Помоги проекту - поделись книгой:
Твардовский не просто принял повесть, что называется, всей душой, он твердо заявил цензорам: выбрасывайте из номера что хотите, но Искандера оставляем!
Наталья Иванова предполагает, что повесть Искандера совпала с сущностными требованиями Твардовского к прозе.
«В „новомирской“ прозе начала шестидесятых чрезвычайно ценилось… „против чего“ выступает тот или иной автор. Проза эта ударяла, как мы сейчас бы сказали, в „болевые точки“ общественной жизни и истории страны. Особенно высоко ценилась проза как бы совсем безыскусная, словно вышедшая из недр самой действительности. Искусство стремилось как можно ближе подойти к правде жизни, раствориться в ней. При резком повороте от лакировки литература восставала против условности, как бы отказываясь от художественности. Поворот лицом к правде часто осуществлялся через жанры вообще внебеллетристические.
„Против чего“ направлена повесть Искандера, было ясно»[56].
Ради этого — да и ради яркой талантливости повести — Твардовский был готов пойти на публикацию даже эстетически «не до конца своей» вещи. «Полностью своей» для него была повесть Бориса Можаева «Из жизни Федора Кузькина». Достаточно сравнить эти повести Можаева и Искандера, чтобы предположить, что в «Созвездии» Твардовскому могло не хватать некой определенности, жесткости сатиры. «Лихо написано!» — сказал Твардовский Искандеру при личной встрече. Что ж, не поспоришь.
Как писал Трифонов, вспоминая свой собственный рассказ и его нелегкую журнальную судьбу:
«В рассказе „Самый маленький город“ было на ортодоксальный новомирский взгляд три порока: он был написан о Болгарии, а не о родной земле (о Болгарии должны писать болгары, а иные попытки — от лукавого), в его стилистике замечалось влияние не русской классической прозы, скажем Толстого или Бунина, а, скорее, Хемингуэя, и вдобавок в нем совершенно не было „против чего“. Но я-то считал, что „против чего“ там было. Ну, может быть, так: против горечи жизни, против несправедливости судьбы, против… да бог знает против чего еще! Против смерти, что ли. Против обыкновенного житейского ужаса нигде и никогда, с чем мы примиряемся и живем.
Но всё это было чересчур обще и не нужно»[57].
Полагаем, с «Созвездием» Твардовского примирило, что писал его всё же выходец из Абхазии — и про Абхазию. А всё остальное из перечисленного Трифоновым, в общем, можно было «предъявить» и Искандеру. Тем не менее Твардовский пошел на публикацию, и в дальнейшем «Козлотура» неизменно хвалил. В интервью «Советской Абхазии» 19 октября 1966 года, уже после выхода искандеровской повести, Александр Трифонович говорил:
«Это большая радость — появление в прозе Фазиля Искандера. „Созвездие Козлотура“ приметно своей яркой талантливостью, непринужденной веселостью изложения… За простотой формы изложения присутствует большое и существенное содержание… Сила повести не только в ее сатирической сущности. Она привлекает своей лирической основой».
Любопытно, что интервью было взято у него «по месту отдыха», совсем как у ответственного лица в «Козлотуре», обмолвившегося про «интересное начинание, между прочим». Кстати, в Абхазии Твардовский бывал не раз. В газете «Республика Абхазия» утверждается, что как минимум трижды, в том числе и в горных районах — в гостях у абхазского писателя Баграта Шинкубы. Сообщается также о том, что своим сотрудникам «Александр Трифонович очень много рассказывал об абхазских нравах, которые не переставали его удивлять: „Это даже не Америка, это просто другая планета“»[58]. Звучит, надо сказать, не слишком комплиментарно и политкорректно по отношению к этим самым нравам…
Сам Искандер считал, что потомственному крестьянину Твардовскому понравился мотив критики, сатиры на умников, вмешивающихся в естественный ход сельской жизни. Очень может быть.
Известно, что Твардовский выдвигал повесть «Созвездие Козлотура» на Государственную премию (и даже дважды — в 1966 и 1968 годах). По некоторым данным, шансы получить у нее были, как были несколькими годами раньше шансы победить и у Солженицына, выдвинутого на Ленинскую премию. Случись такое, судьба автора «Матренина двора» могла бы сложиться совсем иначе; в случае Искандера, полагаем, вряд ли бы что-нибудь изменилось столь кардинально.
Отзвуки и оценки
Как ни банально звучит, скажем твердо: после выхода «Созвездия Козлотура» Фазиль Искандер проснулся знаменитым. В народ пошли цитаты — вроде «Интересное начинание, между прочим!» или «Нэнавижу!».
Да и критики сразу после выхода повести в журнале и вышедшей следом книжки писали о «Созвездии Козлотура» много и охотно. За 1966–1969 годы — более двадцати развернутых рецензий, в том числе и в толстых литературных журналах (в «Новом мире» было даже несколько публикаций о «Козлотуре»), и в «Литературной газете». Мнения были как на подбор позитивные, хотя в обзорных статьях иногда встречались и довольно кислые отзывы о творчестве Искандера.
Отрицательным в полной мере можно назвать разве что небольшой материал в «Советской Абхазии» с говорящим названием «Вопреки правде жизни» от 18 ноября 1966 года. Несообразность оценок была настолько вопиющей, что о единственном негативном отклике и сам Искандер, и его поклонники упоминали благодушно, как о курьезе. Идеологическая система опасности для себя в «Созвездии» не почувствовала.
Стали появляться переводы на языки республик, и первыми постарались эстонцы — «Созвездие» вышло в Таллине отдельным изданием даже быстрее, чем на русском. Через некоторое время пошли переводы и на европейские языки; сначала заинтересовались из соцлагеря (Польша, ГДР), потом и «капиталисты».
А что же читающая публика? Сразу же после выхода повести в «Новом мире» Искандер стал получать письма от читателей. Было их — нет, не мешки, но точно больше ста. Все — хвалебные, иногда в высшей степени. В стиле: «Новый Гоголь явился, и старого ничуть не хуже». В переписку с поклонниками Искандер вступать не стал. Как не вступал в нее никогда — просто из принципа.
О том, как восприняли «Созвездие» первые читатели, — мемуарная заметка будущего известного журналиста и писателя Андрея Яхонтова:
«Сказать, что я влюбился в „Созвездие Козлотура“ с первых же строк, — ничего не сказать. „Влюбился“ в данном случае слабое, блеклое слово. Я (да и весь класс), передавая журнал из рук в руки, смаковал каждую подковырку, каждую издевку над царящим вокруг недотепством… (Рядом уже созревали для экрана аналогичные „Тридцать три“ Данелия и Ежова и „Берегись автомобиля“ Рязанова и Брагинского). Я и до сих пор не перестаю цитировать (вслух и внутренне) сразу впечатавшиеся в сознание цитаты: „Козлотуризм — лучший отдых“ (не только когда еду в отпуск), „Интересное начинание, между прочим…“ (знакомясь с правительственными указами)»[59].
Искандер, с одной стороны, попал в цель: узнаваемы и управленческие безобразия, и частые примеры бюрократического абсурда. С другой стороны, повторим, его юмор и сатира не достигали степеней чрезмерных, не казались разрушительными основной массе аудитории, которая любила покритиковать и посмеяться, но к тотальному отрицанию властей, к диссидентской жесткой критике всё же была не готова.
Но вот с появления повести прошло пятьдесят пять лет, СССР давно рухнул — что же находят читатели в «Созвездии Козлотура» сегодня? (Сам Искандер ценил читательское мнение больше высказываний критиков.)
Приведем отзывы с одного из интернет-ресурсов[60]. Люди двадцатых годов нового тысячелетия читали «Козлотура» впервые, при этом поставили ему самые высокие баллы. Почему?
«Книга написана настоящим талантом. Честно, мне стыдно, что не прочитала ее раньше. Она смешная и добрая (высмеивающая, но без злобы). В ней много мудрых замечаний о разных людях, вещах, событиях, и отступления от основной темы так изящно вплетены в текст повести, что приятно и нескучно читать. Мне даже удивительно, что можно было так хорошо написать о глупых людских поступках, которые возводили в ранг достижений и много работали над этим всей страной…»
«Думаю, что 50 лет назад эта книга вызывала больше смех, чем печаль. Все персонажи были узнаваемы, конкретны, жили рядом. Теперь печали при чтении больше, чем смеха. Персонажи всё так же узнаваемы, так же конкретны, так же живут рядом. Но — с ума сойти! — 50 (пятьдесят!) лет, и ничего не поменялось. Отнесем это исключительно на счет классики: на то она и классическая литература, чтобы быть актуальной во все времена».
«Сейчас еще вызывает ностальгию по детской наивности и вере в светлое будущее в СССР. А может, это ностальгия по детству и юности? Особенно понравились лирические отступления при описании моря, гор и т. п. Почему-то произведения автора до этого не читала. Буду восполнять пробел».
Было сатирой — стало ностальгией по Советскому Союзу, особенно у тех, кто в СССР никогда и не жил.
Мнение сегодняшних коллег-писателей и критиков, читателей квалифицированных, как нам кажется, вполне совпадает с мнением Дмитрия Быкова, умеющего чутко улавливать и четко выражать «флюиды» интеллигентского сообщества, — и это, собственно, основное достоинство его сочинений. Быков считает, что из всего искандеровского наследия сегодня актуально именно «Созвездие Козлотура».
«Именно там оказались самые удивительные, самые точные прозрения и о советской жизни, и вообще… сам козлотур — символ советской гибридности. Мичуринской искусственной жизни. Этакая попытка вывести нового человека и новую страну — ведь козлотур и это тоже пародирует, а не только конкретное хрущевское руководство. И в этом смысле „Козлотур“ скорее трогателен и мил».[61]
Надо сказать, что переиздают повесть регулярно — начиная с первого издания (1968) по приблизительным подсчетам вышло более 40 изданий (отдельных и в сборниках). Общий тираж «Созвездия» — около миллиона экземпляров, и это при нынешнем малотиражье!
Написано огромное количество научных работ и по литературоведению, и по лингвистике. В них «Созвездие» разобрано по косточкам. Полагаем, такие работы еще будут появляться и в будущем.
Нам кажется важным утверждение современного исследователя Евгении Сечиной, что, хотя в «Созвездии Козлотура» Фазиль Искандер эксплуатирует шаблон повести, который сложился в молодежной прозе, с самого начала подчеркивая сходство своего повествователя с героями повестей А. Гладилина, А. Кузнецова и В. Аксенова (мечты героя стать профессионалом в новом для себя деле и предчувствие счастливой любви), на первом плане у Искандера оказывается не столкновение героя-идеалиста и действительности, а «раскол
Таким «универсальным законам» посвящена зрелая и поздняя проза Искандера. Первый шаг к ней был сделан именно в «Созвездии Козлотура».
Диалог авторов
ЕВГЕНИЙ ПОПОВ: Вообще-то шестидесятничество, на мой взгляд очевидца событий, закрылось не с появлением «Козлотура», а, скорее, после 1968 года, когда «танки шли по Праге» не только в стихотворении Евтушенко. Уместно вспомнить и то, что чехи со словаками собирались реализовать на своей земле вовсе не планы Даллеса или Черчилля, а тот самый «социализм с человеческим лицом», столь чаемый шестидесятниками. Альянс не состоялся. Верить после 1968-го в эту фикцию, особенно в странах так называемого социалистического лагеря, мог только идиот или приспособленец. Да и левые на Западе из «прогрессивного» лагеря немножко покачнулись от этой очередной лихости московских большевиков. Кстати, почему только московских? В подавлении Пражской весны участвовали 24 дивизии всех стран Варшавского договора, кроме Румынии. Да и руководители Чехословакии — Александр Дубчек, якобы «ревизионист», и Густав Гусак, поставленный Москвой на место проштрафившегося Дубчека и правивший страной до самой «бархатной революции» 1989 года, были верными выучениками ЦК КПСС. Воровали вместе, а теперь, получается, опять во всём виноваты одни русские!
МИХАИЛ ГУНДАРИН: Да, а я в тот год только родился…
Е. П.: А я в 1968-м окончил геологоразведочный институт и как раз в августе прибыл по распределению в Красноярск. Мы всю весну слушали в общежитии на улице Студенческой «Голос Америки», «Би-би-си», «Немецкую волну» — и не верили, что так может быть в СОВЕТСКОМ государстве, каковым была Чехословакия: отмена цензуры, свободные дискуссии, создание многопартийной системы, контроль над КГБ или как у них там эта контора называлась…
М. Г.: Правильно и делали, что не верили, судя по известному результату чехословацкой «перестройки».
Е. П.: Да и никто, я думаю, из шестидесятников не верил. Мечтали о невозможном, «московские мечтатели», но не верили.
Именно в 1968 году Фазилю опять не досталась Госпремия, на которую его уже второй раз выдвинул Твардовский. Думаю, что и это было определенным последствием Пражской весны: гайки уже тогда начали закручивать.
И вообще, 1968-й — это год, когда шансы на что-либо «с человеческим лицом» были, как казалось, потеряны навсегда. Именно тогда, я думаю, возникло диссидентство, продолжилась борьба за выезд «на историческую родину», стала укрепляться «вторая культура», Аксенов прекратил пить и начал писать свой знаменитый «подпольный» роман «Ожог», послуживший одной из причин его эмиграции.
М.Г: Об эмиграции Фазиль Искандер, мне кажется, не думал даже в самые тяжелые для себя времена. Хотя весь круг его общения «на „Аэропорте“» располагал к этому.
Е. П.: Ну да! Аксенов, Войнович, Лев Копелев… Гуру «Аэропорта» Семен Израилевич Липкин, Инна Лиснянская, Белла Ахмадулина. Впрочем, эти трое замечательных поэтов об эмиграции никогда не помышляли. Как и Фазиль. Да и Аксенов, Войнович, Копелев тоже не по своей воле уехали. Больше не могли терпеть эту «бесконечную цепь унижений».
М. Г.: А Фазиль — мог?
Е. П.: Думаю, что
М. Г.: Ну, Шукшин слишком рано умер, чтобы во всю свою силу развернуться в «антисоветскую» сторону.
Е. П.: Меня вдруг сейчас осенило: может, писатели-антисоветчики существовали лишь в воображении правителей, которые не то чтобы страной толково управлять — двум свиньям щей разлить не умели, согласно грубой русской пословице? Просто существовали, как растения. Вне цивилизации, истории, культуры, русского языка, русского менталитета, что и привело в конечном итоге к развалу прежней империи.
М. Г.: Но ведь на развалинах прежней империи возникла новая империя.
Е. П.: Положим, не возникла, а возникает. И опять беда — новые всяческие жучки пытаются ее обсесть, как мухи…
М. Г.: Что-то мы с вами в политику ударились. При чем здесь Фазиль, которого нет с нами уже пять лет?
Е. П.: При том… При том. При деле. Его присутствие в стране всё еще ощутимо.
М. Г.: Думаю, это надолго, если не навсегда.
Глава девятая
Конец шестидесятых — начало семидесятых: на пути к «Сандро»
Один из немногих
После большого успеха «Созвездия Козлотура» Фазиль Искандер твердо занимает место среди новой литературной элиты — повзрослевших шестидесятников (хотя к ним, как уже говорилось, изначально не принадлежал ни биографически, ни мировоззренчески).
Если подходить с позиции некоей советской табели о рангах, выше, элитарнее были лишь представители официоза, занимавшие места в президиумах. Им и бесчисленные переиздания, и поездки за границу, и прочие блага. Однако массовый интеллигентный читатель хотел совсем другой литературы — отнюдь не «секретарской». Умеренно — или не слишком умеренно — оппозиционная во все времена интеллигенция хотела видеть отзвук своих настроений в современной литературе. И находила этот отзвук у тридцатилетних писателей. Как будто существовал даже «теневой секретариат» уже со своей системой рангов, и место Искандера здесь было устойчиво высоким. Андеграунд как явление в те годы полностью еще не сформировался. Имена новых «литературных генералов» (в этот термин мы не вкладываем отрицательного смысла, а только констатируем факт) интеллигенция не знала. Юрий Кублановский, Саша Соколов, Евгений Харитонов, Виктор Кривулин, Елена Шварц, Дмитрий Пригов, Генрих Сапгир (как взрослый, а не «мультяшный» поэт), Игорь Холин, Ян Сатуновский, Всеволод Некрасов, даже Евгений Рейн, пока что были мало кому известны. Ребенок Владимир Сорокин (1955 г.р.) еще не был знаком с ныне всемирно известными главарями соц-арта Ильей Кабаковым и Эриком Булатовым. Виктор Пелевин родился в 1962 году.
Искандер вошел в «новомировский» круг авторов, но от «Юности» полностью отходить не спешил, хотя в то время существовало, как пишут мемуаристы, негласное разделение авторов шестидесятых на круг «Юности» и круг «Нового мира». Причем и в этой «круговой» принадлежности хватало забавных моментов.
«В тогдашнем „Новом мире“, — вспоминает Владимир Войнович, — было много смешного. Например, распределение по чинам и этажам: в кабинетах первого этажа располагались сотрудники от рядовых до заведующих отделами, а на втором — важное начальство, члены редколлегии. Сотрудники первого этажа были, понятно, более доступны авторам, которые числились как бы тоже рядовыми. Не помню, как насчет поэтов, а прозаики и критики… постоянно толклись в отделе прозы, где сидели сначала Анна Самойловна Берзер и Михаил Рощин, а после того как Миша стал известным драматургом, его место у двери заняла Инна Борисова. Здесь все собирались, курили, шутили, обменивались новостями, а к концу дня у кого-нибудь рождалась одна и та же идея: сбегать на улицу Горького, в магазин под редакцией газеты „Труд“, за водкой. Выпивали, закусывали бутербродами и наслаждались общением.
Второй этаж вел себя высокомерно, его обитатели вниз спускались редко и недоумевали, почему это авторы толкутся внизу, а подниматься наверх не стремятся. Не понимая, что сами же и установили такую дистанцию. И за очевидной надменностью скрывали зависть к первому этажу, особенно к Асе Берзер, обожаемой всеми авторами»[63].
Искандер держался несколько в стороне и завсегдатаем «молодежно-новомировских» попоек не был. Василий Шукшин, кстати, тоже.
После выхода «Козлотура» Искандеру предложили вступить в жилищный кооператив. Это было настоящим спасением для бесквартирной семьи. Но нужно было внести сразу четыре тысячи, очень большую по тем временам сумму. Где взять? Помог случай — аванс за сценарий по тому же «Козлотуру». Причем киношники понимали, что сценарий, скорее всего, не пропустят, времена стали меняться на глазах, гайки закручивались вовсю. Просто решили помочь хорошему человеку: аванс-то возвращать было не нужно. Так у Фазиля появилась шикарная по тем временам квартира в престижном районе с эксклюзивным, как сказали бы сейчас, окружением: сплошь знаменитости. У дочери своя комната, у главы семьи — кабинет для уединенной работы.
Сосед Искандеров по «Аэропорту», литератор (журналист, политолог, мемуарист, критик; автор сотен статей и множества книг), рецензировавший книги Искандера, ленинградец Владимир Исаакович Соловьев (позже эмигрировавший) вспоминал о жизни в семидесятых годах:
«Обменяв с превеликими трудами… ленинградскую квартиру на московскую, я оказался его соседом, окно в окно, как-то даже неловко — выходило, что подглядываю. Особенно по утрам, когда Тоня уходила на работу, а Марина в школу: Фазиль метался по своей трехкомнатке, что зверь в клетке, а тому природой положено пройти энное число километров, и он их, несомненно, проходил: говорю про обоих. Розовое гетто — наш писательский кооператив на Красноармейской улице — располагалось буквой „П“: я жил в одной ее „ножке“ на седьмом этаже (дом 27, кв. 63), Фазиль — в противоположной, на восьмом (дом 23, кв. 104). <…> В конце концов я высчитал — чтобы пройти всю квартиру насквозь и вернуться в исходную точку, к окну в спальне, Фазилю требовалось 47 секунд. Я ему сочувствовал: не пишется. Потом ходьба прекращалась, и я гадал, что отвлекло Фазиля: телефон или машинка? Иногда я встречал его в соседнем Тимирязевском парке — хороший такой парк, с рыжими белками. И снова было неловко, что вторгаюсь в его одиночные прогулки. Иное дело „официальные“ встречи — мы часто встречались по поводу (дни рождения, Новый год, вплоть до наших проводов, когда мы вынуждены были подобру-поздорову убраться из России) и без оного: звали друг друга „на гостя“, который являлся к кому-нибудь из нас, и приготовления всё равно неизбежны. У нас заурядный московско-питерский стол, зато у Фазиля мы испробовали весь кавказский разблюдник: лобио, хачапури, цыплята табака и прочие экзотические деликатесы, включая коронное блюдо — сациви, которое Лена Клепикова полюбила, а я возненавидел — из-за сопутствующей изжоги. Не было тогда в Москве волшебных желудочных капсул, и я безуспешно пытался погасить содой пожирающий меня изнутри огонь. А теперь вот тоскую даже по этим куриным кусочкам, утопленным в орехово-чесночно-кинзовом соусе, — и мгновенно, по-прустовски вспоминаю Фазиля».[64]
Искандер в эти годы (как и в любые другие!) много работал. Были у него и увлечения — довольно своеобразные. Как вспоминает Антонина Михайловна, Фазиль Абдулович взялся за изучение английского.
«Пластинок накупил. Если он за что-то брался, то выполнял это, не отступая ни на шаг. Вот он каждый день вставал, завтракал, включал проигрыватель с пластинками и громко всё повторял. У него была цель — перевести Киплинга, знаменитую „Балладу о Западе и Востоке“. С детства эта заноза сидела, как оказалось».
На английском Искандер предпочитал не изъясняться, а Киплинга, как помним, перевел, но сделал это по-своему, очень небанально. Стихи писать продолжал, хотя и не так много, как прежде.
Всё это непосредственным образом отражалось на его быте. Антонина Михайловна, которая не раз говорила, что вышла замуж именно за поэта (так и есть: мы ведь помним, что проза Искандера началась позже), вспоминает:
«Стихи он сначала шагами выхаживал, потом записывал рукой, только потом подходил к машинке. Во всех квартирах, где мы жили, в местах, где он разворачивался на пятках, когда он по диагонали пересекал кабинет, пол был вытерт.
Мысли, которые его особенно задевали, буквально ранили, — их он часто выражал именно в стихах. Это обычно случалось в периоды упадка, когда он ходил душевно раненный, скажем мягко, — от неурядиц, связанных чаще всего с прохождением его вещей в печать. Потом эти выхоженные поэтические „формулы“ могли быть вмонтированы в какую-нибудь прозаическую вещь, в „Сандро“ например, — но это потом. Сначала стихи»[65].
В 1969 году, в год сорокалетия, у Искандера вышел сборник стихов «Летний лес» (издательство «Советский писатель», тираж 10 тысяч экземпляров, мягкая обложка, 104 страницы). Оформлен сборник — в отличие от предыдущих — стильно, в духе модернистской графики шестидесятых (художники Адольф Гольдман и Валерий Локшин).
Эта книга завершала ранний период Искандера-поэта. До 1987 года он больше стихотворных книг публиковать не будет, почти не будет публиковать и подборок в журналах. Как вспоминал о своих впечатлениях журналист и поэт Владимир Нузов, позднее, как и Владимир Соловьев, эмигрировавший в США:
«Помню тоненькую книжечку с пятнисто-зеленоватой, под цвет листвы, обложкой. <…> Три десятка стихотворений, одно лучше другого. <…>
К тому времени я был напихан стихами, удивить меня было трудно, а тут от чистого, горнего воздуха настоящей поэзии закружилась голова. Строчки запоминались едва ли не с первого прочтения.
Непререкаемо точно, чисто, духовно…»[66]
Этот сборник потерял в экзотике, которая для читателей ранних стихов Искандера была чем-то непременным и весьма привлекательным, зато приобрел в глубине и четкости мыслей. В камчатский цикл (впервые — частично — опубликован в 1965 году в «Юности») входит вроде бы типичная для Искандера баллада, но называется она «Лов рыбы у берегов Камчатки». В ней, как и в других стихах сборника, меньше общих слов, абстрактной романтики, больше точных, иногда очень смелых образов.
Свастика сломанных лап краба — признаться, такое у Искандера встречаем впервые. Столь необычное уподобление, пожалуй, можно назвать в чём-то и провокационным, особенно в советское время. Наверное, цензура пропустила потому, что лапы сломанные, то есть свастика повержена, вроде как на брошенных некогда у Мавзолея фашистских штандартах.
Не менее смелые — и неожиданные для Искандера ранних сборников — образы в стихотворении «Ночь перед Рождеством». Герой прикладывает ухо к животу беременной женщины и слышит своего еще не рожденного ребенка:
Почему островок зеленый? Цвет, естественно, тут ни при чем. Очевидно, это перенесение образа затерянного в океане острова (тропического, а потому и зеленого) на перинатальную тематику. А дольки апельсина в «Оде апельсину» сравниваются с некоей частью женского тела:
Сегодня губы «у современниц молодых» «преувеличены» еще в большей степени, тут уж не дольки апельсина, а целые грейпфруты. Так что предсказано точно. В общем, Искандер в своем сборнике читателей и удивлял, и веселил. Да и общий тон поэтической книги можно назвать оптимистическим.
Конечно, есть тут и стихи совсем другие — грустные, даже тяжелые; например, стихотворение «О матери», которое мы уже цитировали. Понятное всем детям чувство вины здесь передано без малейшей утайки, Искандер безошибочно угадывает, что
В «Летнем дне» значительно меньше «рембрандтовского», «вещного». Автор уже не пытается сразить читателя яркой, сочной картинкой — предлагает не полюбоваться и восхититься, а поразмышлять вместе.
Программным в этом сборнике сам Искандер, а также и критики, и многие читатели считали стихотворение из камчатского цикла «На лежбище котиков». Не назовем его лучшим в сборнике: все-таки многовато в нем декларативности, безапелляционных утверждений. Но вполне понятно, почему оно ценилось и автором, и публикой: в нем многое, о чем думал автор, выражено напрямик. Получилось такое рифмованное кредо, впрочем, с целым рядом ярких и выразительных образов. Не публицистика, но мировоззренческий манифест в духе гуманизма.
Проза растет
В 1969 году на экраны страны вышла первая экранизация прозы Фазиля Искандера — фильм для детей «Время счастливых находок», снятый на «Мосфильме» в основном с абхазскими актерами и одним из самых «звездных» мастеров кино и театра тех лет Сергеем Мартинсоном, сыгравшим в эпизоде. Режиссером выступил Генрих Габай, он же стал вместе с Искандером автором сценария. Неизвестно для чего добавим, что Габай был женат на дочери Мартинсона Анне.
Искандеру с этим фильмом не очень повезло, как и Габаю не везло в его кинокарьере. Популярная московская киноличность, красавец, храбрый летчик-фронтовик, Генрих Габай (на фронте он потерял глаз, ходил с черной повязкой) до того поставил лишь несколько не слишком заметных фильмов. Выделялся среди них, пожалуй, только «Зеленый фургон», фильм 1959 года, экранизация популярной приключенческой повести А. Козачинского, рассказывающий о жизни одесского уголовного розыска 1920-х годов. В начале семидесятых Габай эмигрировал в Израиль, после чего, как тогда было принято, его ленты из проката исчезли; легло на полку и «Время счастливых находок». Генрих Габай не прижился в Израиле, где ему сулили должность министра кинематографии, и умер в Нью-Йорке в 2003-м.
С другой стороны, «не очень» получился и сам «искандеровский» фильм. Героем стал пятиклассник по имени Сандрик, выдумщик, шалун и философ, с которым, как можно догадаться, случаются различные истории на фоне кавказского колорита. Нечего и говорить, что новеллы Искандера, превратившись в сценарий, многое потеряли, — но зато оказалось, что они отлично «держат историю», что в них, кроме лирики, много чисто сюжетной энергии, движущей всё действие. Съемки проходили в Абхазии, снимались актеры местного театра. Главную роль исполнил десятилетний Жора Таркил (он стал футболистом, играл за сухумское «Динамо»), роль его матери сыграла будущая народная артистка Абхазии Софа Агумаа, а для съемок проходных сцен массово привлекались сухумские школьники. На месяц их даже вывезли в Москву для съемок в павильонах «Мосфильма», что осталось для многих самым сильным впечатлением детства.
Нам же интереснее, что в фильме снялся сам Искандер, но в такой незначительной роли, что даже не попал в титры. Это произошло один-единственный раз за всё время его «романа» с кинематографом. Искандер сыграл в эпизоде застолья одного из гостей. Эти кадры хорошо знакомы — их неизменно вставляют в документальные фильмы о жизни Искандера. Да и сам фильм иногда показывают по каналу «Культура». Есть он и в Сети.
Это было эпизодом — в прямом и в переносном смысле. Искандер продолжал упорно работать. В конце шестидесятых — начале семидесятых его рассказы появлялись в печати несколько раз в год. По-прежнему в лучших изданиях, прежде всего в «Новом мире». В 1969 году — девять публикаций (не считая сборника стихов). В 1970 году у него выходит сборник прозы «Дерево детства», куда вошли десять новых рассказов и «Созвездие Козлотура». Тираж 30 тысяч экземпляров, оформил книгу известнейший художник Лев Збарский, друг Бориса Мессерера, который, как и жена Мессерера Белла Ахмадулина, был близок с Фазилем. Лев Збарский тоже решил эмигрировать, и поэтому от допечатки книги был начальством отстранен, несмотря на свою популярность.
Рассказы (а фактически — маленькие повести) этого времени можно разделить на несколько групп.
Во-первых, это те, что войдут (иногда в видоизмененном виде) в «Сандро из Чегема». Во-вторых, те, что со временем составят цикл рассказов и повестей «Детство Чика». И это очень важно: по сути, за пять лет Искандер создал основной материал, из которого чуть позже сложит две свои прозаические вершины.
В третью группу условно можно включить рассказы, оставшиеся самостоятельными произведениями, — рассказ «Начало», например, который мы цитировали, то место, где герой Искандера прибывает в Москву, чтобы поступить на философский факультет. С чтением отрывка из этого рассказа сам Искандер (хотя и значительно позже) выступил по телевидению — огромное большинство жителей страны узнало писателя именно так. Запись имеется в Сети. Кстати, на сцене юмористической программы «Вокруг смеха» рядом с Искандером сидит Андрей Вознесенский. Что называется, таланты пошли в народ!
Читает Искандер очень хорошо, не по-актерски, но по-писательски, четко расставляя смысловые ударения. Разве что — для пущего эффекта — иногда подпуская небольшой кавказский акцент. Слушатели смеются. Прочитан лишь отрывок (больше чем на восемь минут, для современных телеформатов немыслимо!), без известных финальных слов, определяющих для автора природу смешного. Интересно, как бы отнеслась к ним беззаботная аудитория что тогдашнего, что — тем более — какого-нибудь популярного нынешнего шоу? Вот эти слова:
«Я полагаю, чтобы овладеть хорошим юмором, надо дойти до крайнего пессимизма, заглянуть в мрачную бездну, убедиться, что и там ничего нет, и потихоньку возвращаться обратно. След, оставляемый этим обратным путем, и будет настоящим юмором.
Смешное обладает одним, может быть скромным, но бесспорным достоинством: оно всегда правдиво. Более того, смешное потому и смешно, что оно правдиво. Иначе говоря, не всё правдивое смешно, но всё смешное правдиво. На этом достаточно сомнительном афоризме я хочу поставить точку, чтобы не договориться до еще более сомнительных выводов».
Авторское чтение этого рассказа было записано на пластинку и вышло на фирме «Мелодия» в 1980-е годы — как раз тогда, когда Искандер после «МетрОполя» оказался в опале. На обложке пластинки, как и водилось тогда, опубликовано небольшое эссе об Искандере — конечно же, Станислава Рассадина.
Но вернемся к сборнику. Несколько особняком в нем стоит рассказ «Летним днем», впервые опубликованный в «Новом мире» (номер 5 за 1969 год). Потому что его — в отличие от большинства прочих — смело можно назвать политическим. Цензура «политику» просмотрела, и публика получила весьма смелые аналогии. Как раз те, которые советская власть больше всего не любила. Вот, например, что говорит герою рассказа встреченный на сухумской набережной симпатичный немецкий турист о временах нацизма:
«Вообще для рейха было характерно возвращение назад, к простейшим родовым связям. <…> Функционеры рейха старались подбирать людей не только по родственным, но и по земляческим признакам. Общность произношения, общность воспоминаний о родном крае и тому подобное давало им эрзац того, что у культурных людей зовется духовной близостью. Ну и конечно, система незримого заложничества».
Ассоциации со сталинскими временами тут неизбежны.
Широко известен анализ рассказа, сделанный лингвистом и литературоведом, американским профессором Александром Жолковским. Широко — уже потому, что помимо академического разбора (опубликован в том же «Новом мире», что и рассказ, но сорок шесть лет спустя, в 2015 году) Жолковский представил свою версию понимания рассказа — и в интервью, и в публичных лекциях (есть на Youtube).
Если передать суть анализа исследователя коротко, то Искандер блестяще воспользовался в рассказе эзоповым языком:
«В случае эзоповской литературы творческая задача художника была двоякая — и написать как можно лучше и яснее то, что хочешь, и потрафить цензуре, чтобы провести текст в печать».
Итак, заехавший на советский курорт немец рассказывает, как в годы войны гестаповцы пытались убедить его, физика, сотрудничать с ними. «Тот не геройствует, — пишет Жолковский, — но и не соглашается доносить на коллег — ради „сохранения нравственных мускулов нации“. Однако с нравственностью всё равно не всё гладко: герой лжет жене и чуть было не убивает заподозренного в предательстве друга».
Поделиться книгой: