Путеводитель колеблющихся по книге «Запад и Россия. Феноменология и смысл вражды»

Такого рода ментальными отличиями русского этноса будут – неагрессивность, отсутствие жестокости, мягкость, доверчивость, правда, с хитрецой, любовь к природе и своему куску земли, своей малой родине, чувство, к которому подключается и другой регистр взаимоотношений государства и человека – патриотизм, что также свойственно русским. Русские никогда не поступали по отношению к покоряемым народам, как испанцы и португальцы к ацтекам, американцы к индейцам, англичане к индусам. Однако, эти суждения относятся к аспектам конкретной истории, нас же, с точки зрения нашего подхода, интересуют более глобальные вещи: связь ментальных структур этноса с исторической субъектностью, ментальности всего народа и создаваемой им культурой. Наконец, можно ли говорить о влиянии ментальности нации на тот тип цивилизации, какой создается тем или иным сильным этносом, способным на подобное мегаисторическое действие?

Так как нас интересует в первую очередь особенности становления русской цивилизации и уже во вторую – вопрос, отчего ее формирование и кристаллизация через культуру и становление развитого, устойчивого государства вызывало такое неприятие Запада на протяжении значительного исторического времени, то для понимания проблемы обратимся к одному любопытному замечанию О. Шпенглера, в котором он рассуждает о восточных типах цивилизации. Он пишет, применительно к индийской культуре: «Земное сознание индуса было предрасположено настолько неисторично, что даже такой феномен, как сочиненная каким-либо автором книга, был ему незнаком в качестве стационарного по времени события. Вместо органического ряда персонально разграниченных сочинений постепенно возникала смутная масса текстов, в которую каждый списывал то, что ему хотелось, без того чтобы понятия индивидуальной духовной собственности, развития мысли, умственной эпохи играли какую-либо роль. В этом анонимном гештальте – таков гештальт (в этом ключевом понятии построений Шпенглера, но не только его, но и всей немецкой философии, надо понимать целостный, единый образ какого-то явления бытия – Е. К.) и всей индийской истории – лежит перед нами индийская философия. Пусть сравнят с нею историю философии Запада, физиогномически отточенную до предела книгами и личностями»[31].

Как мы отмечали чуть выше, неотъемлемой частью древнерусской культуры было требование отказа от субъектности даже в тех случаях, когда писец, хроникер в русских летописях не только менял текст в связи с полученными новыми данными о тех или иных событиях, но и когда он создавал оригинальную запись о событии, им самим виденном, пережитом и требующем своего помещения в свод подтвержденных сведений о совершающейся истории. Понятно, что мы обнаруживаем немалое число конкретных отсылок к именам, кто переписывал, воспроизводил события и в связи с этим оставлял упоминание о себе, но только как о переписчике, повторителе информации, какая уже была до него.

Эта анонимность была гештальтом и русской культуры, и основной массив текстов создавался помимо индивидуальной авторской воли. Во многом эта часть менталитета, формировавшаяся в период с XII по XVI века, была связана с особым отношением к времени. Конечно, чувство времени – это более древнее чувство, чем иные отношения человека к реальности, и опора русского сознания на круговое, мифологическое восприятие времени в итоге проявилось и в воздействии на структуры более высокого уровня – как проявление исторического и субъектно-психологического сознания. По существу, это та база, без понимания которой трудно выйти на объяснение более сложных ментальных структур, какие определялись параллельно с чувством времени, но окончательно закрепились уже в период перед эпохой Нового времени. В этом отношении – и это мы отдельно анализируем – рубежным является русский XVIII век.

В рамках этого анонимно-смутного представления о деятельности человека и развитии государства (княжества), какое определяется у древнерусского человека, совсем нет места соображениям о том, что и как происходит за пределами той земли, которая отграничивает их (русских) от других людей, немцев (то есть немых, не умеющих говорить по-русски). И если какое-то представление о собственной истории – это было при татарве, при прежнем князе, когда был неурожай и т. п. – существует у древнерусского человека, то представления о внешней стороне его жизни, об истории других людей и государств, отсутствуют самым решительным образом. Шпенглер был, по-своему, прав, когда категорически заявлял: «Мы, люди западноевропейской культуры, с нашим историческим чувством является исключением, а не правилом. «Всемирная история» – это наша картина мира, а не картина «человечества». Для индуса и грека (и для древнего русского человека, добавим – Е. К.) не существовало картины становящегося мира, и, когда однажды угаснет цивилизация Запада, возможно, никогда уже не появится такая культура и, значит, такой человеческий тип, для которого «всемирная история» была бы столь мощной формой бодрствования»[32].

Шпенглер был прав не глобально-исторически, но ситуативно, так как уже в его время было видно изменение большого дыхания мировой цивилизации в целом. Вслед за исчезающим доминированием и торжеством западноевропейской цивилизации, о чем, собственно, он пишет свой труд – «Закат Запада», явно показывались очертания поднимающихся других цивилизаций. На более коротких исторических отрезках мы можем обнаружить взлеты отдельных культур, типов цивилизационных образований, какие выходят на первый план кратковременно, не развивая свой успех в дальнейшем по разным причинам. Главная из них будет определяться отсутствием длительной перспективы тех проектов и тех идеалов, какие та или иная цивилизация, вырвавшаяся на какой-то период времени вперед, предлагает другим народам и государствам. Какое-то время ее доминирование продолжается по инерции, по привязанности значительного числа людей к тем или иным культурным или социальным образцам жизни и идеалов, сформированных в этой цивилизации, но при прекращении действия тех законов, какие ранее позволяли двигать вперед весь мир, угасает и бывшая прежде в первых рядах цивилизация. История, произошедшая с советской цивилизацией, в известной степени отражает данный сценарий развития.

О закате Европы, как мы видим, заговорили еще в конце XIX – начале XX века, сейчас человечество просто подбирает концы той цивилизации, какая обозначалась этим великим словом Запад и какая двинула вперед человечество самым решительным образом. Многое, чем обладает сегодня человечество, напрямую связано с этой цивилизацией или было ею простимулированно. Время закрытия занавеса подошло, совершается ее, этой цивилизации, последний вдох и выдох, но человечество ждет с надеждой, что Запад вернет себе прежнюю цивилизационную силу, поменяет что-то в своем культурном коде, исходя из требований современности, иначе вместо него на главное место в мире встанет двуглавое существо, представляющее симбиоз двух великих азиатских цивилизаций – Китая и Индии.

Каждая из них обладает своей цивилизационной глубиной, каждая из них присутствует в мировой истории издревле, и сам факт, что они не растворились, не сошли на «нет», не прекратили свое существование, как другие, не менее великие цивилизации древности, говорит о том, что в их матрице записаны смыслы и содержание, превышающие по своему объему и жизненности конкретные исторические эпохи даже тысячелетнего размаха, и они готовы, продремав, переждав доминирование других этносов и культур, других цивилизаций, вернуться на авансцену мировой истории в своем новом качестве.

Что они сейчас предложат человечеству, большой вопрос? Не погубят ли их те противоречия, какие есть между ними самими, до сих пор не урегулированные и представляющие опасность для сотрудничества Китая и Индии. Наконец, нельзя забывать, что Запад, задумавшись о своем упадке и закате, предпринимает серьезные шаги по возврату на первые позиции, исходя из совершенно новой технологической ситуации, когда созданное вновь «колесо» в виде квантового компьютера или прорыва в генной инженерии или открытия каких-либо принципиально новых возможностей существования и развития человека, может кардинально изменить складывающееся новое статус-кво.

И здесь, конечно, встает вопрос о месте и перспективах России – как она смотрится на фоне глобальной пертурбации человеческой истории, изменения самой сути человеческой цивилизации.

[280–284]

7.2. Онтология русской цивилизации

Надо прямо сказать, что автор ступает на стезю научных изысканий, совсем не очевидных по своим возможным результатам и по их оценке в социуме. Очевидным фактом является то обстоятельство, что реальное положение дел в культуре, обществе, государстве, в конце концов, может серьезно расходится с восприятием всего этого в сознании людей. «Имперскость»[33] продолжает жить в культуре, ментальности народа, общества, когда ее идеи уже «выдохлись», реальное историческое действие, направленное вовне, экстенсивно, как и полагается всякому имперскому феномену, уже отсутствует, но в психологии общества, в явлениях культуры, особенно в словесных текстах, «дух» империи продолжает существовать и рефлектировать над своей способностью покорения времени и пространства.

Последний носитель имперского сознания и ментальности всегда умирает гораздо позже смерти самой империи, и вопрос не в его личных психологических и идеологических свойствах, но в том, что, как правило, имперская идеология всегда больше отдельного частного сознания, и она оставляет свою зарубку на древе мировой истории.

Любая модель имперского феномена есть движение вперед в мировом смысле, так как она декларирует прорыв к некой необходимой для человечества глобальности, объединению всего человечества в единый и скрепленный определенными общими ценностными ориентирами и сущностными идеями организм.

Порождение империй в мировой истории – это крайне любопытный феномен с точки зрения понимания того, какой механизм лежит в их основе. Но, может быть, самый запутанный и непонятный пример – это Россия. Ее существование, в том числе и в историческом аспекте, какая-то изначальная повернутость на противопоставление себя другим типам обществ, культур и цивилизаций носит исключительный характер. При этом не надо забывать, что в самой этой оппозиции кроется известная противопоставленность другим культурам и социумам. Это именно что онтологическая черта России как типа общества, какое складывалось на востоке Европы на протяжении веков.

Понять эту изначальную отдаленность, определить невидимую черту, проведенную между Россией и другими народами – одна из задач, какую не могут не преследовать независимые, не ангажированные исследователи. Природа и особый характер развития русской цивилизации (будем, все же, употреблять в основном именно такое определение, хотя терминологические ухищрения здесь менее всего значимы – важно уловить суть этого противопоставления России и других типов обществ) важно понять самой России, но это немаловажно и для мировой цивилизации в целом.

Подвижность и в известной степени неопределенность феномена России на фоне общей мировой истории, взятой при этом в предельном аспекте – от структурированных цивилизаций античности до глобальных общностей сегодняшнего дня (США+Канада, Евросоюз) приводят подчас к парадоксальным заявлениям, что Россия – это даже и не цивилизация, а совокупность некоторых идеологий, этносов, культур, какие поддерживаются в состоянии гомеостазиса (известного равновесия) по, в общем-то, неизвестным причинам.

Нельзя не заметить, что понятие дихотомии, какое мы употребляем применительно к разделению христианства на западное и восточное, не применимо к явлению России в плане ее оппозиционности по отношению к остальному миру. Дихотомия предполагает разделение внутри какого-то большого целого, той структуры, какая может все же эти крайности объединить, проинтегрировать, при всей разнице смыслов и функционалов, которые присущи частям дихотомии. Здесь же именно – оппозиция, то есть декларирование и реальное понимание некой принципиальной разницы в самых главных компонентах каждого из явлений.

Эта принципиальная непримеряемость, несводимость жизни России (в самом широком смысле) к фундаментальным основам существования других народов, какие могут растворить ее собственную идентичность, не могут не поражать историка. Каким образом сформировалась эта «особость», почти инстинктивная потребность отделить себя от других? Надо сказать, что Запад очень рано почувствовал эту оппозиционность и с известным воодушевлением стал ею пользоваться. Понятно, что на первых порах она, эта оппозиционность, имела характер разделения религиозных доктрин, но далее она перешла на уровень отрицания ценностей культуры, которая порождается на востоке и создается русскими, недоверие к психологическим стереотипам их поведения. Очень рано проявилось «непринимаемость» русских как людей, живущих по своим законам, по своим правилам и не желающих усваивать тот образ жизни, который в основном утвердился на территории почти всей Европы.

Этот процесс, незаметный и не фиксируемый в качестве каких-либо серьезных научных трактатов, исторических заключений, шел постоянно на протяжении целого тысячелетия. С нараставшей активностью взаимодействия Западной Европы с Древней Русью (Россией) по причине торговли, происходивших военных стычек, переставших и в войны, нарастала убежденность, что мир восточных земель Европы, заселенный русскими (конечно, не было в сознании европейца никакого разделения их на разные этносы – украинцев, белорусов и пр.) является совершенно особым образованием, в котором живет особый и непонятный народ (почти варварский).

Но Русь (Россия) отвечала тем же остальной Европе: отрицанием ее полноценности прежде всего в духовном, религиозном смысле – это были не-верные существа, находящиеся вне правильной веры. Они же, русские, предназначены божественным провидением сохранить истинную веру и нести ее дальше в мир. Но главное – сохранить.

У древнерусского государства, которое постоянно проходило через этапы сохранения себя как целостности, о чем мы немало писали в других главах этой работы – татаро-монгольское иго, польско-литовское нашествие, набеги кочевников с Волги и юга, не позволяли и думать о какой-либо экспансии в сторону устоявшейся, старой Европы. Этот вопрос и не ставился никакими русскими царями – слишком мало был сил, да и по своей идеологии русское государство больше было устремлено на охрану, сохранение тех достижений (территорий, людей), какие с таким трудом удавалось отстоять от дальнейших поползновений разного рода неприятелей.

Но процессы ментального неприятия, отторжения друг от друга шли по своим законам и сформировали в итоге ту устойчивую, крепкую идеологическую базу, которая легла в основу всех тех объяснений Запада, какими он оправдывал свое экспансионистское движение в сторону России[34].

Одновременно отторжение России (по большей части по инициативе Европы) производилось по всей совокупности ментальных отличий русских людей от людей западного мира, что прослеживается в пренебрежительных замечаниях всякого рода путешественников, вроде маркиза де Кюстина, которым не нравится ни характер, ни психология, ни поведения всех – от аристократов до мужиков – русских людей. Этот колонизаторский тон сохранился в некотором смысле до сих пор, и это следствие векового развития отношений в духе той самой оппозиционности, о которой мы говорим.

Заметим тут же, что в отличие от Запада, Россия, напротив, особенно в период Нового времен (в общем-то начиная с Петра I) с любопытством и приязненностью стала приглядываться к культуре, традициям и людям западного мира. Это была возникшая новая тенденция, сохранившаяся вплоть до советского периода. Правда, в лице своих наиболее проницательных мыслителей, таких как А. Герцен, Ф. Достоевский, Л. Толстой, было указано на эту двойственность положения вещей – нелюбовь Запада к России и известное преклонение русских перед западным образом жизни, его культурой, а в итоге и перед самим человеком. Потребовалось несколько отрезвляющих исторических уроков, в основном в виде войн, чтобы отношение стало понемногу меняться. Однако – и в этом парадокс современного состояния России – для многих людей Запад до сих пор остается «путеводной звездой» во многих отношениях и смыслах, несмотря на то, что Запад показывает именно что онтологическое недоверие к России, русским и всему, что с этими явлениями связано.

Наконец, в рамках и обыденных и строго философских концепций это выразилось в выключении России (от Древней Руси до сегодняшнего дня) из европейской (мировой) истории, из мировой культурной традиции, непризнании части континента, принадлежащей русским, равноправной ему, Западу. Геополитически, в перспективе большой истории, это выразилось в остром (именно так!) желании колонизировать, обработать, присвоить, покорить эту странную страну. Никогда в сознании европейского ученого, государственного деятеля, политика, культуролога на протяжении значительного количества времени, на горизонте мировой истории Россия не мыслилась как часть общемирового целого[35]. Это – данность, и ее необходимо признать, прежде всего, в самой России и не носиться с иллюзиями, что в век создания глобального человечества России удастся преодолеть это свое «родовое проклятие» и наконец-то попасть в круг стран – делателей мировой истории.

Тем не менее, Россия в XX веке сумела перешагнуть через эту свою ложную традицию и стать одним из главных акторов всемирного исторического спектакля, но общими усилиями западной цивилизации, эта попытка была благополучно прекращена путем разрушения СССР[36].

7.3. Не форма, но смысл (порождение Россией «чистых» сущностей)

Торжество России над Европой временами осуществлялось и раньше – реформы Петра и победы над Швецией и Турцией, Россия начала XIX века и сокрушение Наполеона с его претензиями на мировое господство, наконец, победа в последней войне над Гитлером вопреки, во многом, тем трагическим объективным обстоятельствам, какие обескровили страну перед ее началом (эпоха «большого террора»). Но в целом развитие России – это совершенно иной процесс, нежели мы наблюдаем как у соседей на западе, так и у соседей на востоке.

Тот «бульон истории», какой варится в пределах России, достигает своей исторической «пригодности», совершенно не ориентируясь на опыт других кулинаров истории, с трудом поддается какой-либо понятной дескриптивности, особенно если отталкиваться от моделей западного толка. Россия исторически «дышит» иным образом, она связана с исполнением какого-то иного исторического предназначения, чем другие народы и страны[37].

В главе «Россия как протоцивилизация» мы разбираем эту особенность развития России, связанную с тем, что замедленная, по сравнению с западными народами, технологическая, социальная, культурная эволюция России обусловлена несколькими причинами. Одна из них связана с отсутствием внутренних причин для такого целеполагания в деятельности народа. Историческая сосредоточенность русского народа, в течение многих веков находившегося в отрыве от основных источников мировой (европейской) цивилизации, находила для себя другие предметы и объекты. Это привело к тому, что главными онтологическим обстоятельствами его развития была, прежде всего, устремленность к органической, естественной связи с природным миром, обработкой земли в целях добывания себе пропитания и почти полным отсутствием таких важных сфер развития экономики, как торговля и ремесленничество (по крайней мере, очень слабого их развития). Не будем забывать, что именно мировая торговля стала во многом двигателем и великих географических открытый в период Средневековья и Возрождения, и развития финансовых институтов, и стимулом в появлении тех или иных производств, – все это практически отсутствовало в Древней Руси или носило примитивный, натурально-обменный характер. Проникновение самых простых средств обработки земли на Руси затянулось на несколько столетий, что делало этот труд примитивным и низко-производительным, совершенно не оставлявшим времени на иную деятельность и другое развитие. Не говоря уже о том, что суровая зима вымывала из производственной деятельности русских значительную часть времени – иногда до полугода.

Но близость к естественной среде обитания, к природе в ее космическом выражении тепла, холода, расцвета жизни весной, умирания осенью и скованности жестокой зимой – все это порождало и известные черты ментальности, которые отражали эту спаянность и неотделимость человека от природы в ее прямом выражении: быть вместе с природой, раствориться в ней, выразить себя через нее. Эта метафизика примитивно-обобщенного, безличного восприятия природного мира блестяще выразилось в русском фольклоре, который своим многообразием и богатством жанров, мотивов, разнообразием персонажей является мировым художественным достижением.

Но более существенной частью духовного предстояния древнерусского человека перед жизнью была религия, русское православие, которое представляло собой сложный компендиум из сохранившихся архаически-языческих и мифологических представлений о жизни и Боге, из абсолютно неотрефлектированной веры в некое высшее существо, регулирующее все на свете, в том числе и его конкретную жизнь. В то время, когда на Западе, после Ренессанса начался период разложения христианства в его прежнем, до того не подвергавшегося критическому анализу, виде, что приводило к громадному числу схоластических дискуссий в западноевропейском обществе, в которых не только скептически рассматривалась религиозная доктрина, но и отрабатывались механизмы отвлеченного теоретического мышления, легшие в дальнейшем в основание рационального философского дискурса Монтеня, Спинозы, Локка, – в России вера оставалась верой в том самом неразвернутом интеллектуально состоянии людей, привычном исполнении обрядов и следовании традиционным религиозным праздникам. Ей сопутствовали всякого рода ограничения для человека в его повседневной жизни при отсутствии, к тому же, внятной связи с содержанием религиозных формул веры и догматов, произносимых в храме на церковно-славянском (непонятном для русского крестьянина) языке.

Но духовная жизнь, пусть даже и не отрефлектированная в сознании древнерусского человека в тех мелочах и деталях, как у его современника на Западе, тем не менее, помещала его в пространство незначительного, с точки зрения объема, но ценностно важного жизненного содержания. Главного он держался твердо – понятый и остро осознаваемый древнерусским человеком смысл его жизни: совокупность представлений о грехе, божьей благодати, бессмертии души. Кстати, одной из ошибок татаро-монгольского нашествия было крайнее невнимание именно к религиозной стороне жизни русских людей. За малым исключением, монголы не трогали храмов и не обращали мировоззренческого внимания на продолжающуюся духовную жизнь как бы покоренного народа. Но именно этот фактор стал реальной основой соединения в дальнейшем русских земель и русских людей в их противостоянии ордынцам.

Еще одной частью формирующейся ментальной сути древнерусских людей было нахождение в ситуации постоянного внешнего давления, что более всего отразилось в двух волнах захвата России – со стороны Золотой Орды и со стороны литовско-польского государства в начале XVII века. Второе, кстати, несло в себе гораздо больше опасностей, так как оно требовало от элиты перепрошивки культурного кода (католицизм, иной тип культуры и пр.); надо прямо сказать, что Смутное время на Руси было, возможно, самым опасным периодом в плане сохранения глубинной идентичности русского народа.

Но в аспекте нашего подхода к пониманию сути русской ментальности, отразившейся в формах государственности, в порождении глубоко оригинальной культуры, в исторической активности по всему периметру государства, начиная с XVI–XVII веков, мы анализируем и этот вызов (возможное растворение религиозного чувства), эту главную, по сути, угрозу национальному единству с точки зрения укрепления критически важных черт характера, психологии, исторического поведения русских людей.

Пассионарные волны, порождавшиеся внутри народа, сопровождавшие формирование России в виде уже и состоявшегося государства европейского уровня и силы, добавляли всякий раз устойчивости и определенности ментальным структурам его внутренней организации. Но общая тенденция понимания роли и места России в общемировом процессе всегда сводилась к сопоставлению ее успехов или провалов по сравнению, в первую очередь, с Западом. (Сейчас уже возникает искушение добавить в этот ряд и Китай). В принципе, это важный теоретический момент, имеющий реальную привязку и к практическому развитию любого государства: необходимость сравнивать, сопоставлять свою эволюцию с какими-то примерами из осуществившейся или осуществляемой исторической практики. Не опираться же, в конце концов, на какие-то глубоко мифологические или футурологические построения и с ними соотносить реальный исторический процесс?

Однако, это беспрерывное сопоставление себя с другими приводит к утрате момента самостоятельного и оригинального процесса саморазвития. Настоящая, формирующаяся по законам больших и значимых в смысловом и историческом отношении человеческих сообществ (цивилизаций, культур) устойчивость и способность к развитию невозможна без ясно понимаемой и осознаваемой самим обществом изначальной оригинальности и неповторимости.

«Пионерское» начало является в этом отношении ключевым элементом, без него не происходит запуска и дальнейшего движения данного типа культуры в истории. Каким образом это происходит, что является «спусковым крючком» подобных процессов, к каким результатам это приводит, применительно к русской цивилизации? Поисками ответов на эти вопросы мы и занимаемся в «основной» книге.

Есть еще один «генерализующий» взгляд на «проблему России», который также требует теоретического к себе внимания. Это восприятие исторического опыта (все же, как бы там ни было, тысячелетнего) как столкновения архаического и модернистского, старого и предельно обновленного подхода к историческому и культурному творчеству народа. От этого столь часто употребляемые по отношению к русской цивилизации выражения «археомодерн», «футуро-архаика» и им подобные. В них ясно видны подходы исследователей к устройству данного типа цивилизации, как соединяющего в себе начала прежних обществ, культур, социальных отношений, так и новаторские, даже еще не освоенные другими цивилизациями.

Кажется, что это внешний, несущественный подход, где больше терминологических красот, чем реального понимания сути вещей. Однако, многие примеры из прежней, да и современной истории России, говорят нам о том, что это по-своему фундаментальная черта, отражающая специфику русской цивилизации.

[320–328]

Великим счастьем для существования и оправдания всякого рода и побед и заблуждений Запада выступала советская цивилизация. Не столько со своей промышленной мощью, значительной численностью населения, наличием союзников в Европе и по всему миру, но – сколько с предложением мировой повестки дня нового качества – создания нового, по сравнению с прежними историческими этапами, типа общества и нового же человека. Причем и в СССР понимали известную декларативность и утопичность крайних лозунгов советской пропаганды, но по существу, в больших исторических параметрах, можно сказать – в контексте всей европейской и мировой цивилизации – это был невиданный по дерзости проект замены тысячелетней парадигмы развития человечества другой, не похожей на прежнюю. Понимание известной утопичности данного проекта в так называемом антропологическом смысле – как быстро можно изменить, прежде всего, природу человека, в Советском Союзе проявлялось (правда, на поздних этапах развития страны) в согласии с известной теории конвергенции, соединении положительных начал как старого капитализма, так и молодого социализма. Разрушение советского проекта связано, конечно, с активным противодействием западной цивилизации, воспринимавшей новый цивилизационный вызов как угрозу своему существованию; во многом, также, по причине культурного вырождения и интеллектуального угасания управленческой элиты СССР.

На фоне фантастических культурных и социальных достижений Советского Союза убожество политической надстройки носило просто смехотворный характер, а наличие мощного репрессивного аппарата купировало почти все попытки оппозиционных движений, интеллектуалов и интеллигенции к рациональному управлению экономикой и обществом.

Перед Россией в перспективе ближайшего цивилизационного будущего встанет вопрос, к кому она должна будет прислониться: уходящей западной цивилизации или наступающей восточной. Или же, найдя в себе силы переформатирования всей сферы идеологической и духовной жизни, создав новую матрицу (проект) своего развития, она будет создавать центр притяжения для всего человечества в самом главном – не потребительском – но духовно-культурном отношении. Без самоопределения такого рода собственное, даже автаркическое, замкнутое своей территорией, пространство русской цивилизации обречено на постепенное угасание. Русская ментальность, сформированная тысячелетним опытом, столь отличным от всего, что мы наблюдаем на Западе и Востоке, не может существовать без определенного рода сверхсмыслов, которые она должна постоянно генерировать, оправдывая, таким образом, свое жизненное и цивилизационное существование.

Это та самая площадка, на которой Россия крайне сильна и выделяется на фоне других цивилизаций. Можно кратко заметить, что в определенном отношении Россия может выступить и в качестве известного рода ориентира для всего человечества в наступающую эпоху. Ее главное онтологическое свойство, которое и сделало Россию цивилизацией и позволило создать культуру мирового уровня, состоит в умении продуцировать значительные и серьезные смыслы. Россия – это цивилизация смыслов. Их-то, как и производимых из них антропологических и социальных проектов, не хватает современному человечеству.

Оно продолжает исходить из количественных, материальных параметров развития цивилизации, все ценностные, смысловые ориентиры ушли даже не на второй, а куда-то еще дальше, план. Создание новой цифровой реальности, присутствие в жизни человека искусственного интеллекта, появление практически тотальных и всеобъемлющих способов контроля за перемещениями человека, его предпочтениями (что мы уже имеем в полной мере, пользуясь компьютером), наблюдения над финансами, сексуальными интересами определенных слоев общества, в целом – над общественными настроениями и социальными предпочтениями и т. д. – все это, вместе взятое, приобретает характер цифровой тюрьмы для человека, в которой его самостоятельность и независимость как индивидуальности будет регулироваться только размерами цифровой клетки.

Надо прямо сказать, и это отмечают все ответственные и независимые наблюдатели, что существует прямая зависимость от степени погруженности человека в цифровую среду, социальные сети, – и возможностями для него принимать самостоятельные решения; эти решения предопределяются, во многом, объемом той информации, какую он поглощает из интернета, и социо-психологическим воздействием на него людей, с которыми он находится в контакте в социальных сетях. В этом отношении человек становится все менее свободным и самостоятельным существом. Его предпочтения, настроения, потребности – от цвета одежды до просмотра кинофильмов и т. д. и т. п. – до бесконечности всего осваиваемого человеком предметного и духовного мира, подвергается моментальному анализу, на основании которого алгоритмами больших баз данных вырабатывается код управления данным человеком, данной группой лиц, данным этносом. И это уже не фантастика, но реальность, какая только-только входит в нашу жизнь, но уже сделала ее несвободной.

У России пока еще сохраняется потенциал избежать этой западни, но для этого необходима аккумуляция творческих и интеллектуальных возможностей всей нации, предложение нового проекта общественного и технологического развития, основанного на потенциале ментальных и духовных особенностей народа, тем более, что запас прочности, созданный советским периодом, еще не исчерпан.

Можно констатировать (и автор выступает в роли определенного рода футуролога, что всегда неблагодарно по отношению к живой действительности, но автор опирается во многом на тот анализ, какой представлен в этой книге, а также есть еще интуитивное – русское – чувство преодоления исторического тупика и обретения новой жизненной перспективы), что без такого рода действий власти и элиты (что маловероятно, так как современная элита России представляет собой выродившийся уже в первом поколении класс собственников, ограниченный своими собственными примитивными представлениями о смысле и перспективах современной цивилизации; к тому же она практически вся имеет вненациональный характер, у нее нет ментальных корней в этой стране), – России предстоит весьма и весьма осложненное будущее.

Не через процесс новой «вестернизации», не через обращение (запоздалое, конечно) к китайскому опыту, Россия может обрести свое место в наступающем будущем и придать импульс развитию своей цивилизации, но через обновление своего цивилизационного кода, через раскрытие всех неосвоенных до сих пор смыслов, созданных прежней русской культурой. Ведь очевидно, что потенциал русской цивилизации, особенно с мощной, уникальной добавкой, произведенной в советское время, не то что не исчерпан, но он до конца и не понят как в России, так и, естественно, на Западе.

Если вообразить некое действие, по которому Россия, следуя заветам Петра Великого, начнет производить административные, технологические, поведенческие и культурные изменения в обществе и государстве по примеру более продвинутых соседей по европейской цивилизации, то на современном этапе развития цивилизации это окажется пустой тратой времени. Когда Петр совершал свои реформы, он освобождал ментальность людей и структуры страны от архаики в самом прямом смысле слова, и то, что он предлагал России и что было с благодарностью Россией принято, было новым этапом движения культуры и цивилизации вверх по лестнице прогресса и совершенствования всего, что связано с благополучием прежде всего государства, но в том числе, и людей.

Но сейчас? Что брать от Запада? Какова была бы цена новой волны «вестернизации» России, когда Запад ничего смыслового и содержательного ей предложить не может? Концепты Запада пусты, вычищены от содержания. Можно только посочувствовать великой цивилизации, которая пришла к «пустоте смысла» как итогу развития человека и всего с ним связанного. Автор понимает, что такого рода обобщения и генерализации, выражаясь толстовским словом, могут вызвать скептическую улыбку и отторжение, но, по существу, так оно и есть, Запад обнаружил в себе все более увеличивающееся пространство вакуума, которое камнепадным образом заполняется всякого рода добавками к человеку в виде разнообразных технологических приспособлений, устройств и прочих механистических предметов, которые не только не добавляют к человеку человека, но выстуживают его и избавляют от последних гуманистических иллюзий.

Куда может прийти такой человек, о чем он мечтает? Ведь, собственно, и главная мечта человека парадигмы западной цивилизации – благополучное и счастливое семейное существование, основанное на любви – родителей к детям, детей к родителям, мужчины к женщине, женщины к мужчинам, людей к природе и родине, к красоте, к Богу – исчезла. Посмотрите на этот перечень и скажите, а что осталось от этой мечты в современном мире, что сохранено, что может выступить основой и сохранением истинно человеческого начала, отделяющего человека от животного, от камня, воды и огня?

Удивительным образом запоздалость цивилизационного развития в западном смысле слова выступает чуть ли не базой для спасения других культур и народов, так как эгоизм, безумное и бездумное потребление, игнорирование человеческого «Я» и торжество тонкого слоя элиты по примеру феодальных отношений между князьями и быдлом – все это легко наблюдается в парадигме западной цивилизации. Это, во многом, стало основой яростного противостояния ей исламской цивилизации в самой ужасной форме антропологического неприятия белого человека как исчадия ада, как носителя самых скверных пороков, как помехи на пути к совершенствованию человека. Это, естественно, форма бунта колонизируемого существа, у которого нет никаких шансов выигрыша по отношению к своему господину, обладающему несравненно более мощным оружием доминирования, нежели другие цивилизации.

Но и в этих случаях мы наблюдаем феномен предварительного торжества западной цивилизации в том числе и над исламской культурой, так как все технологии, комфорт быта, иерархичность устройства общества однозначно принимаются исламистами (в скверном смысле этого слова, автор никоим образом не имеет в виду всех представителей ислама как мировой религии). Сам человек бытовой исламской культуры уже инфицирован культурой европейской цивилизации, и никуда ему от этого не деться, не выбросит же он свой смартфон и ноутбук.

[373–383]

8. Русская картина мира

Картина мира и некоторые характеристики русского мышления. Разность картин мира в западной и русской культурах. «Похищение» Европы (Запада) Россией. Содержание и формы русского мессианства. Концепт культуры и его русское своеобразие. «Регенерация» смысла в современной культуре: Россия и другие примеры.

В разговоре о «картине мира» необходимо сделать некоторые уточнения, какие по-своему объясняют непохожесть этих картин в разных культурах. Само по себе данное выражение в русской, по крайней мере, традиции было употреблено по отношению к явлениям гуманитарной культуры представителями естественнонаучного знания в 70-е годы прошлого столетия. И оно не весьма охотно было перенято философами и культурологами, филологами и историками и употреблялось эпизодически.

Только в период довлеющей тенденции постмодернизма, позволившего себе более свободное употребление терминов и понятий из других сфер научного знания, этот процесс стал возможен. Причем при анализе или оценке явлений подчас применялись инструменты, взятые из самых разных областей знаний. В историческом дискурсе появилось немалое количество вкраплений из точных наук, филология почти вся усыпана философскими дефинициями и т. д. К слову сказать, это одно из немногих реальных позитивных воздействий постмодерна на современное теоретическое сознание, расширившего возможность перекрестного, многоаспектного изучения тех или иных гуманитарных объектов, какие ранее могли быть исследованы исключительно в традиционном ключе.

Но и сегодня выражение «картина мира» имеет больше метафорическое, нежели точное, научно верифицируемое значение. Но в этом и преимущество этого, условно говоря, термина. Он расширяет рамки подхода к предмету изучения, открывает новые взаимосвязи с другими явлениями культуры.

В нашем же случае, когда мы говорим о разности ментальных миров, совокупности смыслов, о концепции человека, в целом представлений о назначении и развитии культуры в планетарном как бы отношении – без анализа различий в «картинах мира» западного и российского типа цивилизаций не обойтись. Мы ранее уделили этому расхождению немало внимания, сейчас же остановимся еще на нескольких достаточно существенных оппозициях. Противоположность этих, в общем-то фундаментальных определений человека в той или иной культуре, фиксирование разности отношения к окружающей реальности – очевидны. Если, к примеру, мы обратимся к индивиду, далекому от гуманитарных наук, просто к обывателю, то вопрос, скажем, о содержании ментальности его собственной человеческой природы или у других народов может вполне поставить его в тупик, так как он чувствует и представляет в непосредственном восприятии эту разницу между собой (человеком с в о е й культуры) и иностранцем (субъектом другой культуры), то вопрос о картине мира не вызовет у него особых трудностей в попытке описания на самом примитивном уровне, что же в этих (двух и более) картинах мира отличается друг от друга. Конечно, в нашем мысленном эксперименте сравнение будет проводиться на уровне особенностей быта, кухни, поведения, привычек, разности национальных характеров и т. д. Но исследователь, погружающийся в данную проблему, начинает видеть и существенную, онтологическую разницу, связанную с отношением к истории, к времени и пространству, к определенному типу идеалов социального и нравственного рода и т. п. Рассмотрению этого различия и посвящена во многом данная книга. Но вопрос о картине мира дает дополнительные возможности для углубления нашего анализа.

Само выражение – картина мира при всей своей очевидной неопределенности несет в себе понятное содержание. Это – взгляд на мир (реальность), его видение, заключенное в определенный объем, в который включены самые важные для человека данной культуры предметы и явления. Это и «образ мира» (поэт точно писал – «образ мира, в слове явленный»), в известной мере подвергнутый идеализации, с внесенными в нее и представляемыми, фантазийными моментами, какие хочется видеть в этой картине «субъекту наблюдения».

В общем – это некое пространство, в котором расположены в соответствии с определенного рода закономерностями важнейшие элементы ментального мира воспринимающего эту картину индивида. Говоря о структуре этой композиции – перед нами есть точка восприятия и зрения, на которой находится сам субъект и противоположная ему реально-воображаемая реальность его существования. Этот аспект сочетания истинности (действительности) того, что видит субъект, и привносимый в этот момент созерцания нюансов приукрашивания, корректировки увиденной реальности (при посредстве выработанной в д а н н о й культуре ментальности) является неизбежным и может быть принят как известная парадигма формирования картины мира у представителей каждой самобытной культуры. Эта парадигма может быть предельно примитивной, как, к примеру, в рамках неразвитых обществ, может быть безмерно сложной у отдельных представителей высокоразвитых культур, но ее инвариант (каждой национальной картины мира) неизбежно присутствует в индивидуализированной картине мира как ее неотменяемый и наиболее мощный элемент.

Русская картина мира отличается от своих подобий в западной культуре по целому ряду существенных координат и ее витальной определенности. В центре картины мира западного толка находится субъект, его индивидуализированное сознание и вся совокупность проявлений его осознания, отношения и оценки действительности. Не случайно в европейской живописи открытие обратной перспективы было параллельным явлению утверждения человеческой индивидуальности уже в предвозрожденческом и возрожденческом плане, который породил и усложнил ту самую универсальную картину мира, какая идентична в основных своих параметрах для человека западной культуры и какая изменялась в определенных своих частях, не отменяя главное: это мир, увиденный из о д н о й точки зрения, которую представляет персонализированное сознание человека, и именно она организует пространство данной картины мира.

В этой картине мира главным элементом является ее структурная замкнутость на самого индивида. Пока этот элемент тверд в своих бытийных сущностях, пока он ясно видит перспективы улучшения и уточнения той картины мира, какая была создана его творческим сознанием, – эта конструкция является устойчивой. Любой слом человеческой индивидуальности, ее умаление, попадание на вторые роли в объективном ходе развития цивилизации (западного толка, добавим мы) приводит к краху всей системы.

Устройство русской картины мира имеет другой характер. Эта картина носит полицентричный характер, она никогда не связана напрямую с торжеством и всесилием отдельной, выделяемой в качестве самостоятельной субъективной точки зрения. Мир, рассматриваемый таким образом, никогда не принимался в русской культуре как истинное отражение реальности. Ментальная убежденность русского человека в том, что его собственное суждение может быть принято как абсолютное знание или нечто, с этим связанное, невозможно апостериорно. Человек не может быть субъективно абсолютно прав, истина как таковая открывается только совокупности сознаний и точек зрения, то есть коллективному субъекту взгляда и отношения к действительности.

Всякая индивидуализированная позиция в этом случае учитывается всего лишь как деталь, как частица этого всеобщего видения и созерцания жизни. Поэтому в рамках русской картины мира нет той самой субъективированной обратной перспективы, какая сводится к четко определяемому зрению отдельного субъекта, какую мы наблюдаем в рамках западного взгляда на мир. Эта такая картина (русская), в какой реализуется то, что можно назвать «иконным» принципом изображения высшей реальности – в какой все изображаемые фигуры, явления (кроме главной, основной, центральной) изображаются находящимися рядом друг с другом, ни на каком удалении; они пространственно равнозначно и равновелики, и это означает, что они также равнозначны и равновелики с точки зрения отношения к ценностям этой картины мира.

Она воссоздает обобщенно-соборный облик мира, такое его отражение, какое, по мнению русских, минимально искажает воссоздаваемую и тем самым понимаемую реальность и помещает человека на то место, какое он заслуживает – подчиненное ценностям общей иерархии бытия. Если западная картина мира является более гносеологически ориентированной, то в силу своей коллективной природы русская картина ориентирована прежде всего аксиологически, ценностно. Для нее важность состоит не в познании мира, но в поисках его, мира, соответствия человеку, в оценках этого или совпадения или расхождения. Конкретные усилия русской культуры, которая во многом дополнила и усложнила исходную матрицу русской картины мира, только подтверждают этот тезис, не снимая сложности всей проблемы в философском смысле и не отрицая обобщенной природы ее устройства.

В картине мира западной цивилизации субъект и время становятся ведущими категориями, формирующими все остальные черты и свойства западной модели. В русской картине мира – эти места отданы коллективному сознанию («соборной» ментальности) и пространству. Эти архетипы коллективного бессознательного и Запада, и России в известной мере дополняют друг друга, создавая идеальную полноту и универсальность отношения человека и человечества к реальности. Но в конкретной противоположности одной и другой картин мира кроется не столько мировоззренческая проблема, отрефлектированная и вошедшая в максимально большой свод текстов философии, литературы, психологии, науки в принципе, сколько в разнополярности гештальта и менталитета, влияющих на все остальные формы человеческого отражения действительности, вплоть до уровня создания законченной системы той или иной цивилизации и каждой из культур со своей картиной мира.

Один и тот же мир (при всей похожести или разности природно-климатического ландшафта) был увиден, освоен, понят и оценен совершенно по-разному в одной и другой культурах. Пусть, подчас, эта разница не кажется критически важной, – но воплощаемая далее во всех сферах материального и духовного бытия, в социальной реальности, она приводила к различным результатам в развитии самого человека и – на наш взгляд это и есть главное – моделированию эволюции и своей цивилизации и человечества в целом (как отдаленная перспектива), формировала разные наборы определенных целей, идеалов и ценностей.

Топология ментального пространства человека каждой из этих цивилизаций является настолько разной, что, горько иронизируя, можно сказать, что как в ленте Мёбиуса, находясь в одном и том же пространстве, месте, нам, представителям русской и западной культур, так и не удается пересечься, встретиться, так как друг для друга мы все время оказываемся с противоположных сторон этой воображаемой ленты.

* * *

Достаточно актуальным является вопрос о «первородстве»: какое из этих начал – культура и картина мира — лежит в основе, влияет на формирование другой категории. Для очевидности обратимся к раннехристианской эпохе, какая напрямую связана с существованием Римской империи ее зрелого состояния. И для римского гражданина, не христианина, и представителя гонимых христианских сект, внешняя картина мира в общем совпадала в своих основных пара метрах – в отраженной картине мира у одного и другого наличествовало восприятие одних и тех же признаков социального устройства общества, место патрициев и свободных граждан в нем, неприятие жизни варваров, находившихся за пределами имперской ойкумены; наконец, в этой картине мира центром был древний Рим как город со всем великолепием Форума, Колизея, дворцов, водопровода, терм, максимального комфорта жизни для элиты.

Но внутренняя (интерпретационная) картина мира была разнополюсной. То, что для одних воспринималось как высшее достижение культуры и цивилизации (хотя и не отрефлектированное именно таким образом), для других – ранних христиан – было отражением греха, моральной распущенности, отсутствием поведенческих правил определенного этического плана и т. п. Но главным было другое – мир римского гражданина был миром многобожественного язычника, вступавшего в отношения с богами в весьма свободной форме, которые по сути, не оказывали никакого воздействия на его духовную, индивидуальную жизнь, а регулировали в основном внешнюю для него среду; мир же христианина был полон силы и уверенности в том, что е г о Бог, единственный и неповторимый, принесший свою жизнь во имя искупления несчетных грехов людей, даст ему вечную жизнь, бессмертие, если только он будет причастен тайн его высокой морали и будет нести беззаветную веру в это единственное божество.

Каждая из этих картина мира порождала свою совокупность культурных ценностей, представлений об устройстве жизни, о месте в ней человека, об искусстве, какое может способствовать исправлению человека в первую очередь, а уж потом доставлять ему эстетическую радость.

Нельзя также забывать, что у русского языка (русской культуры) существует существенное отличие от западноевропейских аналогов: само слово «мир» в русской традиции понимается как бы двояко, и каждое из его значений обладает своей самостоятельной эпистемологической ценностью, но, вместе с тем, увязывается друг с другом. Какие это значения?

Первое – это мир как Вселенная, как устройство мироздания в целом. В старой русской традиции это слово писалось как мiръ. Причем в русском языке это слово обладает значительным объемом дополнительных коннотаций и синонимических определений, какие вырабатывались на протяжении русской истории и отражались в русском языке. «Мир человека», «мир природы», «мир культуры», «мир» как обжитое пространство, какое, к примеру, может позволить возникнуть таким выражениям, как «мир степи», «ментальные миры», в том числе, и так далее и тому подобное – читатель сам может увеличить количество примеров. Мы же обратим внимание на то, что центральным смыслообразующим элементом всех этих конструкций является понимание через ключевое в них слово «мир» некой целостности, органического, завершенного в самом себе явления, определенно однородного единства, скрепленного этимологией слова «мир».

И второе значение этого слова – мир, связанное с покоем, отсутствием войны, столкновений, ссоры, враждебности. Несмотря на безусловную оппозицию друг другу этих значений, мы чувствуем (и знаем, добавим), что внутренне они обладают гомологическим единством, и в русской картине мира – мир присутствует в этих двух ипостасях. Вселенная и согласие, космос и не-война, мироздание и отсутствие враждебности, жизнь и покой – такого рода предельные, трансцендентные категории суждений о жизни соседствуют, по существу, с моральными значениями, описывающими бытие как идеальное равновесие, как гармонию, как отсутствие войны.

Это соединение в картине мира, то есть в установочном миросозерцании, какое становится архетипом для данного характера мышления и ментальности, присущих человеку русской культуры, предельно абстрактных представлений об устройстве бытия и – конкретизированных, имеющих в какой-то степени приземленное материальное воплощение. Именно это мы видим на примере концепта м и р, что говорит нам о том, в чем и как различаются картины мира, типы сознания, ментальности в западной и русской культурах (цивилизациях).

Возвращаясь к начальному тезису данной главки, что и как первенствует в соотношении картины мира и культуры, представляется, что вышеизложенное достаточно ярко показывает, что картина мира является исходным фактором, а уж далее культура вырастает и развивается на этом базисе. Причем с какого-то момента это – взаимообменный процесс, когда элементы созданной культуры начинают корректировать и усложнять картину мира, привносят в нее дополнительные обертоны и смыслы, какие ранее в ней не наличествовали.

Номинальная, исходная картина мира во многом близка у разных народов, проживающих в схожем ландшафте, знакомых почти с одинаковым природным и животным мирами, проходящих через схожие этапы своего развития в общественном и экономическом смыслах. В этом отношении европейские этносы, за малым исключением, похожи и близки друг другу, невзирая на то, что жизнь народов на морских побережьях, в горных местностях, в долинах и на широких просторах, долинах рек, разумеется, в чем-то существенном и от лична.

Вот и русский этнос, вплоть до XI века, был чрезвычайно близок и похож в своей жизнедеятельности, в производстве каких-то духовных и художественных ценностей на другие европейские народы. XII век, вообще, стал периодом расцвета Киевской Руси. Это гомогенное в определенной степени развитие Древней Руси было нарушено, к сожалению, вторжением татаро-монголов и появлением внешнего управления, какое никак не способствовало свободному и ускоренному развитию русских княжеств всех вместе и каждого по отдельности. Но уже и тогда существовали отличия, какие влияли на углубление противоположности картин мира на разных берегах европейского континента.

Во-первых, христианство, какое осваивала Древняя Русь, было принято в восточном, православном варианте. Но что было при этом еще важнее, реальным посредником между Богом и православным христианином была не латынь, то есть специальный и незнакомый простому люду язык, как на Западе, а церковнославянский, крайне близкий к живому старорусскому языку первых веков укоренения христианства на Руси.

Во-вторых, на Руси в течение долгого времени не происходило, выражаясь современно, стратификации общества, в котором можно было бы четко выделить слои (страты) крестьян, воинов, священнослужителей, ремесленников, торговцев. Такого рода дифференциация к этому времени уже прошла на Западе, и целые территории стали представлять из себя центры развития какого-то ремесла, торговли, производства каких-то конкретных продуктов. Подчас это приводило к удивительным явлениям Венецианской, Генуэзской республик и других образований такого рода. Для защиты интересов населения этих земель и территорий привлекались военные наемники из разных стран. Такого не было на Руси.

На Руси «низовой» народ представлял из себя некую целостность, где крестьянин легко становился воином, если его князю, а стало быть, и ему, угрожала опасность. Он мог легко превратиться в ремесленника, а то и торговца. Эта близость между князем и крестьянином, барином и мужиком сохранилась в России в виде сильнейшей ментальной традиции и отмечалась всеми нашими гениями – от Пушкина до Толстого и Достоевского. Именно она легла в основу особого единения всего народа в критические для его существования моменты – смута XVII века, войны, в которых речь шла о независимости и дальнейшей жизни страны, – с Наполеоном, Великая Отечественная.

Даже само феодальное закрепощение крестьян, через которое проходили все европейские государства (невзирая на их разнообразие и многочисленность в пределах средневековой Европы), на Руси проходило определенными волнами, да и то не для всех, а только для определенной части крестьян, в то время как на Севере на Юге России крестьяне не находились под крепостной зависимостью. К тому же, вплоть до середины XVII века (до появления Судебного уложения в 1649 году) русский мужик легко переходил от одного барина к другому. Стоит задаться вопросом тем знатокам русской истории, которые говорят о страшных бедствиях крепостничества в России, – а каким образом Михаил Ломоносов пришел в Петербург, а затем учился в Германии, ведь по их логике все, без исключения, русские крестьяне были крепостными. Но это не так. По статистике, к середине XIX века, когда крепостное право было отменено, под крепостью находилось не более трети русских крестьян. Согласитесь, что это не критическое количество людей для многомиллионной России и вовсе не оно определяло ментальные свойства целого народа.

Однако вернемся к вопросу о закреплении в картине мира русского человека тех особенностей своего проживания и специфике отношения с властями, с государством, с угрозами разного рода, с церковью, какие были заметно непохожи на западноевропейские. Здесь же заметим, что мы не раз, под разными углами зрения, описывали в своей работе как негативное, так и положительное значение отрыва России (Древней Руси) и самого русского человека от тех глобальных процессов развития цивилизации, какие шли на Западе через Возрождение, Реформацию и Просвещение. Разговор о разных картинах мира вполне себе помещается в парадигму этого онтологического противолежания друг другу русского и западного типов цивилизаций.

Россия через подобные этапы (от Возрождения до Просвещения) своего внутреннего развития прошла, но особым путем, что отчетливо видно на примере развития русской культуры в самом широком ее понимании.

* * *

В отличие от той стратификации общества, о которой сказано выше, Россия создала внутри собственного социального организма (что, кстати, потом легко переходило в качестве установочной модели и воспринималось окружающими русских народами) определенного рода монаду, уменьшенную в размерах модель «большого» мира – общину. Это одно из самых загадочных, но одновременно ключевых понятий русской жизни, отразившихся также и в ментальности.

Это сложное образование включает в себя несколько пластов не только ментального содержания, о котором мы уже упомянули, но также социально-организующего, имеющего явно выраженный экономический аспект (явление русской «общины» в деревне), психологического, придающего поведенческую однородность объединениям русских людей, и – не побоимся сказать – в иные исторические моменты предстающего как государственно-образующий элемент.

Западная модель все более усиливающейся субъективации жизни (за последние 700–800 лет развития западной цивилизации, приведшей к современному состоянию Запада) во всех ее проявлениях совершенно не прижилась в России. Русские были изначально ориентированы на иные, коллективно-обобщенные формы описания и оценивания реальности, и прежде всего – социальной. Та самая община, какая лежала в основе жизни подавляющей части русского народа, определяла не только экономический характер взаимодействия людей, но все сопутствующие аспекты этого процесса – психологию, моральные принципы, нравственные ценности.

Достаточно обратиться к некоторым примерам из русской идиоматики – к примеру, к широко распространенным в обиходе выражениям: «на миру и смерть красна», «решать всем миром», «одним миром мазаны» и т. п., чтобы увидеть разительное отличие от принципов индивидуального героизма, какой культивировался в западной культуре (прометейство, «фаустовский человек») и какой стал основой западной цивилизации. Здесь же, у русских, работает совершенно другой механизм. Он, прежде всего, возводит понятное и ясное для любого человека русской культуры представление об общинной организации жизни до концепции и структуры также ясно понимаемого м и к р о к о с м а. То есть в рамках выстраивания этой парадигмы совершенно очевидна взаимосвязь между конкретностью антропологически обобществленного (в их сознании) сообщества людей как некой нормы (почти единственной, так как другая была неизвестна) и метафизичностью ее отношения с самим мироустройством (мирозданием). Такого рода механизм сведения простого к предельно сложному, хотя бы и неразвернутому в виде каких-то рефлексий и самообъяснений, лег в основу характера мышления русских, определил качество их образной системы, воплотившейся в богатой и необычной, прежде всего с западной точки зрения, вербальной культуре, наконец, именно таким образом происходит оценка и необходимая, по ситуации, перекодировка отношения к действительности.

Эта матрица русского ума, который т а к глубоко угнездился в основании русского взгляда на действительность, что, во-первых, его с ни чем другим не спутаешь, а во-вторых, он открывает перед человеком так мыслящим и так видящим свою картину мира совершенно особые горизонты.

Концепт мира в русской культуре превышает свои нормальные объемы и становится ключевым элементом мировоззрения практически всех русских людей, с естественной, понятное дело, разбивкой по сложности своего понимания такого отношения к жизни. Вот почему так гениально точно Л.Толстой сводит воедино Платона Каратаева и Пьера Безухова, когда тот достигает платоновского уровня прозрения и понимания своего единства с народным (истинно русским) взглядом на бытие, – и они растворяются в этой идентичности («шар людей», приснившийся Пьеру), сливаясь друг с другом в одинаковом отношении к жизни, независимо от степени образованности и разной душевной организации. Для ее (действительности, реальности, жизни) объяснения русскому субъекту не требуется какой-либо особой философской доктрины или другого специального учения, которые возведут его на высокую ступень интеллектуализированного отношения к реальности и придадут необходимую стройность и персональную глубину в ее понимании: это оказывается, по сути, и не ненужным, избыточно сложным. Сама тайна понимания жизни кроется во всеобщем (общинно-родовом) опыте, наличествующем в ментальности каждого человека, необходимо только открыть ему свое сердце, понимать свое родство и близость к другим, близким и родным тебе людям.