«Умереть на миру», значит, что-то важное «решить всем миром» – это не означает простого перевода в номинальное понимание того, что все предполагаемое необходимо сделать рядом с другими людьми, у них на виду. Этот момент также включен в «пучок» сопутствующих коннотаций слова мир, но это и значительно более важное действие и имеет существенно более глубокий смысл, чем кажется вначале. Это не соотношение предиката и существительного, действия и сущности, но априорная ментально-когнитивная установка на то, что «смерть на виду» важна не только для тебя, а для всего мира; здесь – смерть (твоя личная, индивидуальная смерть) получает свое оправдание и психологическое подкрепление для тебя ее важностью для всех. Крайнее экзистенциальное событие для т в о е г о мира, который вот он – конкретен и понятен, становится одновременно таким же событием для всех, и ты, тем самым, включен в громадный мир всего твоего народа, твоей культуры, твоей родины.
Такая универсальная и глобальная матрица поведения и сознания русского человека и порождает эффект крайнего, непонятного для других культур и цивилизаций самопожертвования, героизма и «забывания себя» в процессах защиты своей земли, своего отчества.
Такова же и другая идиома, о какой мы упомянули выше, – «решать всем миром», говорящая о том, что при всей существенности предлагаемых к решению вопросов (в рамках русской ментальности), окончательно они могут быть решены с опорой на всеобщее отношение к ним, «все-мирное» в том самом как бы узком, но крайне расширенном смысле, какой дальше, в процессе развития его объяснительной функции переходит на уровень предельного обобщения и глобального суждения.
Это замечательно глубоко понимали русские гении – Пушкин, Толстой и Достоевский. Как раз Достоевский и обнаружил в Пушкине его «всечеловечность», понимаемую как главную национальную – русскую – черту его таланта. Нет ничего примитивнее, чем трактовать это как некую вненациональную безличность, для которой как бы свое не важно, но важно – всеобщее. Но здесь как раз другое – свое, национально-отличное, уже содержит в себе всеобщее, несет в своем содержании серьезную конститутивную часть русского мировоззрения самого широкого плана.
То же и с Толстым, какой гениально точно назвал главное свое произведение: «Война и мир». При этом хорошо известно, что в ряде прижизненных изданий романа заглавие писалось таким образом – «Война и мiръ», так как оно открывает в своем со– и противопоставлении не просто описание военных событий (войну) во время наполеоновского нашествия на Россию и последовавшей после этого победы русского государства над европейским диктатором того времени, – мир, прекращение ужасов войны в виде ранений, смертей, разрушения хозяйств и всего уклада жизни, хотя это один из главных смыслов романа. Но одновременно воссоздавалась оппозиция других смыслов – разрушения и разного рода преступлений (война) и самой сути жизни – рождения детей, возвращение общества (семей, родственников, всего народа – от царя и аристократии до крестьян) к нормам жизни, к ее мирной устойчивости, затягиванию зияний и ран в обществе, уменьшению деструкции и хаоса, привнесенных войной (мiръ).
Просто «мир» конечен и непрочен, и человек (общество, народ) готовы к тому, что когда-то закончится перемирие и будет новая война, новые потери человеческих жизней и страдания значительной части народа. Но «мiръ» – бесконечен, он полон неизбывной силы, он не может прекратить быть, его гармонизация есть цель, есть внутренний идеал всякого нормального человека и здорового общества. Русская ментальность выросла и определилась во всех своих вариациях и отличиях – от древнего своего периода вплоть до XX века именно на базе такого понимания целостного, неразложимого бытия как м i р а.
Ментальный мир русской культуры, а соответственно, и каждого человека, с нею связанного, балансирует подобным образом: на грани конкретного, мало индивидуализированного взгляда на действительность и предельно отвлеченного, трансцендентного по сути мировидения и миропонимания, выводящих внутреннюю, духовную жизнь русского человека к самым высотам онтологических обобщений. Это – специфический процесс, он почти никогда, кроме случаев, какие отчетливо видны в русской истории и культуре, не выносится в качестве отдельного предмета для исследования национальным сознанием, – от этого, повторим еще раз, так слаба философская и рефлексирующая традиция в русской ментальности и культуре. Но такого рода дихотомия и совокупность разнообразных значений данного понятия (мiръ) вошла в ментальный опыт, как культуры, так и отдельных людей. Он, такого рода опыт, подается для каждого отдельного индивида как уже подготовленный поколениями русских людей «продукт», готовый «к употреблению»: бери его и пользуйся.
Совершенно необъяснимым с точки западной эпистемологии выглядит выражение «мазаны одним миром». Оно как бы и лишено логического смысла – нельзя кого-либо или что-либо мазать миром (причем, в обоих коннотациях этого слова, о которых шла речь чуть выше). Конкретно-вещественное слово, глагол – мазать прилагается в своем потенциальном действии к абстрактной, универсальной лексеме с чрезвычайно сложным содержанием в плане традиции русского языка, культуры и ментальности.
Ведь та самая конкретная смысловая реальность говорит нам о том, что речь идет о людях «единого корня», православной веры, так как все они «помазаны» миро, освященным церковным маслом, благоухающим и терпким. То есть – сказать так, значит объяснить, что мы принадлежим к единоверцам, к православным, стало быть, этим мы отличны от других людей, другой веры и другой культуры. Это – наш мир.
Каков же возникающий новый смысл такого выражения? Он чудесным и странным образом объединяет сразу несколько коннотаций – от религиозной до психологически-ментальной, в которую помещается и Толстой со своим Платоном Каратаевым, и Пьер Безухов, и игра самого русского языка для сознания русского человека[38]. Он также имеет тот всечеловеческий универсальный оттенок, о каком мы уже рассуждали: все люди одинаковы в своей человеческой – истинной – сути, никто из них не обладает какими-либо фиксированными (кем-то) индивидуальными преимуществами и правами на особые отношения с жизнью. Опять-таки в такого рода ментальной формуле снимается ложная субъективная односторонность, и права первенства отдаются тем самым объективным сущностям, какие главнее всего и всех – самой жизни, бытию, их таинственной силе все увязать воедино, придать всему происходящему на земле некий смысл и – даже – определить войне ее подлинное место: на задворках настоящего человеческого существования.
[338–350]
8.1. Картина мира и некоторые характеристики русского мышления
В качестве известной аналогии (почти образа) можно заметить, что для западной культуры – это выражение картина мира не совсем адекватна. Учитывая характер субъективизации общественной жизни так, как она шла на протяжении последних 800 лет, в то время когда на просторах исторической России формировался иной, коллективно-общинный тип мировидения, можно сказать, что вместо «картины миры» на Западе существует «время мира», так как главное отношение с реальностью у субъекта в его выделенности и отставленности от других связей с иными аспектами бытия в онтологическом смысле, не нуждается в пространственном субстрате оценки действительности. Россия же, в которой, как сказал поэт, «пространство спит, влюбленное в пространство», возникли другие отношения между человеком и объективными категориями бытия.
Это обстоятельство во многом учитывается в словарной статье Ю. Степанова «Мир» его содержательной работы «Словарь русской культуры» (3-е изд. М., 2003). Из его наблюдений над бытованием самого понятия «мир» (мiръ) в русском языке обращает на себя внимание то, в котором мыслимый вначале мир как «пространство», какое окружает человека, во многих случаях в древнерусских летописях изъясняется в духе перевода с древнегреческого – как «космос», видимая Вселенная. Приведем утверждения ученого на этот счет, чтобы сделать вместе с тем некоторые уточнения. Он пишет: «Таким образом, в XI в. в концепте и слове миръ еще довольно тесно соединены три в последующем далеко разошедшихся семантических компонента: 1) место, притом, собственно, не всякое место, а место на земле, вокруг нас; 2) покой, согласие; 3) жизнь»[39].
Как раз в русской культуре, что отражено в семантической природе русского языка, какая позволяет нам и сейчас чувствовать и понимать как архаически-приземленные значения этого слова (мир как обжитое пространство вокруг человека данного этноса), так и обобщенно-концептуальные его коннотации (мир как н а ш космос, наше высокое пространство, в котором осуществляется наша жизнь), – не наблюдается, по сути никакого противоречия – ни понятийного, ни логического. Но и в общей системе концептов и логических констант русской культуры в целом этих контрадикций также не наблюдается. Как мы написали выше, вне такого продолжающего жить в языке и культуре единства этих понятий, входящего в круг ментального (и когнитивного) мира русского человека, невозможны были бы рассуждения ни Толстого, ни Достоевского. А главное – невозможно было бы адекватное восприятие и отношение к ним современного читателя, какому не надо ломать голову и думать, что же автор «Войны и мира» имел в виду, употребляя те или иные слова, вроде – «мiра». Даже при отсутствии разветвленной системы ассоциаций, связанной с нехваткой каких-то культурных контекстов, исходную внутреннюю форму данной лексемы (конкретного и абстрактного понятия) легко воспринимает каждый человек, для которого русский язык является родным или он определяет свою идентичность посредством русской культуры.
Этот пример имеет также выразительную значимость для понимания эпистемологического своеобразия русского языка, лежащего в основе не только природы русского мышления, но и в самой сути тех микромоделей (эпистем) описания и понимания действительности, какие присущи системе русского языка (сознания русского человека). Это та самая особенность русского отвлеченного мышления, о какой на конкретных примерах мы рассуждаем во втором томе основного труда, посвященном анализу творчества гениев русской культуры – Пушкина, Толстого и Достоевского, куда и отсылаем любопытного читателя.
Оно, это мышление, не нашло себя в создании отдельных систем философского, абстрактного знания и осталось в общей парадигме философского знания Европы как не совсем научная, не совсем привычная философия человека и бытия. Сам русский язык уже сгенерировал в содержании многих и многих своих лексем эту уникальную двойственность – соединение конкретно-вещественного и отвлеченно-идеального. При всякой необходимости язык сам предлагал человеку, находящему в границах данной языковой эпистемологической системы, пользоваться то одним, то другим набором коннотаций, какие одновременно живут в одном и том же словесном комплексе.
Таким образом, ментальный концепт мира особо важен для русского мышления, для понимания его отношения к бытию в самом широком смысле этого слова, о чем мы подробно рассуждали на предыдущих страницах. Понятное дело, что на самых глубинах индоевропейского праязыка мы найдем некие архетипические представления, воплощенные в схожие по звучанию и по семантике слова (как это обнаруживается в близости лексемы мир в романо-германских языках со славянскими их аналогами, что замечательно, на обилии языковых примеров, показал в своей работе Ю. Степанов), но нас интересует состояние этих семантических комплексов в русской культуре в тот момент, когда они начинали переходить в устойчивые структуры самого языка и формировать ментальные поля людей – носителей русского языка.
Экзистенциал и символ понятия мир (м i р) в этом языке, являясь синонимом космоса, вселенной, порядка, защищенности, покоя, известной устойчивости жизни, противостоял хаосу, распаду, смерти, самой жизни. В силу этих обстоятельств он приобретает особое звучание в концепте картины мира, свойственной русской культуре, вбирая в себя максимально широкие и наиболее общие представления о гармонии бытия, о необходимости ее защиты от энтропии, от диссоциации.
В любой картине мира чрезвычайно важным элементом является ее центр, вокруг которого, собственно, и организовывается данная модель реальности. Внешне, по первому приближению, кажется, что этим центром должен быть человек. Его позиция, точка зрения, его расположение в пространстве этой картины являются как бы самоочевидными, безусловными. И это справедливо для поздних этапов развития человеческой цивилизации, причем преимущественно в ее западном варианте. Но так было не всегда. Этим центром могли быть некие магические ритуалы, культы, часто культы мертвых, ушедших из жизни людей, интересы рода, племени или иное явление, представляющее собой необходимую скрепу примитивного человеческого сообщества, скажем – эпоха матриархата.
Появление христианства, какое впервые в человеческой истории определило приоритеты человеческой индивидуальности и ее значимости для реализации содержания идей о спасении человеческой души и ее бессмертии, в центр этой картины мира ставило фигуру Бога-сына, Христа, и человек помещал себя в пространство этой осененной божественным провидением картины мира всего лишь в качестве предлога и почвы для воплощения смысла христианской религии, то есть ни в коем случае не в центр.
Это совмещение человека и центра устоявшейся картины мира происходит исторически недавно, с периода Возрождения и начальных шагов новой экономической формации (начал цивилизации), какая получит имя капитализма как новой базы развития человеческого общества. Место человека стало основным и центральным, незаменимым никаким другим явлением объективной жизнедеятельности человека.
В рамках русской традиции и развития той формы существования, какая в итоге приобрело системную целостность в качестве русской цивилизации, человек никогда и не претендовал на центральное положение в инвариантах воспроизведения реальности в формах идеальной деятельности, в том числе в культуре. Этим претендентом на центростремительное свое состояние были иные формы жизнесуществования этноса – некое единство как совокупность людей, объединенных по принципу горизонтальных родовых связей.
У такой картины мира, по существу, не было границ: они постоянно расширялись с расширением как самого пространства, какое осваивалось данным народом, так и с увеличением его количественного состава. Этим фактором объясняется свободное примыкание и дальнейшее включение в состав основного этноса других народов и народностей, какие придавали основной нации характер полиэтничности и увеличивали ее устойчивость и выживаемость. Кстати, именно поэтому демографический фактор всегда был крайне существенен для России (Руси), и существует известный минимальный предел, после которого может произойти разрушение данного единства, сложившегося на территории исторической России в течение веков и имеющего органический, не антагонистический характер.
8.2. Разность картин мира в западной и русской культурах
Русские в большей степени, чем другие народы Европы – из больших и историеобразующих, если можно так сказать, – связаны ментальной пуповиной с громадным объемом мифологических представлений и первоначальных слепков реальности. В той неопределенности, нерациональности русских как некой ментальной общности присутствует та правда настоящей действительности, какая улавливается в данный конкретный момент и никогда не требует своего подтверждения логическим способом. Онтичный (от слова онтологический) и эмоциональный способ привязанности русских людей к жизни является и их недостатком в социальной и исторической жизни и громадным преимуществом в других случаях.
Картины мира у каждого народа эволюционируют и сменяют друг друга как кадры на киноленте их национальной истории, – каждая из них может передать и отразить конкретное представление о действительности, но истина национальной идентичности возникает только от движения, от перемещения от одной картины мира к другой. Этот отпечаток реальности, какой и может быть условно поименован той самой картиной (картинкой) мира, в которой фиксируется некое обобщенное понимание соотношения человека с окружающей его средой – природной и социальной, с явлениями культуры, с изменяющимися предметами быта, с постоянно меняющейся моралью бытового поведения и внутренних принципов, – необходим для отметок человека (и человечества в виде отдельных народов и культур) на древе его возрастания, эволюции.
Они разные и подчас весьма: человек эпохи Возрождения западноевропейской культуры сильно отличается от человека периода первой мировой войны, представляя, тем не менее, некую схожую структуру. Это не пирамида – сложение разных картинок мира в ту единую и окончательную картину мира в данный (высший) момент развития этноса (народа) по принципу добавления или усложнения. Напротив, от прежних архаических картин мира может совсем уж ничего не остается в визионерстве современного человека, врастающего в цифровую эпоху XXI века, но ее смысл содержится в непрерывности и законах смены этих картин, которые опираются одна на другую, да так, что никакую нельзя вынуть из этой воображаемой пирамиды, чтобы она не рассыпалась при этом на отдельные куски.
В этой зафиксированной смене картин мира вырастает и определяется феномен национальной картины мира, которая начинает своей феноменальностью охватывать максимально большое количество людей, принадлежащих к данной культуре, независимо от своего происхождения, образования, профессии и особенностей психологии. Скрепляющим элементом для этой вертикали становится неисчезающее вещество ментальности, гнездящееся в эпистемологии данного языка, образной системе, способе мышления вообще, поведении, в предпочтении одних моральных категорий другим – во всей той магме ментальности, какая расходится по всем уровням создаваемой картины и соединяет ее как в горизонтальном срезе, здесь и сейчас, так и вертикально, по исторической шкале развития.
Так что старик Шпенглер, рассуждая о магическом человеке, который в противоположность фаустовскому человеку Запада укоренился где-то на просторах Востока и прежде всего в России, был прав, отметив магически-мифологическую основу сознания и психологии человека культуры анти-Запада, в нашем случае – России. Борьба между ними протекает не только по разности и противоположности усилий, направленных на создание отличных друг от друга картин мира, но и сам человек, помещенный в какую-нибудь из них, в одном и другом случае выглядит совершенно по-разному. Та картина мира, какую создал для себя человека Запада, помещает именно его, фаустовского человека, в центр данной картины, все остальное есть производное от этого, и все измерения пространства, соотношение сопутствующих сущностей, предметов, идеалов определяется и оценивается, исходя из данного центрального его положения.
В картине мира, создаваемой (с гораздо меньшей вариативностью, заметим, чем в западной модели) в рамках русской культуры, – человекоцентричность отсутствует напрочь, она в принципе не допускается как доминантная или могущая быть принятой в качестве основы данной модели действительности. Сам человек в русской картине мира в определенном смысле растворен по всем ее уровням и воплощен в значительное число ее элементов и составных частей. Эта картина мира носит протеичный (полицентричный) характер, а не антропоцентричный. В ее центр помещаются совершенно другие смыслы и содержание, чем в западном варианте. Нет, человек никуда не исчезает в принципе, и антропность как таковая присутствует в русской картине мира, но вместо субъективности и ярко выраженной индивидуальности человека на первое место помещаются свойства и ценности, присущие человеку, основные ментальные качества его сознания, психологии, образ мысли, существующие как бы помимо самого человека. Это создает совершенно иную картину мира – в ней нет изначального демиурга, самого человека, какой и руководит смыслами и категориями структуры этой картины мира по своему хотению и в соответствии с известным интеллектуализированным представлением, как это должно быть устроено. В русской «картинке» человек не отчуждает себя от иных жизненных сущностей и ценностей, как это происходит в западной картине мира, но примирительно растворяет себя в них, идентифицирует себя не с собственной «самостью», но с миром как таковым, какой для него, русского субъекта, в гораздо большей степени объективирован и независим от человека, чем на «полотне» западного индивида. Он-то, этот западный субъект, уверен в своем праве преобразовать данную ему панораму действительности со своими априорно осознанными и логическими выверенными представлениями и планами, но не следуя за самой «живой жизнью».
Наложенные друг на друга эти картины мира совпадают только в частностях, таких как единство времени и пространства, историческая эпоха, зависимость человека от природной среды в широком смысле слова, в то время как основная матрица их устройства принципиально отличается одна от другой.
[338–364]
9. Ментальный мир человека русской культуры
Ментальная глубина русской цивилизации. Ментальное ядро русской культуры. Концепт русской ментальности: «ядро и протоплазма». Феномен русского мышления. Ментальность и тип сознания в русской культуре: формообразующая роль литературы.
Загадка русской ментальности прячется в трех основных вещах – природном мире русского человека (бесконечное пространство, его безбрежность и безграничность), религиозных воззрениях восточного христианства в его русском, православном, варианте и языке, какой соединяет в себе удивительным образом предметность и отвлеченность, мысль и эмоцию. Именно здесь необходимо искать истоки расхождения, разомкнутости русской и западной культур, устремленных, по сути, в разные стороны осознания, мыслительно-чувственного опредмечивания реальности. Но и этого мало, инструменты для произведения этих гносеологических акций также оказались чуть не противоположно различными. Единственной аналогией, какая в этом отношении может работать, это параллель русского языка с древнегреческим, и вообще, вся эпистемологическая система одного и другого языков крайне близки друг другу онтологически, беспримесно, несмотря на разницу конкретного содержания культурных концептов, какие выразились в них.
[123]
9.1. Ментальная глубина русской цивилизации
Работая над этой книгой, автор понимал, что сложности в определении того, что же такое ментальность русского человека, является для ее носителей не меньшей загадкой, чем для постороннего наблюдателя. Сама Россия содержит в себе громадное количество проявлений так называемого национального характера и психологии. Мы знаем, что курянин отличается от жителя Смоленщины, сибиряк от донского казака, живущие на берегах Волги от новгородца, татарин от башкира – перечень может занять несколько страниц. В состав факторов, влияющих на ментальность, в отличие региональной составляющей, может попасть проживание вблизи Байкала, на берегу рек Волги, Дона, Амура, в громадной Сибири. При всем ее невозможном для понимания и охвата пространстве, она едина, порождает людей особой душевной организации, (какие, кстати, неохотно соглашаются с тем, что они похожи на остальных русских). Сама Сибирь представляет собой целый мир с разнообразными разделениями людей, живущих в тайге и по берегам Оби и Енисея, на юге и севере этого огромного азиатского материка внутри России. А Урал, а донские степи, озера Карелии, неяркие красоты среднерусской возвышенности! Не будем даже и пытаться дать какую-то классификацию этого поразительного разнообразия и ментального богатства всех народов и народностей большой России, какие давно стали частью российского суперэтноса.
Но совершенно очевидно для объективного исследователя, что все они, эти люди, представляя малые и большие этносы, проживающие в России, обладают существенной общей частью психологии, они близки и понятны друг другу в поведенческих стереотипах, в неком образе мысли, в отношении ко многим ценностям жизни, какие для них все равно никак не аннигилировались, невзирая на попытки сегодняшнего мира убрать в сторону национально-культурные и ментальные черты разных народов, – они считают себя и являются русскими с точки зрения сформировавшейся большой цивилизации по имени Россия.
Это сопровождается еще одной, по-настоящему экзистенциальной проблемой. Судьба русских как народа, создавшего свою собственную, оригинальную цивилизацию, играющего значительную роль во всемирном смысле, неотъемлемо связана с конкретными обстоятельствами исторического развития, какой поражает воображение своим умением переживать трагические, подчас критические ситуации своего существования на самой грани уничтожения, прекращения своей деятельности как этноса.
Начиная от сопротивления нашествиям разнообразных врагов то с северных территорий, то с восточных, то с Юга, Россия привыкла находиться в ситуации постоянной готовности к отпору, к борьбе за собственное выживание, за сохранение своей веры, какой-никакой, но своей оригинальной устной и письменной культуры, за спасение себя как этноса. Можно заметить, что и западная цивилизация в универсальном понимании, осуществляясь на территории Западной и Центральной Европы, также проходила через целую череду взаимных войн, борьбы за господство на континенте; тридцатилетняя и столетние войны – это факт исторической биографии Европы. Но, вместе с тем, по сравнению с восточной цивилизацией, с Россией, у нее существует разительное отличие – почти вся материальная часть культуры и цивилизационных образований Европы (за малым исключением) оставалась в этих войнах нетронутой (или почти нетронутой) и создавала очередной культурный слой, укрепляющий ее фундамент.
Каменная, замощенная дорогами Европа, рано появившиеся университеты, развитие торговли, ремесленничества, науки, технологические новшества, повышавшие производительность труда, – все эти явления культуры, сосредоточенные на небольшом, по сравнению с Россией, пространстве и создавали ту естественную цивилизационную среду, какая легла в основу существования Запада как такового, как ведущего цивилизационного образования за последнюю тысячу лет. И, вероятно, стала наиболее успешной цивилизацией в истории человечества. Как же с этим могла сравниться Россия, какая обладала невиданными пространствами своего размещения на евроазиатской платформе, что препятствовало развитию нормальных торговых отношений, взаимосвязи между людьми, находясь под постоянным внешним давлением? И, если Россия создавала ощущение единства для всех, кто ее населял, то, скорее, на каком-то ином, нематериальном уровне понимания бытия.
Известное выражение Николая I, что пространство – это «проклятие» России, имело под собой реальное содержание[40]. Оно воплощалось не только в затрудненности контактов между частями русского государства, но и в том, что некие региональные интересы у тех или иных правителей княжеств, земель брали вверх над общерусскими, что привело, к примеру, к дольшему нахождению под татаро-монгольским игом, замедленной реакцией на литовско-польское нашествие в начале XVII века. К тому же культурный слой, создаваемый на громадном пространстве, покрытом, в основном лесами, часто приводил к тому, что любое столкновение с врагом, война приводили почти к полному уничтожению в пожарах городов и селений и необходимости воссоздании утраченных жилищ, других бытовых и культурных ценностей заново.
Вероятно, это одна из самых устойчивых констант русской ментальности – ожидание неизбежного разрушения в военных и иных насильственных по характеру столкновениях всего прежнего уклада жизни – от дома до потери самой возможности хозяйственной деятельности на земле. Вместе с тем, в эту константу входит потребность – в к а ж д о м поколении – все это восстановить сызнова, как бы с чистого листа. Думается, немного найдется в истории современной Европы народов, какие так свыклись бы с тем, что стереотипом жизни и поведения становится война и послевоенное возвращение к нормальному существованию. Но именно эта ментальная черта и стала основой выживаемости русского народа и его устойчивого, невероятного по упорству и силе сопротивления самым драматическим обстоятельствам в исторических перипетиях, даже в тех случаях, когда собственное государство вдруг начинает применять какие-то насильственные меры против него самого (Иван Грозный, Петр в определенных своих действиях, Сталин).
Мы бы обозначили эту черту русского человека, как его ментальную глубину, как некую единицу цивилизационного развития в пределах русской ойкумены. Она не сводится к внешним привычкам и особенностям поведения людей, но к переживанию (проживанию) жизни через постоянную готовность к сопротивлению и отпору врагу (в самой ситуации войны и преодолении последующей разрухи).
Эта ментальная глубина, по существу, подкреплялась всего лишь двумя факторами, которых мы касались несколько выше, – это несменяемая и немодернизируемая православная доктрина, какая давала чувство единения, близости и родства всем людям, находящимся в пределах этого типа веры, а также сам язык, внутренне организовавший духовное пространство народа через богатый набор жанров и содержание устного поэтического творчества, через развитие языка в особой онтологической ипостаси – быть почти единственным и исключительно точным способом воспроизведения и объяснения действительности.
Выделение такой единицы, как ментальная глубина, указывает, в том числе, и на ее отличие от понятий интеллектуальной рефлексии, развитой рациональной эпистемологии и т. п. В ментальности русского человека чрезвычайно силен этот нерасчленяемый на детали и частности целостный комплекс восприятия и отношения к бытию. Можно сказать, что именно онтологически русская ментальность никогда не сомневалась в истинности наблюдаемого мира и тем более в истинности его восприятия человеком и точности описания данным ему русским языком.
В таком подходе к жизни много непроясненностей именно что интеллектуального и логического толка; но они, эти «туманности» и темные места в русской гносеологии, были по-своему объяснены теми «мыслителями» древней Руси, какие пытались уже тогда понять своеобразие и отличие себя от других людей («немцев», то есть – немых), что приводило к явлению апофатизма, который прямо заявляет о ненужности для человека русской мысли усложненного и подробного описания (и отношения) действительности. Эта нерефлексивность русской мысли стала в какой-то степени и ее «ахиллесовой пятой» и, как ни парадоксально, потенциалом ее движения по совершенно иным путям. Даже неусложненная мысль, развивавшаяся с опорой на привычные формулы, с одной стороны, церковного канона и евангельского слова, а с другой, опиравшаяся на более свободные формы фольклорного творчества, вместе взятые, давали этому типу сознания целостный, хотя и не криптографический, требующий интеллектуальной расшифровки, слепок реальности, понимаемой прежде всего как отражение «Божьего мира». В нем, этом сознании, не было логических загадок и парадоксов Паскаля и Монтеня, Спинозы и Декарта, но оно обладало не меньшей жизненностью и правдоподобием, нежели изощренность уже открытых, обнаруженных логических формул и непреклонного хода мысли западной культуры. Культуры, решившей однажды доказать что-то крайне важное для человека и его экзистенции и сделать это в безупречных логических дефинициях, в то время, как ее восточному собрату в пределах Древней Руси многое и так было понятно.
Это сравнение и сопоставление вовсе не по принципу, что победитель может быть только один – движение к истине совершалось разными тропами и дорогами, какие часто казались уводящими далеко в сторону от вожделенной цели, но проходило время и обнаруживалось, что все эти мудрецы и искатели, философы и пророки оказывались у истины на одинаковом расстоянии вытянутой руки.
* * *Очевидным фактом для историков и культурологов является приблизительное равенство в развитии Древней (Киевской) Руси и Европы в до-возрожденческий период. Можно сказать, что исходные предпосылки дальнейшего движения вперед в цивилизационном и культурном смысле были приблизительно одинаковы к XII веку. И любопытно было бы реконструировать обратным образом возможное развитие Руси по примеру более-менее похожих друг на друга (при всех тех важных и принципиальных отличиях ландшафтного, географического, религиозного и антропологического моментов) ведущих стран Западной (или Центральной) Европы. Однако развитие России (Руси) было оборвано беспощадным нашествием татаро-монголов. Именно с этого момента начинается формирование той ментальной матрицы, о которой мы говорили чуть выше – неустойчивость материального и культурного развития, так как оно постоянно подвергается разрушительному воздействию со стороны.
Да, Л. Н. Гумилев прав, и мы разделяем эту его позицию, что иго не повлияло на становые характеристики русского этноса и его культуры – религиозные представления и язык. Так что цивилизационное ядро, потенциально способное к дальнейшему развитию, осталось незатронутым. Зато все остальное подвергалось самому решительному искажению. В определенной степени это было ключевое событие в истории древней Руси, которое предопределило конкретные формы и исторического развития этноса, и его государственного устройства в дальнейшем, а также формирование базисных параметров культуры и ментальности самого человека.
Волны разрушения и уничтожения, прежде всего, материальной среды повседневного существования, какие накатывались с большей или меньшей регулярностью на русские земли со стороны поработителей, приводили к уничтожению представлений о возможном будущем развитии, как этноса, так и отдельного человека. Поэтому недоверие русского человека ко всякого рода модернизационным проектам (выражаясь современно), изменению жизни в ее позитивном ключе, начинается с этого периода. Они и предопределили то отставание России от цивилизации западного типа, какое потом приходилось преодолевать напряжением всех сил народа.
Это связано и с особым отношением, ориентацией ментальности русских людей на ту совокупность событий (в основном бывших в прошлом), которая являет собой относительный гомеостазис и покой. Это устойчивое восприятие прошлого (всегда и во все исторические периоды) как наилучшего времени существования и человека и государства – есть известного рода препон, какой не способствует проектированию будущего или же ярко выраженному стремлению к нему приблизиться[41].
От этого ключевой вопрос дальнейшего развития России – какова должна быть модель модернизационного ее движения вперед, не отменяя базовых элементов культуры, матриц ментальности человека и поведенческих стереотипов, но используя их как известного рода толчок и импульс?
Постулирование того компонента русской культуры и ее носителя – самого человека, какое мы обозначили, как ментальная глубина, не закрывает, конечно, всех аспектов изменения и развития ментальности в целом (в мировом аспекте, а не только русской) в пределах XX и XXI веков. Модификация носителей основной информации для человека, осуществляющийся в современную эпоху переход со слова на цифру, со смысла на видеоряд (картинку) – очевидны; они переформатируют с равной силой сознание и ментальность как человека западноевропейской культуры, так и русской. Конечно, сопротивление последней носит более упорный и принципиальный характер, нежели западной, в связи с теми обстоятельствами оформления основных ее черт и свойств на протяжении столетий (а в целом – на протяжении как раз полноценного тысячелетия), какие описаны нами в данной работе. Но это всего лишь вопрос времени, не более того.
Нам, вместе с тем, представляется, что некая иллюзорность торжества новых и новых проникновений в суть окружающего человека мира посредством цифры и соответствующих технологий, сильно преувеличена. Для того, чтобы языковое сознание человека, изначально сформировавшее основной путь эволюции человека как разумного представителя живой природы, было заменено на некое подобие функционирования компьютерных программ, с вычитанием всех эмоций, чувств, тонкостей индивидуального отношения человека к миру, было заменено на какой-то «чип» (алгоритм) вполне предсказуемого и лишенного индивидуальности поведения человека, грозит безусловным разрушением базовых свойств человеческого начала в самой природе человека, в его мышлении и психологии.
Собственно, вся ценность человеческой породы, с трудом, через многочисленные испытания и трудности, совершающей свой путь по поиску истинного человеческого (достойного, разумного, ценностно насыщенного) начала в том, что мы называем человеческой цивилизацией, связана с утверждением внешне несущественных, случайных, слишком тонко выраженных чувств любви, эмоций, радости, семейного счастья, привязанности к детям, ощущения единства с окружающим природным миром, в целом – с космосом; вся история человеческих открытий в искусстве, науке, социальных формах общежития людей связана с поиском наиболее верного и адекватного ответа на те возможности, какие предоставило каждому отдельному человеку и человечеству в целом некая высшая сила или природа как таковая. Но человек как бы постоянно отказывается от этого своего нечаянного дара, он ввергает себя в войны, убийства, преступления разного рода, он отрицает ценность человека, его чувства, переживания, по сути – он отрицает самого себя, он ставит материальные вещи выше свободы и богатства духовного мира человека, проявляющегося и в вере, и в чувстве любви, в стремлениях к красоте, добру – он на протяжении всей истории человечества постоянно заблуждается, но, тем не менее, стремится преодолеть это свое постоянное попадание в тупик, без особого, впрочем, успеха.
Но цифра явно не помощник человеку на данном пути – она уничтожает тот набор смыслов и ценностных отношений, какие единственно важны человеку и спасают его от окончательного возвращения в варварское свое состояние.
* * *Глубинная ментальность русского человека, складывавшаяся веками, помимо определившегося компонента готовности к войне и сопротивлению, определяется, в том числе, и теми волнами агрессии, какие накатывались на Россию в самых ее опасных формах именно с Запада. В соответствующих разделах книги, в которых говорится об историческом взаимодействии между Россией и Западом в пределах иудео-христианской ойкумены, мы рассматриваем конкретные обстоятельства этих «накатов» западной цивилизации на русскую, но сейчас нам хочется сделать более отчетливое понимание того момента, какой объясняет ментальное недоверие человека русской культуры к своему историческому оппоненту[42].
Это не враждебность, нет, вообще, русский человек редко испытывает какую-то изначальную агрессивность по отношению к другим людям; давно разного рода путешественниками по России в прошлые века, отмечалась «доброта» и терпимость русского человека по отношению к другим людям, но это безотчетное чувство отторжения, какое не может вычеркнуть из своего состава русская память о враждебности западной культуры и ее человека, проявившуюся в нашествиях на его землю.
Мы рассуждаем сейчас о тех моментах ментального содержания психики и сознания человека, принадлежащего к русской цивилизации, какие не несут в себе отрицания иных культур и иных цивилизаций как таковых. Еще раз повторим то, о чем мы подробно пишем в других местах данной книги – русские всегда с трепетом относились к культурным достижениям Европы, западной цивилизации в целом. Имена великих философов, музыкантов, художников, писателей дороги для культурной памяти русской цивилизации (Достоевский гениально точно выразил это отношение к Западу России в культурном смысле – «священные камни Европы»), но и тот аспект исторического ментального воспоминания, о каком сказано чуть выше, чрезвычайно важен для понимания градуса недоверия друг другу двух великих цивилизаций. Мы же акцентируем и говорим о ментальной позиции со стороны русского человека.
То, что это так, можно получить подтверждение парадоксальным образом по тому яростному отрицанию (по-другому не скажешь) Западом своей вины в развязывании второй мировой войны и всяческое желание переложить эту вину на Россию (СССР). Не хвастаясь, все же заметим, что в своей работе «Понять Россию», изданную в 2016 году, мы писали о приближении подобной волны отрицания своей виновности в событиях последней мировой войны со стороны Запада. В год, когда писалась основная книга, в год 75-летия Победы, эта волна поднялась до размеров полноразмерного цунами (и не видно признаков, чтобы она уменьшилось и в нынешнем – 2021 году). Это также объяснимо, исходя из тех ценностей, какие регулируют ментальность русской культуры в этом – «военно-воспоминательном» – аспекте. Для Запада собственное косвенное, а подчас и прямое участие в подготовке войны (Мюнхен, еле заметная реакция на начавшиеся еврейские погромы в Германии и неоказание реальной помощи немецким евреям, участие европейских стран в обеспечении военной машины рейха после оккупации континента Гитлером, контракты американских компанией с немецкой военной промышленностью), сродни «комплексу Герострата», который в итоге поджег свой собственный храм веры и культуры во имя разнообразных и сиюминутных выгод и привилегий.
Понятно, что ответственный и полный разбор степени виновности и ответственности за события и самой войны, и Холокоста – разных стран и народов – впереди (так, по крайней мере, кажется автору этих строк), но сама попытка Запада именно сегодня переложить ответственность за войну на плечи России и русского народа продолжает подпитывать ментальный стереотип русских о невозможности верить Западу в полной мере, если уж и в такой очевидной исторической оценке производятся серьезные искажения и совершается акт культурной девальвации.
Заметим, что взаимное – со стороны Запада и России – недоверие носит сегодня очевидный характер. Но если вообразить себе некое количественное измерение температуры этого недоверия, то к очередному изумлению западного обывателя будет явлено, что этот градус заметно выше именно со стороны западной цивилизации. И заметно выше. Это, собственно, очевидно по тому нежеланию Запада по большому счету принимать независимый цивилизационный вектор развития России. Не факт, конечно, что и приложенные Западом добросовестные усилия в этом направлении привели бы к нужному результату после всего, что было сказано и написано в адрес России, но, по крайней мере, ментально русские люди стали бы лучше думать и относиться к Западу.
Собственно, то, что мы наблюдаем сейчас в войне памяти о прошедших исторических событиях, взаимных обвинениях во всевозможного рода прегрешениях и обманах, в нереализации проектов по общему преодолению мировых кризисов – есть, ни много и ни мало, но столкновение и война ментальностей, борьба цивилизационных стереотипов, оппонирование друг другу проекций о будущем человечества. В эту актуальную для всего мира историю на полных парах ввязываются уже Индия и Китай, а в какой-то перспективе на подходе и Латинская Америка с Африкой, так что известного рода приоритетность Запада и России в борьбе за цивилизационное (ментальное) торжество друг над другом теряет существенную актуальность.
Не исключено, что в недалеком историческом будущем они останутся всего лишь свидетелями игр и борьбы новых акторов на мировой арене, с иными ментальностями и амбициями, по сравнению с которыми ментальные комплексы западной и русской культур покажутся близкими родственниками и различие между ними в будущем (прекрасном ли?) времени будет практически незаметно. Но если понять данное сущностное обстоятельство именно сейчас, многое можно изменить – ни больше и ни меньше, но в судьбах всего человечества.
* * *Еще одной и важной – чертой ментальности русского человека будет отсутствие градуирования по некой шкале возможного и нереального: русской культуре практически неизвестна и непонятна категория м е р ы, определенной осторожности во всех действиях, какие предполагается совершить человеку (или народу). Об этом также говорил Достоевский, заявляя устами своего героя – «слишком широк человек, я бы сузил», имея в виду, конечно, своего родного русского человечка.
Крайность эмоциональных состояний, нежелание и неумение, добавим мы, придерживаться какой-то одной и наиболее оптимальной линии поведения – характерны для человека русской ментальности во всех проявлениях его жизни – от повседневности до поведения на поле брани. Это же обнаруживается нами и в эстетической деятельности такого человека: все русское искусство менее всего классично в привычном для западного взгляда духе. Для русского художника привычно нарушить композиционную стройность, выдержанную жанровость своего творения, если это будет мешать выражению основных идей и настроений. Предметный разбор этих особенностей русской художественной ментальности мы производим во втором томе «пра-текста», но здесь нельзя не указать на связанность общих категорий русской ментальности с подобным их проявлением в художественном творчестве, а также накладывающихся на бытовое психологическое поведение человека, адаптирующего его к реальности.
Рассуждая о разделении и, одновременно, взаимосвязи культуры и цивилизации, в других разделах работы мы говорили о разности моделей человеческой внутренней организации, какая, с одной стороны, присуща русскому человеку, а с другой, – западному. Не повторяя прежних тезисов, хочется уточнить некоторые соображения, которые подтверждают наши предшествующие утверждения, но, может быть, в более лапидарной форме. Вся совокупность культурно-исторических, ментальных, религиозных, психолого-поведенческих свойств людей русского и западного образа жизни, позволяет прийти к следующему резюме: основной базой возрастания и оформления жизни человека русской картины мира является культурно-духовная составляющая, в то время, как для западного человека таковой является все же тенденция, связанная с возрастанием цивилизационного начала.
Если учитывать всю историческую конкретику, разбивающуюся к тому же на разные по длительности исторические периоды и этапы, если наблюдать ту непоследовательную (с точки зрения ее возрастания) эволюцию, через которую проходили и Запад и Россия, то общая картина видится достаточно сложной и по-разному представленной на разных этапах осуществления одного и другого типа жизнедеятельности. Но очевидность склонности самого глубокого свойства человека из России преимущественно к внутренним формам своей жизнедеятельности (на каких-то высших этапах – к истинной культуре), то западный человек – это пассионарий выраженного прометейского (фаустовского, как говорил Шпенглер) рода, склонного к цивилизационному (внешнему) творчеству.
Еще раз повторим, что это как бы общая матрица, не претендующая на универсальное наложение на конкретные объекты и не требующая своего подтверждения в каждый конкретный исторический момент своего осуществления в рамках беспрерывного исторического процесса развития западной жизни. Но это та модель, какая работает очевидным образом, воздействуя на индивидуальные и частные жизни непосредственно или же определяя невидимую, на первый взгляд, но от этого не менее сильную зависимость содержания и форм культуры и цивилизации данных пассионарных матриц в одном и другом случаях.
[393–403]
9.2. Ментальное ядро русской культуры
В рамках подхода к исследованию ментальных миров русской культуры необходимо определиться с основным набором концептов, какие могут быть выделены в качестве специфических (мы бы сказали, эндокультурных) для данного типа цивилизации. Безусловно, что существуют универсальные концепты, живущие в разных культурах, определяющих их похожесть и близость. Скажем, несомненна перекрестность целого ряда концептов для западной и русской культуры, тем более, что они относятся к одной и той же иудео-христианской ойкумене. Но существует набор категорий внутреннего мира (ментального и когнитивного в их взаимосвязи) людей этой культуры, которые или не совпадают по содержанию, при этом обозначаясь одной лексемой, как человек, к примеру, или в принципе находятся чуть ли не на разных краях этого ментального пространства.
Ментальность той или иной цивилизации определяется культурным кодом, какой складывается в ситуации конкретного становления и эволюции данного этноса (совокупности этносов, образующих некое единство) в сложном сочетании собственно исторических процессов, этнокультурных констант, в том числе на очень важной, первоначальной стадии, имеющей отношение к мифологическим, древнейшим аспектам взаимосвязи реальности и человека данной специфической общности людей.
Этот процесс никогда не будет линеарно-прогрессистским, как это подчас видится в пределах западного типа культуры: он извивист, меняет свое направление, может приостанавливаться, но некий модус, как мы сказали – код, всегда требует своего возврата к той линии развития, какая уже определена в основных концептах, константах и категориях ментальности данного этноса. Код к какому-то моменту развития того или иного народа оказывается сформирован в своих основных смыслах. Как мы отмечали ранее, те или иные цивилизации получают возможность опираться на базу культуры, какая была до них, и они используют ее, не уходя особенно в сторону, и добавляют новое содержание и новые гены культурному коду своей цивилизации. Так, к примеру, произошло с самым разительным случаем краткого по историческому времени своего становления американской цивилизации, какая, в общем, почти целиком опирается на западную модель, но впоследствии добавила целый ряд дополнительных аспектов, о чем мы пишем в других главах и разделах книги.
Любопытная история происходит с наложением культурного кода западной цивилизации в ее средиземноморском варианте на исконные цивилизации этносов Южной Америки, от чего возник любопытный симбиоз, который, на наш взгляд, в силу двойственности своей природы не позволяет успешно развиваться странам этого континента в современных условиях[43].
Совершеннейшее зияние, пропасть наблюдается на просторах Африки, где самобытные, примитивные, с точки зрения западной культуры, начала цивилизации были полностью поглощены и почти уничтожены в период колонизации, за что, конечно, западный мир несет свою ответственность.
Страны Азии сохранили иммунитет по отношению к иным типам цивилизации и смогли уберечь основное ядро своих культур, что позволяет им сейчас демонстрировать выдающиеся успехи в современном мире в плане экономического и социального развития.
И, конечно, особое место занимает русская цивилизация, какая сумела сохранить свою самобытность и самостоятельность в условиях сегодняшней глобализации. Говоря без обиняков, отвечая на вопрос, каким является ментальное ядро русской культуры, отметим – для начала разговора – то, что отсутствует, или наличествует во многом в других формах, в западной культуре.
Начнем с самого очевидного и хорошо известного. В определенное историческое время (мы оцениваем этот период – с Х по XIV века) Россия (Русь) выбрала в качестве вектора своего развития ориентацию не на отдельную человеческую индивидуальность, но на ценности другого порядка – общественного, коллективистского, обобщенно-соборного. Если в центре картины мира западной цивилизации присутствует четко выделенный, хорошо оформленный с точки зрения разного рода культурных подходов концепт солипсического человека, то в центре русской картины мира находится родовой человек.
Этому развивающемуся и все усиливающемуся вплоть до сегодняшнего дня «атомизму» человека западной культуры противостоит родовой человек из России, который общее, коллективное (в парадигме – народное, государственное) ставит выше индивидуального. Еще раз подчеркнем, что эта констатация не предполагает, что в рамках русской цивилизации происходит отказ от человека; в ней сам человек находится в другом месте реальной картины мира – он не в центре, он отдает свою сущность как бы разным частям этой картины действительности, что делает и его самого менее уязвимым, и структуру действительности более устойчивой.
Западный субъект в силу все усиливающейся атомизации его самого атомизирует сущности культуры, и соответственно, основы цивилизации, что приводит к тотальной фрустрации психологического плана в виде психических расстройств и пр. и тотального торжества такой экзистенциальной особенности западного человека, как субъективная отделенность от других, говоря по-другому – одиночество. Русский человек экзистенциально никогда не одинок по причине своей особой ментальной природы, он всегда растворен в ощущении близости и единства с другими людьми. Пойди теперь разберись, какой тип человека более выживаем в перспективе становления человека в эпоху цифровизации, где каждый человек привязывается, как раб на галерах, к своему гаджету и через него осуществляет связь с миром и другими людьми.
Простое логическое допущение говорит о том, что для русского человека этот процесс будет крайне болезненным, и он будет сопротивляться ему изо всех сил. По крайней мере, то поколение, какое продолжает нести в себе остатки прежнего культурного кода.
Различными являются также и модели жизнестроительства, какие мы наблюдаем на Западе и в России. Прогрессистская модель, какая воплотилась в так называемый либеральный тренд социального и экономического развития, уповает в качестве основы социальной реальности на несколько общих и не верифицируемых, по сути, вещах – торжестве индивидуальности человека, оптимизации производства и обмена товарами и услугами в процессе свободного режима по законам современного рынка, выстраивании сопутствующих идеологических рекомендаций, какие подтверждают и усиливают торжество данного тренда. Сам по себе этот тренд опирается, помимо развитой индивидуальности человека, на утвердившееся представление о собственности (независимо от того, какие извращенные формы она, собственность, приобрела сейчас – виртуальные акции, такие же ценные бумаги и активы, кибер-валюта и пр.), как некой независимой сущности, хотя бы и переходящей друг от друга в процессе рыночных отношений или разрушающейся в период войн и конфликтов. Но принадлежность чего-то (материального или нет, неважно) отдельному человеку, является отражением и его онтологической атомизации и понимания собственности как нечто святого, постоянного и не меняющегося ни при каких условиях социального развития.
В России все было как раз наоборот. При всем достаточно благополучном, хотя и кратком, развитии капитализма в стране в ней так и не был создан класс настоящих собственников, который к тому же – это замечательный пример в мировой истории конца XIX и начала XX веков – мог легко отказываться от собственности и передавать ее революционерам и прочим радикалам. В ментальном коде русских записано, что собственность возникает от греха, от какого-то преступления, и она не может быть такой сущностью, чтобы принадлежать одному человеку. Земля – принадлежит всем, всё в государстве – принадлежит царю, и все люди являются его детьми, его рабами. Представление о собственности как о капитале, как о некой силе, какая позволяет человеку преобразовывать окружающий мир, напрочь отсутствует в русском культурном коде, не входит даже и частицей своих смыслов в ментальность русских людей. Оттого-то столь трудно идет процесс развития «нового» капитализма в России в сегодняшние дни – ментальное неверие людей в то, что 1) это надолго, 2) что это хорошо и совпадает с нравственными представлениями людей, 3) это увязывается в сознании людей с преступанием в прямом смысле всякого рода законов – юридических и нравственных для завладения собственностью (что подтверждается реальной практикой экономической жизни современной России), 4) наконец, в представлении русских собственность не делает людей счастливее, и он не верит, что ее приобретение – это богоугодное дело. В идеале для русского человека предпочтительнее работать на государство (царя) получать от него вознаграждение и не заморачиваться вопросами о собственности, какие противоречат его ментальным установкам и отягощены явной греховностью всякого рода.
Многие аспекты современной жизни совершенно противоречат ментальным принципам русского человека. К слову сказать, он никогда до конца не верит в то, что поступательное движение вперед, сама идея прогресса в механистическом ключе – переработка «живой природы» для повышения уровня комфорта жизни, может осуществляться как идеал жизни человека и что именно это является целью существования людей.
9.3. Концепт русской ментальности: «ядро и протоплазма»
Помимо тех определений концепта русской ментальности, какие утвердились в современной науке и какие мы приводили в своей работе, необходимо обратить внимание на его, концепта, структуру, понять, как схожие концепты в западной и русской культурах могут быть прямо противоположны друг другу; по крайней мере, исполнять разные функции в одних и тех же культурных ситуациях.
Так или иначе, но сам концепт связан с определенным представлением о реальности в самом широком смысле – от материального до духовного существования человека. Это представление формируется в основном за счет совершаемого в языке через конкретную лексему (имя, слово) обобщения свойств и особенностей того или иного явления, будь то практическая сторона жизни человека или его религиозные воззрения.
Русский язык, опираясь на иные, по сравнению с языками романо-германского круга, факторы своего формирования не выработал свойств имянаречения реальности, связанных с выделением и фиксацией абстрактного начала или элемента. Сама история русского языка пролегала в стороне от тех эпистемологических праформ, какие характерны для основных языков западной культуры и какие опирались на базу латыни как первого оформителя устойчивой системы языка в пределах индоевропейского семейства языков. Поэтому, кстати, почти все термины и понятия научного дискурса, связанного с логикой, философией, психологией, другими гуманитарными науками, являются заимствованиями и не отражают внутренней формы выражения абстрактного начала в самом русском языке.
Но говоря о концепте как неком единстве абстрактного, понятийного ядра и всей совокупности ассоциаций разного рода, какие его окружают («ментальная протоплазма», сказали бы мы), применительно к русской культурной ситуации, то мы как раз и наблюдаем разительную разницу между тем, что есть в западном дискурсе и, соответственно, русском.
В западной традиции в концепте превалирует как раз «ядерная начинка», абстрактное, понятийное представление о значении и содержании того явления культуры, какое он, концепт, выражает. Совокупность психологических, отвлеченных, мыслительных – в целом, ментальных ассоциаций, является относительно небольшим, так как для языков романо-германского плана главное выражается через «ядро», основной смысл которого уже определен, и ассоциации лишь его «подкрашивают».
В русском языке мы наблюдаем подчас прямо противоположную картину: «ядро» уходит на второй план и сочетание многосложных и разнообразных ассоциаций, часто определяющихся в конкретной социально-культурной ситуации по-иному, выходит на авансцену. Для доказательства этой принципиальной разницы между западными и русскими культурными концептами достаточно обратиться к следующим понятиям – «вера», «святость», «мiръ», «истина», «совесть», «душа», «язык», «любовь» и им подобным. За небольшим исключением, они семасиологически не совпадают с основными значениями этих слов, какие обнаруживаются в пределах английского, немецкого, французского, итальянского, испанского и др. романо-германских языков по отношению к данным концептам. Главное содержание этих слов/концептов человек русской культуры, носитель русского языкового сознания получает, ориентируясь не на отвлеченное и абстрактное значение этих лексем, а на сложный и разветвленный слой сопутствующих им ассоциаций.
Причем эти ассоциации могут находиться достаточно далеко от своего понятийного ядра – каждая эпоха развития ментальных структур русского человека меняла и набор ассоциаций: они могут сужаться или, напротив, расширяться в зависимости от потребностей самой культуры и ее человеческого субъекта. Для примера можно обратиться к концепту «вера», какой понятным образом совершил невиданную эволюцию на протяжении всей истории русской цивилизации, вобрав в себя неимоверный по богатству комплекс («пучок») сравнений, сопоставлений, уподоблений, соединенности с разнообразными чувствами и эмоциональными состояниями человека. Так что простое определение его главного понятийного ядра – «вера, верить», оставаться верным, не изменяющим своим принципам убежденности в Боге, в любви, в вере в человека, в то, что добро побеждает зло и т. д. – не покрывает всех существенных сторон данного слова (концепта) для сознания человека русской культуры. К примеру, одна из дополнительных и важных ассоциаций понятия веры – это моя и всех людей русской культуры надежда, запечатленная в базовых эмоциях и интуитивных предположениях, что есть некая высшая сила, какая регулирует весь человеческий мир и спасает его от окончательного падения в бездну.
