Путеводитель колеблющихся по книге «Запад и Россия. Феноменология и смысл вражды»

Следствием этих процессов, какие мы обозначаем как «двойная смерть» – гибели культуры и цивилизации, может стать обратные явления автаркии, возвращения к национальным государствам, уход от глобальности в лучшем смысле этого слова и замыкание человека и человеческих обществ на том уровне «национальной тюрьмы», какой они давно прошли и от какого давно отказались. Но подчас кажется, что это осталось чуть ли не единственным путем спасения мира.

5.3. Чего нам ждать от «новой» информационной цивилизации?

Самое простое – написать, что ничего хорошего «не ждет», и тем самым попасть в лагерь спокойно себя чувствующих с научной точки зрения пессимистических прорицателей, так как именно скверные прогнозы чаще всего и оправдываются в сегодняшней цивилизационной реальности. Но если провести, хотя бы и первоначальный, хотя бы и неполный по объему оцениваемой информации, анализ, то можно определиться с тенденциями, с пониманием того, как складываются новые парадигмы этих констант. Определим их – человек, культура, всемирная информационная деятельность, процессы глобализации и новая национализация стран и регионов, развитие технологий, видоизменение самой цивилизации в ее укрупненном виде, включающем в себя максимальное количество важных для движения вперед элементов и факторов.

Разумеется, что прежние подходы к проведению такого, хотя бы и приблизительного анализа – по аналогии, по сопоставлению с тем, что было ранее, – не работают, потому что никогда еще человечество не попадало в такую изменившуюся кардинально технологическую среду. Процессы усложнения механизмов и приспособлений разного рода по улучшению многих видов деятельности человека, к чему человечество привыкло за последние несколько тысяч лет – от открытия колеса до многоразовых космических кораблей – все это находилось в единой парадигме возвышения и увеличения степеней сложности преобразования данного человеку внешнего мира.

Новая информационная реальность (информационные и, по существу, нейронные сети, с этим связанные и вынесенные как бы во внешний контур) активно преобразует самого человека. А в этом случае мы никак не может проецировать данные процессы на сам ход этого изменения, на цели, какие при этом преследуются некой объективной силой, толкающей человека на данный путь эволюции, и – главное – на последствия всей этой истории.

Какие-то подходы и прогнозы в этом отношении делала мировая культура, литература, прежде всего, потому что именно она имеет дело с сознанием человека (его нейронными сетями индивидуального порядка) и потому что она занималась в первую очередь самим человеком. Нельзя в очередной раз не подчеркнуть все величие русской литературы, особенно XIX века, какая немало сделала для мировой культуры открытий в психике и сознании человека, не выпячивая при этом на первый план субъектности человека и не говоря о нем с придыханием оптимизма. Боюсь, что этой суровости русских классиков в лице Достоевского и Толстого нам и не хватает сейчас для оценки тех последствий, к каким мы может прийти в процессе становления новой цивилизационной реальности.

Самое очевидное, что сразу можно отметить в качестве неизбывного грядущего противоречия – это разрыв, зияние между теми возможностями, какие предоставляют человеку новые технологии управления практически всей антропогенной средой и несовершенной, неразвитой когнитивной природой самого человека. Данное противоречие цунамически усиливается нравственной, духовной ограниченностью человека. Ведь, в сущности, человек ментально не слишком изменился за последние 500–600 лет, исчисляя этот срок с периода Возрождения, какой в окончательном виде и сформировал духовную и ментальную структуру человека, какой продолжает торжествовать во всех видах формах жизни западоцентричной цивилизации.

Эту все увеличивающуюся пропасть невозможно преодолеть одним прыжком, одним усилием как бы физического рода. Характер мышления, основные типы сознания, разведенные по разным углам западной культуры, продолжают испытывать давление патерналистских парадигм, управляющих как внутренним, так и внешним поведением человека.

Проблема еще и в том, что немногие, но весьма продвинутые манипуляторы данными общественными настроениями, увлеченные «цифрой» и открывающимися возможностями трансформации человеческой цивилизации в целом, какую можно совершить в предельно сжатые сроки, совершенно игнорируют всю ценностную природу культуры и человеческой цивилизации в ее доцифровом виде. Эта задача безмерно увлекает новых пассионариев, подобных экипажам кораблей колумбовых открытий Америки, да так, что они не хотят задумываться о последствиях тех футуристических процессов, какие они выстраивают для современного человека и его культуры.

Для традиционного культуролога и философа очевидно, что человек не готов морально, нравственно и ментально – ко столь фундаментальным переменам в их жизни. Самые робкие и слабые прикидки того, что может произойти с человеком в обозримом будущем, вот они – симбиоз человека и искусственного интеллекта, продление жизни на основе замены многих частей его организма, управление геномом человека с тем, чтобы отменить болезни и процессы старения, проникновение все в большие тайны мира, какие влекут за собой еще более удивительные открытия и возможности для человека. Все это (и многое другое, о чем можно почитать у многочисленных фантастов) на фоне и на материале теперешнего индивида, с его фобиями, агрессивностью, нетерпимостью, склонностью (у значительной части населения) к насилию сочетается с асоциальным, преступным поведением человека, с чудовищными его отклонениями в сфере сексуальности, какие все больше и больше провоцируют к развитию современные критерии гедонизма; человека, живущего в бесконечном процессе потребления и бессмысленного проживания своего бытия как череды снашиваемых платьев, костюмов, обуви, поглощенных курортов, эмоций, поставленных на поток все того же безумного и бесконечного потребления.

Представить, что т а к о й человек может стать равным Богу в отношении к жизни в ее радикальном преобразовании на базе «цифры» и искусственного интеллекта, исходя при этом из безусловных правил добра, милосердия, сочувствия, братства – невозможно. Слишком много, избыточно много примеров обратного свойства. Кто, каким образом создаст «новое Евангелие» для управления человеческими страстями и упованиями в этой наступающей цивилизации (хотя мы договорились, что сами понятия культуры и цивилизации пошли в современном словаре по разряду обсценной лексики), Бог весть? Но судя по тому, с какой непродуманной интенсивностью адептами нового информационного мира количественно увеличивается объем гигабайтов, какие управляют человеческими желаниями, потребностями при одном только прикосновении к клавишам компьютера или при включении смартфона; зная, что жизнь человека за последние почти десять лет уже вся записана в видео– и аудио-файлах и хранится в бесконечных по объему безднах больших данных, и всего лишь желание кого-либо достать их оттуда и рассмотреть нашу частную жизнь безо всяких ограничений и прикрас, убивает нашу приватность, – исходя из всего этого, надежд на возвращение к ценностям прошлой жизни практически не осталось.

Нет, внешне человек не умер, но разрушена и мертва оболочка его «самости», субъективности и независимости того, что привычке мы называем нашей личностью и индивидуальностью. Мы больше не принадлежим сами себе – за нас решают, на наш хоть какой, но выбор, влияют сложной системой мотиваций и предлагаемой рекламы, мы открыты миру подчас в самом бессовестном и обнаженном виде, и в этом смысле – человек мертв.

Одно, может быть, и утешает в некоем онтологическом смысле, что непокоренная все же природа не сможет долго терпеть такого рода измывательство человека над абсолютными законами жизни, какие так и не познаны нами, даже при участии самых мощных вычислительных комплексов, – и зашлет на человечество, как на какую-нибудь колонию муравьев или грибов, страшную болезнь, с которой справиться человек никак не сможет, так как «цифра» все же не всесильна, и управлять жизнью, «округлив и подсчитав» ее через бесконечное количество гигабайтов, все же невозможно.

* * *

По большому счету культуру сменяет цивилизация, которая утилизирует результаты и достижения культуры, переводит их в обыденность восприятия текущей жизни и приспосабливает для каждодневного существования. Чем выше уровень (технологический) цивилизации, тем хуже ситуация для культуры, которая вырастает как ответ на вопросы, на какие еще и нет ответов, когда человек испытывает внутренний кризис, потеряв опоры и не зная, к какому берегу в духовном плане ему пристать. Это всегда время разлома и смещения масштабов осознания действительности – время появления культуры в своем новом обличье, или же поисков своего нового стиля («парадигмы эпохи») для получения ответов на возникающие перед человеком проблемы. Цивилизация в дальнейшем начинает пользоваться открытиями в культуре и приспосабливать их для своих нужд.

Культура и цивилизация вовсе не «близнецы-братья», они больше похожи на «больное» и «здоровое» дитя человечества, только с тем исключением, что от «больного» ребенка (культуры) мир получает значительно больше позитивного и углубленного в плане собственного духовного возрастания и определения собственных перспектив, в то время как «здоровый» ребенок человечества (цивилизация), занимаясь как бы совершенствованием и улучшением комфорта существования всех и вся, постоянно устраивает всякого рода неожиданности в виде столкновения отдельных государств, переходящих в непрестанные войны, в разрушение достигнутого в прежнее время при помощи той же культуры.

Наука, философия, вопросы веры, основные эмоции, вся ментальность человека, духовная составляющая жизни человека, мечты, потребность изменить жизнь общества и человека к лучшему – все это и другое, что даже трудно перечислить, напрямую связано именно с к у л ь т у р о й, а не с цивилизацией. С цивилизацией мы ассоциируем и совмещаем индивидуализм на грани эгоизма, комфорт бытового существования, постоянное улучшение жизни в плане изобретательства всякого рода приспособлений и т. д. – как бы там ни было: культура отвечает за внутреннее в человеке, цивилизация – это отражение внешних потребностей человека.

Культура никогда не сможет стать глобальной, как к этому стремятся цивилизации, доминирующие на мировой площадке последние столетия – западная (филиал ее – североамериканская), русская, японская, китайская. У каждой из них свой пик торжества и господства пришелся на прошедшие эпохи, у других – на подходе, у третьих – в глубокой потенциальности. Но мы сейчас не об этом – циклах развития и конфликте цивилизаций, но об их изначальном стремлении к тотальному доминированию. Для этого она и порождает из себя эрзац-культуру, массовую, поп-культуру и тому подобное, через которую она доносит до субъекта своей цивилизации, до индивида нужные ей идеи, формирует идеалы и ценности.

Истинная же культура во всех своих формах и проявлениях – от примитивной культуры первобытного общества до сложных феноменов эпохи Возрождения, Модерна устремлена на выработку и сохранение уникальности и неповторимости создаваемого ими произведения искусства, архитектурных творений, на выработку определенного стиля эпохи («большого стиля»), создания новых смыслов и новых эстетических форм выражения действительности во всех ее проявлениях – от внутренней жизни человека до передачи вечной красоты природы. Эта выделяемая функциональная онтологичность культуры не может по определению быть универсальной и единой для всех и всегда: она неизбежно несет в себе почву и контекст ее осуществления – этническую психологию, национальную ментальность, своеобразие эпистемологической системы используемого языка (в случае с литературой и другими словесными артефактами). Короче говоря, культура не может не нести в себе оттенка национального или регионального своеобразия, проявляемого вне субъективных желаний самого автора: она интенционально, по самим исходным принципам подхода и оформлению тех или иных явлений культуры – от произведений искусства вообще и литературы в частности до парковой культуры и гастрономических культурных изысков живет в самом теле культуры, не говоря уж о ее духе.

В устремленности уверенной в себе цивилизации к некой глобальности таится и зерно ее будущего регресса и возможного разрушения, как правило, с тяжелыми историческими последствиями, и не только для нее самой, но и для ее соседей, а в некоторых отдельных случаях для всего мира. Пример и самый очевидный – разрушение советской цивилизации, какое нарушило общемировой баланс и заставило нестись колесницу общемировой цивилизации в не совсем понятном направлении. И вопрос заключается даже не в том, насколько обоснованным была эта «гибель», видоизменение «проекта», главным было другое – отказ мира от тех принципов, на которых он, этот проект, развивался. (Добавим в скобках, что не все отказались от этой модели – Китай, а также Индия, многие наработки СССР сохранили у себя и развили дальше, что и предопределяет их возможное будущее доминирование в глобальном смысле).

С «советским проектом» ушли из состава не только цивилизационного набора, но общекультурного набора (по крайней мере, отодвинулись на второй и третий планы) смыслы, какие были не просто важны для укрепления принципов гуманизма, справедливости, свободы, равного доступа людей к благам цивилизации, первоклассному образованию и пр., но и отказ от некой универсальной идеи совершенствования и прогресса человечества в целом.

Да, советский проект был неровен в своем развитии – от достигнутых высот в просвещении и покорении космоса, от распространения подлинной культуры среди самых широких слоев населения, что стало единственным и уникальным примером во всей мировой истории: ни одна цивилизации до этого не ставила и не реализовала такой задачи, а СССР это удалось, – до репрессивных форм отношения государства к своему населению, неуважения личной свободы и персонализма как такового, до сдачи советской элитой уже завоеванных позиций во имя стандартов и целей другой, враждебной цивилизации – комфорта и продвинутого потребления.

Сегодняшние перспективы еще более печальны. В то время, пока Россия собирается с силами и пытается выработать ясную и отчетливую программу цивилизационного развития, надеясь на известную стабильность на мировой арене, начинается процесс эрозии и идеологического демонтажа доминирующей страны западной цивилизации в лице США. Последствия этого могут быть катастрофическими для всего человечества, так как либеральная модель экономического и культурного развития остального мира, выстроенная, с большим или меньшим отличием, но по лекалам и образцам Америки, угасая и не предлагая ничего взамен, может загнать человечество в цивилизационный тупик, из которого, как известно, есть только один выход, и он называется – мировая война, которая «через колено», через силу приведет к тотальному обновлению материальной и духовной сторон общемирового сообщества, попавшего сегодня в экономический, социальный, расовый, культурный и ментальный кризисы одновременно.

Разные государства и народы, понимая эти угрозы, стараются их избегнуть, отгораживаясь или отказываясь следовать позднекапитилистическим моделям и трендам и полагаясь на действующую пока в качестве основной старую либеральную модель западной цивилизации (конечно, не все страны, и не с одинаковой интенсивностью). Поэтому мало-помалу возникает ситуация, по какой в тотальности и всеобщности уже не видится выход из назревших проблем, а спасение определяется через автаркию, закрытие границ, игнорирование общих проектов, погружение в свою национальную специфику. Усиление такого национального индивидуализма уже получило название у историков и политологов как явление «пуантилизма», что достаточно образно передает сосредоточенность отдельных стран и культур на самих себе в пределах своего пространства, без выхода в общемировое (западное) пространство, что сегодня выглядит не перспективным и просто опасным.

С точки зрения общемировой цивилизации это говорит только об одном – цивилизационная модель западного толка изживает себя. Вопрос, будет ли успешной в глобальном смысле та модель, какую может предложить Китай? Насколько она может быть приемлема не только для стран азиатско-тихоокеанского региона, но и для Европы, стран Южной Америки и Африки? Скорее всего, для этих культурных регионов она не будет приемлемой, так как культурные и ментальные составляющие китайской модели слишком разнятся с европейскими (латиноамериканскими и африканскими также) архетипами и концептами. Подведение, хотя бы и промежуточных, итогов по фиксации сегодняшнего состояния цивилизации западного типа не представляется возможным, слишком много факторов являются неопределенными с точки зрения их реального развертывания в реальной практике современного человечества.

Что же Россия? Что она может предложить общемировой цивилизации»?

[220–232]

6. Русская культура

Феномен времени и концентрация памяти в русской и западной культурах. Индивидуальная идентичность против коллективной. Онтология культуры и феноменология цивилизации: право первенства и аксиологические последствия. Понятие смысла в русской культуре по сравнению с западной: современные аспекты.

Интерпретация основных символов и экзистенциалов цивилизации становится делом той или иной национальной культуры, и не в последнюю очередь она увязывается с возможностями ее эпистемологических структур. Скажем, невозможно простыми логическими процедурами, уместными для анализа западноевропейской культуры, описывать явления русской цивилизации. Мы всегда должны учитывать особенности «русской эпистемологии», которая, как мы знаем, существенно корректирует привычные механизмы порождения смыслов и универсальных понятий, какие складываются в западноевропейском «логосе».

Но описание и систематизация этих символов (у определенных исследователей в русской науке это получает название констант) составляет значительную часть философской, культурологической и ментальной традиции. Чаще всего это происходит достаточно стихийно, без подведения под данную систематизацию какой-либо отвлеченной основы, как у Шпенглера, который, упирая на тотальную взаимосвязь всего и вся со временем и пространством, походя пеняет тому же Канту, который, де, не придавал особо принципиального характера ни времени, ни пространству.

Какие же символы и экзистенциалы могут быть выделены в качестве основных в русской культуре? Попробуем предварительно указать на них, подвергнув в дальнейшем этот выбор определенному обоснованию. Храм, икона, Бог, природа, родина, мать, отец, мир, мiр (община), добро, ложь, зло, вера, совесть, победа, милость, беда, свобода, подвиг, жертва, дом, тоска, грусть, веселье, терпение, дума, душа, правда, истина, воля, честь, грех, вина, судьба, царь, самозванец, странник, юродивый, дурак, святость, старец, заступник, земля, любовь, слово, жизнь, смерть, крестьянин, народ, красота, – мы специально даем эти символы (константы, концепты, экзистенциалы) в таком разбросанном виде без учета их материально-вещественных воплощений и идеальных особенностей. Их систематизацию и известного рода иерархию мы определили в другой главе книги, где описан феномен русской цивилизации.

[144–145]

Красота уже не спасет современный мир несовершенств и трагических противоречий, Бог уже не будет стоять за созданиями мира искусства, и он умрет уже по-настоящему, не по-ницщевски. Это, собственно, тот идеал, к которому стремится мировая цивилизация (в некоем обобщенном виде, где доминирует западный образ жизни), какая в техническом совершенстве видит преодоление ограниченных (материальных) возможностей человека.

С другой стороны, и это составляет главный предмет анализа в разделе, посвященном особенностям культуры и цивилизации России, не очень понятно, как воздействуют на человека и на всю очеловеченную природу те тонкие «энергии» и «духовные поля», о которых пророчески говорил еще Достоевский, а по большому счету уже и Пушкин, и что воплотилось в теории Н. Федорова, всех русских «космистов» – В. Вернадского, А. Чижевского, о. П. Флоренского. Но то, что эти начала (русские) противостоят прагматизму современного мира, очевидно.

Россия, выстраивая свою культуру на основаниях, во многом не отвечающих западному дискурсу и его «фаустианскому» духу, а примечающая жизнь человека в мельчайших проявлениях его душевных движений, интуитивного прозрения и понимания того, что «прежде логики» всегда на центральном месте в жизни обнаруживается какая-то иная сущность, вроде тех констант, что были отмечены нами выше. Неясная, многосмысловая, тонко настроенная, избегающая прямой логики и картезианского суждения по выбору между «да» и «нет», но обнаруживающая себя в образе, характере художественного мышления, каких-то мистических видений и откровений, – логика русской культуры обнаруживала смыслы и содержания как бы другой жизни, не той, какую описывала западная культура. Автор прекрасно понимает, что в такого рода суждении он «спрямляет» многие углы и подчас вступает в противоречие с теми основаниями западной культуры, какая была в прошлом и какая послужила, в том числе, и базой для развития русской культуры. Но это делается осознанно, для «обнажения» онтологического «первенства» русской культуры на некоторых направлениях развития культуры вообще.

Важно заметить, что понятие «западной культуры» появляется в данном контексте не как синоним плохого и отрицательного, но как констатация того, что данная устоявшаяся система воззрений и способов рассмотрения жизни выступает в качестве известного оппонирования тому, что образовалось в русской культуре. Западная культура, вырастая в рамках наследства именно что римской цивилизации (культуры), не могла развиваться по пути, по какому, скажем, развивалась параллельно ей исламская цивилизация (во всех ее отдельных актуализациях, хотя и будучи заметно моложе христианской цивилизации) – ею был обозначен путь рационального, прозрачного в логическом смысле развития человека и конгруэнтного ему социума. Декарт и Монтень, Руссо и Дидро, Вольтер и де Сад не появились случайно, как и вся эпоха Просвещения. Точно также ранее расцвела эпоха Возрождения, так как и она опиралась на матрицу, заданную Римом и грандиозной парадигмой римской культуры, внутри которой «окуклилась» древнегреческая цивилизация.

Поэтому сегодняшние наши инвективы в сторону постмодернизма, завиральности идей всякого рода бесконечных лингвофилософских, социокультурных, психоаналитически ориентированных концепций, идущих с «западного» берега, не должны ни смущать, ни отвлекать внимание от более существенных вопросов нашего собственного развития.

Существенен вопрос о том, кто это «мы» и «наше»? Разумеется, и это правило для любого культурологического диалога, без обозначенных позиций, как правило, достаточно противоположного содержания, контакта не случится, интеллектуальное напряжение не возникнет. В этом плане еще раз повторим, что автор этой книги говорит как бы от имени русской культуры (цивилизации), – естественно, в тех скромных рамках понимания всей ситуации, какая ему доступна.

Что же описывала русская культура, чем она занималась? Прежде всего, она описывала совершенно другую реальность, нежели ее западноевропейская сестра. На этом различии стоит остановиться поподробнее. Та реальность, какую старалась воссоздать западная мысль (в период раннего Средневековья), многократно преломлялась и подвергалась рефлексии через многочисленные зеркала схоластического дискурса, имевшего прямые отношения с религиозными догмами, обоснование или отрицание которых выглядели как своеобразная обкатка способов суждений в принципе (на базе правил аристотелевской логики). С первыми ростками светского мышления, реализовывавшего себя в том числе в пространстве первых европейских университетов, появление независимо мыслящих людей, которые читали в учебных заведениях не только труды отцов церкви, но и списки трудов Аристотеля, Плотина, Платона, Прокла, произошло расширение когнитивных возможностей сознания индивида. Схоластика никуда не ушла из культуры в своей наработке логических структур, просто она получила новый предмет мысли, и все вместе взятое стало представлять собой гносеологический круг европейского человека периода пред-возрождения.

Русская мысль была всего этого лишена. Мало того, что она была лишена всяких признаков светскости, она с самого начала ушла в глубину совершенно не очевидных, для западной культуры, сущностей. Но если задаться вопросом, кто и как способен отвечать на вызовы сегодняшнего дня, то возникает ощущение, что именно Россия и готова ответить, разобраться с головоломками текущих загадок мировой цивилизации. В случае, конечно, если она будет управляться в соответствии с ее культурным кодом, особенностями менталитета русского человека и верными представлениями о парадигме его развития в некотором глобальном смысле.

Просто стремление к «золотому тельцу», призывы – «обогащайтесь» в России совершенно не будут работать. Увлечь за собой основную массу населения России подобными лозунгами «не прокатит»: русскому человеку нужны сверх-задачи, нечто невыполнимое, имеющее смысл не только для него лично, но для значительно большего числа людей. Победа в мировой войне вопреки всем прогнозам и реальному положению вещей, прорыв в космос, создание какого-нибудь несусветного оружия только из одной любви к решению парадокса – это задачи, какие любит решать Россия и русский человек. Но всему этому должно быть объяснение универсального рода, некая основа и базис.

[149–152]

6.1. О соборности в русской культуре применительно к пониманию истории

«Западоцентризм» Шпенглера, Тойнби, Хантингтона и других серьезных мыслителей более чем очевиден. Сосредоточенность западной культуры вокруг концепта человека вполне объяснима, исходя из конкретной истории развития европейской цивилизации, какая двигалась и развивалась во многом за счет усилий индивидно сформировавшегося и определенного в своих действиях человека. Мы немало писали об этом. Но в русской традиции мы обнаруживаем принципиально иное соотношение индивидуального и общего начал. Для взора западной культуры такого рода превалирование общественно-коллективных настроений в русской истории и русской культуре кажется анахронизмом, так как ей, пережившей периоды и Возрождения, и религиозной Реформации столь уплотненное соединение отдельного «Я» и более общих структур – от деревенской общины до государства в целом кажется сущей архаикой.

И уж совсем непонятно для западной культуры слово «соборность», то содержание, какое оно в себя включает. Оно очень похоже на категорию «катарсиса» в античной культуре, которое имеет многочисленные (около двух тысяч) интерпретации в европейской и мировой культуре, но исследователи так и не пришли к общепринятому толкованию этого понятия. Уникальность концепта (позволю себе «осовременить» этот термин) «катарсис» связано с эндемичностью культурных образований античной культуры, какие включают в себя не только объемы каких-либо логически описываемых определений тех или иных явлений действительности (в самом широком смысле, включающем в себя и мир искусства), но и сложный набор сопутствующих эмоциональных, общественно-культурных, психологических, совершенно особых представлений о феноменах реальности (в нашем случае – связанных с миром искусства, античной драмой). Это в итоге привело к тому, что данное выражение – слово – стало гораздо «большим», чем понятие, некое определение.

Оно «выросло» в сложно организованный комплекс целого ряда определившихся отношений антропологического плана (человека) к наиболее существенным явлениям реальности, какие влияют на состояние людей и общества самым принципиальным образом.

Это одновременно – и конкретный термин, применимый к характеристике античной трагедии, и воссоздание в формах искусства состояния, какое переживает человек (древний грек, свободный и культурно подготовленный субъект) в амфитеатре театра, в котором собрались в с е жители полиса (города-государства), от чего переживание носит всеобщий характер, хотя оно совершается в душах и головах каждого по отдельности. Этот захват в с е х во всеобщей интеллектуально-эмоциональной реакции и дает тот удивительный эффект соединенности всех со всеми в высоком чувстве «сострадания и страха», которое снимает частные состояния души и возводит это чувство на высшей уровень. Тем самым эта категория как бы эстетики универсализуется до степени предельной обобщенности и становится частью психотипа, ментальности представителя данной культуры, которая стремится к достижению подобного эффекта во всех случаях встречи человека с подлинным искусством. Но это – и явление общественной психологии, феноменологической практики, эстетической нормы, субъективного потрясения, превращающихся в своем единстве в некий слепок порожденной (то есть состоявшейся, реально существующей и оказывающей воздействие на социум) культуры, в который человек выражается полностью, безо всякого остатка и без всяких зазоров с действительностью.

Можно сказать, что во многом выше описанный нами эффект катарсиса напоминает и то, что мы обозначаем понятием соборности, правда, несколько в ином историческом контексте и содержании. Как заметил внимательный читатель, мы неоднократно показывали ту неявную, но от этого не менее убедительную связь русской культуры (особенно в периоде ее становления на древнейшем этапе) с древнегреческой. Эта связь осуществлялась прежде всего через использование кириллического алфавита, созданного во многом на базе древнегреческого, и принятие восточного христианства православного рода, какие несли в себе значительное число связей со своим культурным предшественником. Конечно, и мы не раз это подчеркивали, что взаимоотношения такого рода лучше и убедительнее всего исследуются и замечаются на уровне обобщенно-философского отношения к существу самых глубинных эпистемологических и аксиологических проблем, лучше и глубже всего описанных философами и … поэтами, Мандельштамом, к примеру.

Это понятие – соборность – не имеющая никакого аналога в других языках и культурах (если уж не брать во внимание что-то притянутое за уши из немецкой философии), явление исключительно русское. Оно одновременно связано со многими ценностями, какие присущи русской культуре и русскому человеку как таковому. Это чувство, подобно античному катарсису, не требует специального интеллектуального усилия для своего постижения. Оно как бы разлито в душе каждого русского человека то с большей, то с меньшей эмоциональной определенностью. Это не просто коллектив, община, собрание людей – это понятие много шире каждого из этих терминов. Оно включает в себя религиозный, этнический, культурно-психологический, насыщенно-эмоциональный компонент – это свободное духовное единение людей и м е н н о этого этнического корня, этой веры, этих культурных стереотипов, норм морали и поведения. Оно содержит в себе чувство любви и единения, оно глубоко и истинно религиозно чуть ли не в духе раннего христианства, когда каждый единомышленник по вере воспринимался именно как б р а т. Так понимаемая соборность вместе с тем не имеет своего отчетливо выделенного содержания с видимыми границами. Напротив, мы убеждаемся, что с каждым этапом развития и русской культуры и русского человека, с каждым пережитыми ими этапами исторического опыта, как правило, в русской традиции – жесткого и драматичного, это «понятие-чувство-представление» меняет свои очертания, что-то к нему добавляется, делает более насыщенным и определенным.

Из античного катарсиса оно взяло то, что всего ему ближе – сострадание и добавило к нему – любовь. Таким образом, русская соборность – это «сострадание и любовь», какие объединяют в с е х без исключения русских людей и скрепляют национально-культурное единство этноса на каком-то непостижимо высоком уровне духовного понимания действительности.

Здесь же возникает и еще одно важнейшее добавление к соборности в русском духе. Реальность, действительность – эти, почти философские, определения не имеют к русской соборности никакого отношения, да и мы их употребляем просто по традиции, не акцентируя на этом особого внимания. Вместо реальности – в сознании русского человека, наряду с соборностью, живет представление о мире, какое вмещает в себя и реальность, и соединенность людей во всех видах – от деревни до страны в целом, и отсутствие вражды, то есть войны, и представление о космосе, Вселенной. И когда русский человек говорит – мир души – он в силу своей высокой духовной традиции, какая давным-давно угнездилась в языке, его эпистемологических структурах, включает в себя сразу весь этот набор – соединенность людей, понимание мира как добра, мира как любви, мира как отсутствия войны и смерти.

Все эти коннотации (прошу прощения у читателя за нарушенную стилистическую однородность) естественным образом присутствуют в языковой стихии русского человека и натуральным образом порождают особый тип философствования, какой присущ именно русским людям и какой нашел блистательное выражение в русской культуре, особенно в великой русской литературе.

Катарсис в античной культуре (по крайней мере, так, как его излагает Аристотель) имел в том числе утилитарный характер. Он был не только отвлеченным чувством переживания и страха античного зрителя (а не надо забывать, что античные трагедии разыгравались в амфитеатрах для в с е х жителей полиса и имели прикладной, воспитательный характер), но и процессом «очищения» посредством «сострадания и страха» от чувств неизбывной трагической участи героев античной драмы, какие попадали в безвыходные ситуации, из которых не было иного выхода, кроме смерти («Царь Эдип» Эсхила, «Антигона» Софокла и другая древнегреческая классика). Узнав, как беспощадна судьба и как печален рок человека, который нарушает чью-то высшую волю (богов), древнегреческий зритель как бы избегал подобного поворота событий в собственной жизни, он «забегал» подобным событиям наперед.

Известного рода отзвук того, что мы называем ключевым понятием «внутренней формы» русской культуры – соборности, наличествовал в присутствии на площадке античной драмы – «хора», обобщенного гласа и богов, и самой судьбы, и, в том числе, народного (можно сказать) мнения. Та связь между античностью и глубинными основаниями русской культуры лежит именно в этой плоскости – превалирования общего, коллективистского, внесубъектного отношения к бытию, где и герой (царь), и тем более отдельный, обыкновенный человек, оказываются беззащитными перед самой судьбой (жизнью) и мгновенно лишаются всей своей высокой субъектности в тех или иных неизбежных поворотах своей жизненной истории. Это развенчание «вышнего», предельно индивидуализированного в античной культуре начала (человека) связано с близостью ее, этой культуры, с очень древними, мифологическими представлениями о том, что такое трагедия (в том числе и отдельного человека), что такое комедия, каков их баланс в самой жизни, и стоит ли в этом отношении рассчитывать на индивидуальность человека (все равно кого – героя ли, царя ли), если все они в одинаковой степени подвержены непреодолимой силе текущего хода событий, в которых и сами боги подчиняются этим законам.

Вот это – не отрицание, не отторжение индивидуального начала, но помещение его на соответствующее место – странным образом, преодолев множественные культурные преграды и адаптации, – угнездилось в русской ментальности и культуре и стало одной из основ русской цивилизации. Причем той основой, какая запрятана так глубоко и столь она обширна по своим связям с другими культурными и психологическими представлениями и эмоциями русского человека (а, соответственно, и с его поведением), что она почти не подвержена влиянию и ценностям мира постмодерна, несмотря на все его усилия в этом отношении.

[276–279]

7. Россия и Запад

Русские и западные мыслители о мировой и русской цивилизации. Метафизика любви и ненависти. Феномен вражды и онтологические противоречия между Западом и Россией. Фаустианский и аполлонический человек в западной и русской культуре и истории.

Литература на Западе о Руси (России), особенно в период Средних веков и Нового времени носит не такой уж обширный характер[28]. Затрудненный характер путешествий на Русь, полный опасности и всяческих угроз, не мог превысить ни интерес к доходам от торговли с нею, ни – а это главное – отсутствие устойчивого интереса европейских государств к развитию отношений с «русской стороной».

Неудавшиеся попытки придать христианству на Руси западный характер, дальнейшее, совершенно отчетливое понимание, что именно она может служить естественным «щитом» (вспомним эти слова А. Пушкина) на пути монголов в сторону Европы, устроение своих собственных дел, ярко проявившееся в направленности экспансионистских усилий по другим направлениям – в сторону Северной и Южной Америки, в Индию, а далее в Азию (чудесный для Запада период великих географических открытий) и, соответственно, появление целых колониальных империй, сложившихся достаточно быстро и приносивших исключительный доход, – совсем не требовали от европейских «конкистадоров» (в широком понимании этого слова) походов на Восток, в сторону Руси, тем паче, что объективной исторической потребности в этом тогда не было.

Самое большое усилие, предпринятое Европой (Польшей и Литвой) в конце шестнадцатого и начале семнадцатого веков, успехом не завершилось, и Европа откатилась назад, оставив Русь один на один с ее собственными, казалось, непреодолимыми проблемами. Претензии северных стран в лице Швеции и постоянные конфликты на Юге, какие, заметим, геополитически не исчезли для России и сегодня, в то время не носили принципиально важного характера для развития России с точки зрения продуманного и стратегического вмешательства Европы. Она была занята своими собственными делами и обращала внимание на Русь (Россию) по остаточному принципу.

Поэтому интерес ее к России носил эпизодический характер, не имел какого-то системного и согласованного подхода. Но негативность как общее описание Руси как страны не-европейцев, варваров, иного христианства, в принципе, страны людей, непонятных по духу своего существования, по особенностям культуры, присутствовало практически во всех сочинениях того времени, о которых мы упомянем чуть ниже.

По существу не было никакой общей площадки для взаимодействия Россия и Европы за исключения двух факторов – христианство (даже при различиях в вероучении) и борьба со Степью, какая все же подползала и к территории «настоящей» Европы. В силу отсутствия основательной платформы Европа откладывала на «потом» освоение данной территории, что стало отчетливо выявляться в противодействии усилиям России по выходу к Балтийскому морю, то есть к непосредственному соприкосновению с Европой в начале XVIII века. Карл XII был «первой ласточкой», и Петр приложил немало усилий, чтобы справиться с этой задачей, а в дальнейшем процесс пошел в достаточно ускоренном режиме – разнообразные войны и нашествия на Россию со стороны континентальной Европы – от Наполеона до событий первой и второй мировых войн.

Причем стоит заметить, что какого-либо будущего Полибия или Тацита будут совершенно не интересовать идеологические различия между демократической Европой и коммунистической, к примеру, Россией в XX веке, он будет ясно видеть исторические волны, накатывающиеся на Россию с Запада, и у него не будет другого варианта, кроме интерпретации их, как проявление безусловно экспансионистской, в геополитическом смысле, воли западной цивилизации.

Адам Олеарий «Описание путешествия в Московию» (1662), капитан Джон Перри «Положение в России», описывающее его службу у Петра I, Уильм Кокс, «Путешествие в Польшу, Россию, Швецию и Данию», Эдуард Кларк, Аугустус Боцци Гранвилл, Генри Лансделл и другие, оставили свои записки, воспоминания, какие можно охарактеризовать одним словом – негативный взгляд на Россию, ее политическое устройство, нравы, обычаи, характер русских и нечто подобное. Однако, мы остановимся в большей мере на сочинениях последних двух столетий, в которых актуализация проблемы Россия и Запад видна особенно отчетливо. Опять-таки оговорим, что автор не предполагает дать последовательный и исторически-последовательный очерк взглядов как отечественных, так и западных исследователей. Мы будем останавливаться на ключевых, с нашей точки зрения, авторах и их концепциях, отдельных подходах, исходя из собственных интересов – как они объясняют процессы формирования, развития, существенные стороны русской цивилизации, а также соотношение культуры и собственно цивилизации в становлении уникального русского цивилизационного мира. И все это на фоне самой большой онтологической проблемы современного мира – соотношение Запада и России, исторический и философский спор о том, чей цивилизационный проект является более универсальным, необходимым для всего человечества, какие перспективы в них открываются для человека.

[78–80]

Однако, забегая хронологически несколько вперед, нельзя не сказать именно в этом месте об определенной интеллектуальной загадке поведения ряда (немногочисленного, правда) исследователей истории России, состоящей в том, что единственно истинный путь развития страны они видят в безусловном ее следованию по европейскому образцу. Нас занимает сама позиция, широко распространившаяся в рубежную эпоху на сломе двадцатого и двадцать первого веков, эпохи, приведшей Россию к катастрофе, почище любой другой, какие ей доводилось ранее переживать. Причем включая самые страшные – от Смутного времени до военных месяцев 1941–1942 годов, когда на карту было поставлено выживание самого государства и его населения. Этих исследователей питает некая теоретическая наивность и вера в порождение слова истины и исторической справедливости исключительно на маленьком пятачке европейской идентичности. Той самой идентичности, какая уже в наше время размывается с неимоверной быстротой, да так, что только отталкивание (в известной степени самоизоляция) от нее отдельных членов общеевропейского дома и может оказаться залогом возможного спасения народов Европы, не успевших еще погрязнуть во всем этом комплоте идеальных мечтаний, утопических построений европейской (западной) цивилизации. Все это, в обрамлении исторической иронии, сопровождается в XX веке самыми невероятными экспериментами над человеческой природой в виде устраиваемых мировых войн, холокоста, геноцида разного рода. Теперь остатки идентичности добиваются западной цивилизацией (или тем, что под этим понятием скрывается) опытами над телом культуры Европы под видом гендерного равноправия, мультикультурализма, трансгуманизма, новой сексуальности, всего этого безумия борьбы почти античеловеческого поведения с истинно человеческим, понимаемым как архаика или же как отрыжка советского проекта.

И все это происходит на фоне демографического дисбаланса коренных народов западного мира, который привел к тому, что целый ряд крупных городов и целых регионов в Европе можно рассматривать как включенные в основной материк континента архипелаги жителей стран Ближнего Востока, Северной Африки, в каких невозможно услышать немецкую, французскую, итальянскую, голландскую речь, а возвышающиеся каланчи минаретов ясно говорят, кто на данной территории господствует. При этом дискуссия на данный счет с либеральным интеллектуалом, представителем западной культуры в принципе невозможна: он увидит в ней признаки расизма, а то и фашизма, и любой, научно аргументированный разговор с цифрами, графиками всего, что только можно показать – от количества межэтнических столкновений, какие происходят по инициативе приехавших мигрантов, до все увеличивающихся их анклавов в крупнейших городах Европы, где отсутствуют столь любимые западной цивилизацией закон и порядок, – диалог прекращается, еще не начавшись.

[111–112]

Отрицать самобытность или крайнюю мировую важность состоявшейся цивилизации России невозможно всего лишь обращаясь к одному историческому факту, что вот уже последние, по крайней мере, 400 лет Европа, скрепя зубы, только и делает, что желает «сковырнуть» эту страну с европейского континента или же приручить ее путем завоевания и дальнейшего расчленения на удобные для управления части. Никогда и в никакой исторический период (за исключением мировых войн XX столетия), в которых Запад все равно имел в виду скрытую «сверхзадачу» по ослаблению России, он не считал ее частью Европы, читай – культурного и цивилизованного мира.

Нам же ряд исследователей (см., например, работы А. Янова) предлагает такого рода историческую парадигму считать исключительно виной самой России, какая, видите ли, никак не хотела становиться частью то Польши, то Германии, то принадлежать к империи англосаксов. Это тот самый эпистемологический парадокс, когда субъект (в самом широком смысле) западной ойкумены исходит из торжества своей картины мира, своей системы ценностей, из своего понимания смысла существования человека и содержания жизни в формах культуры и цивилизации. Если именно это и является «бременем белого человека» – наложить свою систему ценностей на весь иной мир, то тогда горе ему, ибо совершенно очевидным образом эти культура и цивилизация белого человека не смогли создать приемлемой для всех картины мира, ее ценности рассыпались на мелкие осколки постмодернистской, постхристианской эпохи, а сам человек стал выглядеть как придаток к машинам (компьютерам) и предлагаемые моральные критерии расчеловечивания современного индивида выглядят как издевательство над тысячелетиями борьбы культуры за подлинного человека.

К такому финалу Россия должна плыть вместе с Европой? Она начала этот дрейф в конце XX века, и мы видим, к каким последствиями это привело[29]. Так что ложность тезиса Янова и его последователей не выдерживает никакой критики с точки зрения реальной, а не вымышленной истории. Это форма приспособления «новой элиты» к миру, в котором комфорт и право на нормальное существование будет принадлежать ограниченному количеству субъектов.

Слом парадигмы того, что мы весьма приблизительно называем «советской цивилизацией», еще до конца не осмыслен ни в России, ни на Западе. Продолжающиеся разговоры и с одной, и с другой стороны ведутся в терминологии незавершившейся конфронтации по лекалам холодной войны. И там и там еще не прояснился смысл некой общемировой тотальности и единства всего человечества перед вызовами уже не узко социального или культурно-цивилизационного толка, но экологического и, как теперь становится особенно ясно, био-эпидемеологического плана. Вопрос встает о существовании человечества как части природы, как биологического вида.

[113–114]

В завершение нельзя не вспомнить известное высказывание Б.Гройса, что Россия (русские в целом, русская культура, русский тип мышления и пр.) – это «подсознание Запада». Нельзя отказать в остроумии данному высказыванию и известной его справедливости, но «зеркально» мы обнаруживаем, по мнению ряда исследователей, подобную ситуацию и со стороны России. Вот известный исследователь русской ментальности В. В. Колесов приводит слова философа Е. Барабанова, что «оппозиция Россия-Запад «составляет неустранимый невротический конфликт, лежащий в основе культурного самосознания» русских. По его мнению, Запад в нашем представлении амбивалентен, предстает в представлении русского человека в широком спектре эмоций, от враждебности до восхищения, – как «эротический невроз перенесения»[30]. Тоже «изящно», красиво, но – неточно. Россия вовсе не «выталкивает» из своего сознания в подсознание Запад как известного рода Другого в культурно-психологическом смысле, выступающего твоим оппонентом по всем основным онтологическим проблемам существования. Если уж говорить в терминах психоанализа, то Россия испытывает не подсознательное, но крайне жестко отрефлектированное в самых простых формулах чувство – прямое недоверие к Западу. Основанием этого недоверия выступает исторический опыт, какой беспощадно корректирует те оставшиеся ментальные формы комплиментарности, какие Россия выработала для себя по отношению к Западу в недалеком прошлом. XX век напрочь отрезвил русский менталитет, придал ему больший налет рациональности, и если хотите, исторического цинизма. Доверившись в известном смысле Западу в последний раз, совсем недавно, на рубеже веков, и отказавшись от своего собственного русского исторического проекта, хотя бы и в советском его варианте, русские получили очередную прививку не просто от «невротических состояний» зависти и подражательства по отношению к Западу, но от его, западного мира, феноменологической сути, от самого смысла его пребывания в качестве возможного друга и партнера по отношению к России на мировой площадке цивилизаций. Только оппонент, и философски, психологически, культурно, цивилизационно – Другой.

Ни одна из надежд России на Запад, ни ранее, ни сейчас, не оправдалась, а избавление от иллюзий, как правило, сопровождалось немалой кровью и отставанием в развитии.

[131–132]

Комплекс «вершинности», мессианства, перейдет через Древний Рим на весь западный мир в его развитии. Это будет долгий путь становления западной цивилизации: через темные и, по сути, варварские Средние века; через культуру, нашедшей в себе силы освоить новую идеологию в виде христианской религии, которая дала совершенно иные возможности для развития «внутреннего человека», легшего далее в основание эпохи Возрождения; через триумф субъективизма и создание на этой базе индивидуального предпринимательства, чем мы пользуемся до сих пор и т. д. и т. п. А помимо этого, открывая другие миры, их колонизируя «мечом и огнем», уничтожая «неверных», опять-таки варваров, в виде индейцев майя, индейцев Северной Америки, индусов и всякого рода жителей африканского континента, которые, уж точно, могли числиться, исходя из идеологических соображений этой (западной) культуры, всего лишь по разряду существ, чуть выше обезьян.

Все это было, и негоже Западу отказываться от этого прошлого, забывая его, выталкивая вглубь своего культурного подсознания, считая, что «белый человек» уже рассчитался с порабощенными ранее народами. Но культурная иерархичность никуда не исчезла, она перешла в формы языка, силлогистических высказываний, в отношение к конкретной жизни этих – других как бы – народов. Так или иначе, эти константы и архетипы остались пребывать в сознании, в генотипе западной культуре, привыкшей относиться к другим культурам и народам, как к варварскому социальному субстрату, какой может служить всего лишь удобрением и известного рода помощником второго и третьего рода для западного человека.

Это эпистемологическое и психологическое «бремя белого человека» (читай – западного) является безусловным фактом, лежащим в основе исторического мессианства и понимания иерархичности мирового порядка, какая до сих пор является альфой и омегой западной цивилизации.

Особенно это несправедливо по отношению к России, которая уже не раз ставила западный мир на свое место, начиная с побед Петра Великого над Швецией и Турцией, с дальнейшего развития российской империи, какая оборвала претензии Наполеона и Гитлера на мировое господство. Которая в итоге позволила произвести на своем «теле» эксперимент по устройству более справедливого общества, с попыткой изменения человеческой эгоистичной и самодовольной природы, какой мог бы и удастся, если бы русская элита была более подготовлена к управлению этими процессами. Условные «кухарки», пришедшие к управлению громадной империей, не имевшие ни образования, ни опыта, ни человеческой значительности обрушили здание новых возможностей для всего человечества. И не вопрос, в какой степени Запад способствовал разрушению СССР, я говорю о внутренних противоречиях развития, какие подорвали и в итоге уничтожили все то, что было жизненным, еще раз повторим, для всего человечества: набор новых идей и смыслов гуманистического развития человека и среды его обитания. Наконец, победа СССР (России) в войне над Гитлером еще раз показала, что с русскими лучше не связываться, когда речь идет о защите ими своих кровных интересов, о защите своей цивилизации. Правда, национально-культурные особенности русских как народа чаще всего приводили к той ситуации, что после своих великих побед, они как бы останавливаются в своем развитии, «засыпают» и забывают о своих достижениях. И уж совсем не склонны идеологически все это оформлять в глобальном аспекте. Стоит напомнить, что после победы в Великой Отечественной войне не было даже самого праздника – День Победы. Первые усилия в этом направлении были предприняты в 1965 году, и только два года спустя официально был учрежден этот праздник и открыта могила Неизвестного солдата. В то время, как подобные памятники появлялись на Западе, и сам праздник Победы (8 мая, правда) отмечался.

И не наша, скажем так, вина, что в последние годы Россия стала относиться к этому празднику с особым чувством. Это стало происходить после того, когда русские увидели, что у них отнимают победу, что в западных учебниках истории нет ни Ленинграда, ни Сталинграда, ни взятия Берлина. Историческая глубинная память русских этого перенести не могла.

[243–245]

Об истории и ее понимании в этой книге говорится немало и в разных местах. Что представляется вполне естественным, так как сам концепт истории, как черт из табакерки, выскакивает всякий раз в самых разнообразных местах и подходах, проявляется в разных мотивах нашего изложения, и не потому, что так захотелось автору или что у него закончился набор аргументов по тому или иному поводу, но в связи с тем, что материя истории вылезает всякий раз из всякого рода, казалось бы, сторонних рассуждений, так как по своей природе оно, это понятие, стремится к своему расширению и, как правило, не помещается в пределах прежних представлений.

Говоря о Западе, без анализа истории западной мысли и становления западной цивилизации никак не обойтись, рассуждая о России – тем более. Загадки русского развития невозможно объяснить простой логикой или даже логикой обыкновенной истории: всякий раз приходится открывать какую-то особую историю для объяснения России, анализируя развитие мировых цивилизаций, в том числе появившихся на Востоке. Они, скорее всего, будут определять судьбу человечества в ближайшую пару сотен лет; при анализе их развития также невозможно игнорировать их собственную предысторию и внутренние исторические импульсы, какие вынесли или выносят их на вершину мировой цивилизации. Что часто и происходит при попытке определить их своеобразие в мировой историографии, в основном опираясь на западоцентричные стереотипы.

[263–264]

7.1. Смыслы истории в понимании Запада и России

В отношениях Запада и России существует несколько уровней. Во-первых, эти отношения видоизменялись в зависимости от того, какой интерес Запад испытал по отношению к России (Древней Руси) – прозелетический, геополитический, экономический, военный или какой-нибудь другой. Как правило, западная сторона (в неком обобщенном смысле, так как в разных исторических обстоятельствах на Русь обращали внимание то Польша с Литвой, то шведы, то французы, то Англия, а начиная с XX века и Штаты) выступала в качестве субъекта той или иной инициативы, сопряженной, естественно, с определенными интересами. Россия всегда была вынуждена реагировать, действовать в историческом смысле пассивно на протяжении всей допетровской эпохи. Только начиная с «проекта» Петра, а это – во-вторых, по включению России в Европу (никто до него в русской истории вообще не ставил этот вопрос так прямо и безапелляционно) возникает само представление об исторической активности России и ее собственных интересах. Стоит, правда, заметить, что та архаическая историческая пассивность России, о которой сказано чуть выше, в общем-то, никуда и не делась во всей последующей истории России, будь то российская империя или империя в виде СССР, уменьшаясь или увеличиваясь в зависимости от конкретных исторических обстоятельств. Количество энергии субъектности России как исторического актора менялось в зависимости от разного рода перипетий, но никогда эта активность не постулировалась Россией как некая приоритетность развития и поведения, чтобы ни говорили западные политики и историки, упрекая ее в агрессивности поведения на международной арене. Этому Россия так и не обучилась у своих западных партнеров, которые не стесняясь проводили подобную активную политику, видя в этом и цель, задачу, и миссию западной цивилизации.

Если бы Россия (СССР) обладала инстинктом подобного рода, никогда бы не смогла произойти перестройка в том виде и формах, в каких она привела к разрушению государства. Как ни парадоксально, но сработал та самая, выделяемая нами историческая пассивность, какая изначальна присуща «гештальту» русской государственности и какая, собственно, была одной из важнейшей причин коллапса российской (романовской) империи просто в связи с параличом исторической субъектности.

В этом месте можно нарваться на громкий крик с припоминанием движения России и в XIX веке на Кавказ, в Среднюю Азию; геополитическое влияние Советского Союза в XX веке на Восточную Европу, но это были сиюминутные движения с точки зрения большой истории, и Россия легко оставила все эти территории безо всякой крови и не ограбив их, а подобно Римской империи в ее действиях в европейских колониях, понастроив заводов, создав науку и центры культуры, подняв азиатские народы до уровня реальной цивилизации, и более того, в момент распада СССР, она даже не поставила вопроса о возврате громадных, исконно русских территорий от северного Казахстана до Украины. Недостаток исторической субъектности России налицо, что сегодня трансформируется в трудно объяснимое желание иметь по всему периметру своих границ в лице исторических соседей исключительно союзников и друзей, независимо от конкретной недружественной политики, какую проводят по отношению к России многие государства.

Этот недостаток исторической воли всегда пагубно влиял на судьбу и провоцировал драматические повороты в развитии России. Решить этот вопрос, найти ответы на него, оставаясь в пределах позитивистского подхода – невозможно: здесь проявляется то, что можно назвать расширенной исторической ментальностью всего этноса. Существует идентичность между ментальностью отдельных представителей того или иного этноса и формирующейся на протяжении ряда исторических периодов (в которые, кстати, обязательно должны входить испытания народа на выживаемость, на сопротивление врагам, на реальные трудности, вылепляющие в итоге характер и психологические особенности и нации и отдельных ее представителей) универсальной ментальностью всего этноса.