно, дети, переживающие в том числе довольно страшные приключения, понимают, что лев Аслан – это не просто лев. Это лев, сочетающий силу, решительность, жестокость, волю и невероятную доброту. А Нарния представляет собой идеальную небесную страну, которая сочетает свободу, что очень важно, закон, весьма строгий, и, конечно, силу, потому что Нарния – страна, управляемая силой. Другое дело, что эта сила возникает только при условии свободы и порядка, при условии свободного выбора. Вот, например, тархистанцы не знают свободы, поэтому они все время лгут. Помните, когда с мальчиком, прибывшим оттуда, начинают разговор нарнийцы, они говорят: «Конечно, он лжет, он ведь никогда не был свободным». Вот эта связь правды и свободы для Британии очень важна, и для Льюиса еще более.

Кстати говоря, сейчас мне кажется, что самая актуальная сказка всего цикла – это «Конь и его мальчик». Мир Востока, мир Тархистана там представлен с наибольшей полнотой, как мир тотального обмана, насилия и сладостной витиеватости. И конечно, мир, поклоняющийся богине Таш, судя по тому, в каких выражениях там говорят о своей ненависти или любви, очень напоминает восточный. А Восток вызывает у Льюиса вполне конкретные ассоциации, которые он наследует уже в большой степени от Редьярда Киплинга. Потому что отношение к Востоку для Британии – это давняя и очень больная мозоль. Связано это с тем, что Британия – это империя, над которой никогда не заходит солнце, это страна, постоянно колонизирующая другие племена. И несущая им закон, ну правда, как она понимает закон. А отношение к Востоку – оно, с одной стороны, уважительное, полное даже некоторого преклонения, потому что здесь сложная культура, сложный язык. С другой стороны – это мир жестокости, мир Тархистана, который преуспел во зле. Но во зле, собственно, потому, что богиня Таш – это и есть богиня лжи, тьмы, разнообразного обмана и подделок. И конечно, жестокости. Потому в мире Таш жестокость господствует над всем.

По Льюису, Восток – это пространство непрерывного вранья и насилия. Вот так он на это смотрит. Можем ли мы принять такой взгляд? То, что сегодня многие из пророчеств Льюиса начинают сбываться, то есть север и запад мира, Европу, тархистанские племена постепенно захватывают. Наверное, это есть. Но ведь захватывают они мир потому, что, как сказано в «Коне и его мальчике», слишком хорошо жили животные в Нарнии и разболтались. Разболтались в обоих смыслах, они стали много болтать, потому что они говорящие, и самое главное, они перестали соблюдать законы.

В общем, по мысли Льюиса, Нарния обречена погибнуть. Потому что если мир Нарнии не подойдет к концу, а конец этот придет именно из Тархистана, то, наверное, она просто не будет иметь смысла. Нарния обречена деградировать и постепенно умирать, постепенно лишаться главных своих добродетелей, для того, чтобы потом воскреснуть. Конечно, появление перед концом Нарнии осла, зашитого в львиную шкуру, то есть лже-Аслана, которого там называют Ташлан, то есть полу-Таш, полу-Лан – это тоже очень интересная идея, восходящая к Апокалипсису.

Помните, именно люди приводят в Нарнию зло в образе страшной богини Джадис. Правда, будем честны, кэбмен Фрэнк превращается во Франциска, звери начинают разговаривать, и в мире Нарнии все существенно улучшается. Но тем не менее люди приносят зло везде, куда они приходят. В Нарнии зла не было, но пока его не было, там не было и мудрости, не было и готовности ему противостоять.

Что касается Аслана, который, с одной стороны, олицетворяет силу, с другой – добро, а с третьей – творческое начало… В книге есть эпизод, многими любимый и действительно очень хорошо написанный, это момент, когда Аслан начинает творить мир. Он творит его с помощью песни, с помощью музыки. Вот то, что Аслан поет и ему отзываются струны всех остальных существований, то, что мир возникает как песня, это льюисовская мысль о том, что творение мира подобно нашему человеческому творчеству. В Нарнии ведь у людей очень много занятий: и торговля, и охота, и разнообразные искусства. Иногда даже довольно подлые, как искусство лжи и лести. Визирь же тоже очень мудрый, и хотя он говорит цветисто, но постоянно врет. Единственное занятие, которое приближает человека к Богу, – это творчество, и это единственный способ как-то выжить в Нарнии и спасти ее.

Что касается значения цикла, думаю, правы те, кто писал, что главная его составляющая – радость. Нарния дарит читателю довольно чистое и детское счастье, такую бескорыстную радость. И когда человек попадает в Нарнию, он прежде всего испытывает восторг. Даже Нарния, которая находится в снежном плену, прекрасна, потому что здесь разговаривают звери, потому что в ней есть мифические фавны, играющие на флейте, потому что она каждому предоставляет максимальные возможности для раскрытия талантов. Даже зло там довольно привлекательно. Потому что зеленая змея – это красиво; даже более красиво, чем Снежная королева.

Нарнийский мир, с его гномами, одноступами, моноподами, придуманными из чистой фантазии, совершенно непрагматическими, ничего не значит; просто такая шутка автора. Там вообще много придумано всяких существ, которых до Льюиса не было и которые лишь отдаленно имеют сходство с какими-то английскими сказочными персонажами.

Мир Нарнии – это мир непрерывного праздника. Льюис любит описывать роскошь, вкусную еду, роскошные пейзажи, прекрасные корабли. Это мир ликования. Мир, в котором ребенок может чувствовать себя как дома. Естественно, в отличие от мрачного, иррационального и гротескного мира «Алисы в Стране чудес», мир всех инклинговских сказок – это мир добра. И все они восходят, конечно, к Гилберту Честертону. Честертон не был членом инклинговского клуба и никогда в Оксфорде не преподавал, но именно из его книг возникло движение этих новых британских защитников христианства.

Христианство в XX веке нуждалось в новых апологетах, новых проповедниках. По двум причинам: во-первых, его очень сильно потеснила наука. Потеснила потому, что практически все в мире стало познаваемо. Правда, непознаваемого еще прибавилось, но научные методы познания к религии были очень нетерпимы. Надо было быть Эйнштейном, чтобы сочетать веру и науку.

Но еще одна причина – кошмарное количество зла, которое в мире появилось. Как Бог это терпит? Как он терпит концлагеря, Освенцим, Сталинград, с его чудовищными жертвами, с полностью стертым с лица земли городом, как он терпит сам феномен фашизма, – непонятно, правда? Если Бог есть, то где он был в это время? Нужно было огромное движение английских апологетов, чтобы доказать, что Бог не терпит, что человек – не зритель в его театре, а орудие. Что дети, попадая в Нарнию, должны спасать ее от заклятия, а не просто любоваться нарнийскими чудесами. Что мир создан не для того, чтобы человек был в нем наблюдателем, а для того, чтобы он был активным участником, что человек – орудие Бога.

И в этом смысле очень принципиально, что у Толкина мир спасают малорослики. Это доказательство того, что подвиги перестали быть уделом великанов и стали уделом маленьких людей, обычных людей.

А у Льюиса мир спасают дети. Потому что они, во-первых, обладают верой в чудеса. Они еще не знают, что то-то и то-то невозможно, поэтому для них чудеса – это нормальная среда. Но дети, что еще важнее, обладают одним великолепным навыком: прежде чем думать, они действуют!

Это как в «Гарри Поттере» – слабоумие и отвага, которые могли бы быть девизом именно поттеровского факультета, потому что в Слизерине ученики все-таки хитры… Еще, правда, у когтевранцев эти черты немножко есть. Но в основном это черты Поттера, его дружбанов и всего факультета, на который их направили. Кстати, помните, сына Поттера направили уже в Слизерин, что тоже не случайно.

Ребенок сначала действует, а потом думает. Поэтому Диггори, мальчик со смешным именем, начинает спасать Полли сразу, не задумываясь. Он говорит своему дяде, безумному профессору: «Как, вы ставите эксперименты на людях?», тот: «Да, потому что морские свинки не могут мне ничего рассказать». – «Ну, в таком случае, вы негодяй, я жалею, что еще слишком мал, чтобы вас побить». И он надевает желтое кольцо немедленно, потому что спешит спасать девочку. Для него спасти девочку – необходимая вещь.

Кстати

Помните, когда конь Игого несет мальчика, а там надо спасти отставшую принцессу, и мальчик требует, чтобы конь остановился. Но конь, как впоследствии он говорил, мальчика не расслышал. Поскольку говорящие кони никогда не лгут, будем считать, что это так. Тогда мальчик спрыгивает с коня и попадает в гущу событий. То есть действует по первому побуждению.

Как сказал Талейран, никогда не слушайтесь первого побуждения, ибо оно обычно доброе.

Счастливая способность детей слушаться сердца очень важна, потому что Аслан все время говорит: «Слушай себя». Все время, когда дети задают Аслану разные вопросы, и о причине зла тоже, тот говорит: «Слушай себя».

И еще, кстати, один очень важный совет, который нам дает Льюис: когда льва начинают расспрашивать о других, – а что стало с тем-то? а что стало с тем? – он говорит: «Я каждому рассказываю только его собственную историю». Как следует это понимать? Я встречал разные трактовки этих слов. Но если говорить серьезно, то в христианстве вообще-то принято, чтобы каждый судил себя, а не других. Вот это «каждому я рассказываю его собственную историю» – это принцип личной ответственности, который и в Нарнии, и в Англии, в идеале небесной Англии действует в первую очередь.

Мир Нарнии – это мир евангельский, или мир ветхозаветный. Потому что это мир, где надо все время жертвовать, где надо все время себя рассматривать, как зерно, из которого что-то прорастет, и не бояться упасть в землю. Помните, когда докладывают в «Последней битве» о перспективах биты, один из персонажей говорит замечательные слова: «Достойная гибель – это сокровище, которое может купить каждый». Оказывается, не важно победить, это тоже для Льюиса принципиально, потому что победы нет в общем смысле. Важно достойно погибнуть, важно бросить себя, как гранату, в противника. И в этом смысле книга Льюиса хороша уже тем, что она побеждает страх, избавляет от страха.

Конечно, мир «Хроник Нарнии» гораздо проще, примитивнее, чем мир Гарри Поттера. Мир Гарри Поттера более реален, имеет больше параллелей с нашим миром, и так далее. Но ведь мир Гарри Поттера рассчитан на современного ребенка, ребенка, который не расстается с телефоном, для которого магия во многом вопрос технологии. А мир Льюиса – аналоговый мир, мир виниловой пластинки, доцифровой записи. Конечно, в этом мире чрезвычайно много упрощений, но истории, которые он рассказывает, вводят нас в нужное состояние. В состояние поиска небесной реальности, жажды творчества и, да, жажды самопожертвования, что тоже чрезвычайно важно.

Конечно, важной заслугой «Хроник» является язык. Естественно, лучше всего читать повести в оригинале. Переводы часто расходятся, там даются разные толкования топонимам, именам. Кроме того, переводы не передают той тонкой, истинно британской, насмешливости, льюисовской интонации.

Больше всего, наверное, Льюис находится под влиянием сказок Оскара Уайльда, которые так же добры и сентиментальны и так же втайне насмешливы. Уайльдовский мир внешне благообразен, но, по сути, жесток и кровав.

Нельзя забывать и того, что автор этих текстов прошел через период атеизма. Он воевал на Первой мировой и там насмотрелся кошмаров, которых не было на Второй, потому что на Первой применялось газовое оружие, а на Второй оно уже было запрещено. Более того, если Вторая мировая была хоть как-то осмысленна, как схватка с величайшим злом в истории, то Первая была абсолютно бессмысленна. Она не имела никаких причин, кроме желания бросить в топку новое поколение, опасное для мира. И вот, насмотревшись этого ужаса, Льюис надолго, лет на десять, разуверился в Боге.

Мне представляются самыми великими слова Льюиса, написанные им в одной из серьезных книг, вовсе не в сказках, а у него, помимо космической трилогии, помимо сказочного цикла, очень много книг вполне богословских и серьезных. Он пишет: «Я очень не хотел преклоняться перед Богом. И чем дольше я жил, тем больше понимал, что мне придется увидеть Его, которого я так боюсь увидеть, и мне придется Его признать».

Льюис доносит до нас ощущение, что мир чудовищно жесток, и страшен, и кровав, но он управляем. Потому что мир без Бога представить себе невозможно. Мир без Бога – это храм без купола, в нем вообще ничего не имеет смысла. И вот тут встает вопрос: в чем мы скорее готовы жить? В мире, в котором нет смысла и некому предъявить претензии, или в мире, в котором существует Бог и одновременно существует зло? Вот это самый главный вопрос, и этот вопрос стоит в основании сказок о Нарнии.

Понятно, что мир не ограничивается только Нарнией, и задача человека – распространить Нарнию на остальной мир. А как поступают с посланцами Нарнии в остальной части мира, мы примерно представляем по Тархистану, их захватывают в плен, ими просто питаются. Помните, там есть такая поваренная книга великана, для которого слаще всего люди. Зло существует, и мы вынуждены сосуществовать с ним. Суть в том, и эту проблему Льюис ставит обостренно: жить в мире без Нарнии гораздо страшнее. Жить в мире, где все кончается со смертью, гораздо страшнее. В конце концов, добро не всегда побеждает, более того, на коротких дистанциях зло гораздо эффективнее. Но победа добра заключается не в том, чтобы всех покорить, и на этом Льюис постоянно настаивает, победа добра заключается в том, чтобы остаться собой и достойно погибнуть, или, во всяком случае, дорого продать свою жизнь. И там об этом все герои только и говорят.

В лучшей сцене «Коня и его мальчика», когда они подбирают близнеца, которого зовут Шаста (впоследствии он доказал свою царственную природу и стал зваться Кор Орландский), когда они его затаскивают во дворец и начинают откармливать, то проводят тайное совещание: как им не отдать Сьюзен в жены ужасному принцу. И тогда они говорят: «Каждый из нас дорого продаст свою жизнь, но мы будем в этом доме все истреблены.» А гном еще при этом говорит, что в доме запрется и его подожгут.

Это, кстати, тоже примечательная мысль. В Англии же тогда многие думали, если самоизолироваться, то, может быть, уцелеем. Но Черчилль сказал: «Нет, не уцелеем. Запереться, изолироваться – значит проиграть. Мы должны участвовать в коалиции».

И вот это ощущение, что жизнь не кончается здесь и что победа может заключаться в героической смерти, а не в численном преобладании, для Льюиса очень важно. И вряд ли вас больше устраивает мир без шкафа, через который можно проскочить в Нарнию. Если у вас нет этой дырки в другой мир, неужели вы можете допустить, что все ограничивается только этим? Что все кончается вот здесь? Неужели у вас никогда в хорошую погоду не возникает чувства, что все это не просто так? Вот на этом чувстве и стоит весь Льюис, на ощущении, что мир – это все-таки чудо, и чудеса, которые происходят в Нарнии – часто очень жестокие чудеса, это совершенно очевидно, – но жить в мире, который просчитывется, гораздо скучнее.

Путь к вере, как он изображен в «Племяннике чародея», тоже не случайно пролегает над пропастями. Помните, там надо было делать огромные шаги, чтобы перепрыгнуть на чердаке расстояние между балками. Путь к вере – он такой же. Точно так же, чтобы поверить говорящему коню и убежать от злого хозяина, нужно в какой-то момент набраться решимости.

В мире Нарнии иногда приходится совершать такие решительные поступки. Помните диалог, когда Шаста бежит с конем, он говорит: «А мы же у них украли, выходит, и тебя, и узлы, и сорок полумесяцев?» А конь предлагает замечательный аргумент: «Ну как же украли? Мы были в плену, и мы это освободили». Будем считать, что и мы были в плену и освободились таким образом. Потому что действие – это высшая добродетель.

Властелин колец

Роман-эпопея Дж. Р. Р. Толкина «Властелин колец»

Во второй половине 30-х годов XX столетия произошел удивительный переворот в мировой истории. Литература отозвалась на это и приступила к массовому производству фэнтези. Сначала Толкин написал «Хоббита». Это случилось в 1937 году. А потом одновременно появилось три романа о том, как в Россию приехала некая метафизическая сила. В романе Леонида Леонова «Пирамида» Москву посетил ангел, ангелоид Дымков. В романе Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» дьявол – Воланд. А в романе Лазаря Лагина «Старик Хоттабыч» – джинн. Любопытно, что дьявол и ангел улетели из Москвы, не найдя себе места, а джинн остался, его приняли в пионеры.

Так получилось, что «Хоббит», давший толчок трилогии «Властелин колец», стал самым популярным фэнтезийным текстом на Западе и отразил главный парадокс XX века. Оказалось, что высший литературный жанр – это символизм, что он бессмертен и неубиваем, что человечество очень любит рассказывать о себе сказки. И что не историческая и не реалистическая, а фантастическая и сказочная проза способна одна отразить кошмары и чудеса XX столетия.