Помоги проекту - поделись книгой:
Далее Жолковский утверждает:
«При внимательном чтении оказывается, что слово, словесность, литература в центре повествования. И не просто потому, что литература любит говорить о себе, быть металитературой, но и в более существенном, экзистенциальном и литературно оригинальном смысле. Физик и его друг не просто писали антигитлеровские листовки, что уже некоторый литературный акт. Но они там высмеивали плохой немецкий язык и стиль книги „Майн Кампф“. То есть они критиковали фюрера с эстетико-литературной точки зрения. Дальше: разговаривает немец с рассказчиком на прекрасном русском языке, который выучил, чтобы читать Толстого и Достоевского, великих авторов, писавших на этические темы.
Тем самым Искандер решает сразу две центральные задачи. Этот немецкий физик — в сущности переодетый русский интеллигент, поскольку и вся ситуация рассказа — искусственно, по-эзоповски замаскированная советская ситуация: написано „гестапо“ — читай „КГБ“. Эзоповское письмо готово замаскировать актуальный сюжет под сказку, под жизнь на другой планете, под древние времена, под события в мире насекомых, но так, чтобы всё прекрасно узнавалось читателем. <…>
А „промежуточность“ позиции немецкого физика, отказывающегося и от прямого сотрудничества с гестапо, и от прямого геройства, повторяет половинчатость ситуации, в которой оказывается писатель, пишущий по-эзоповски, — то есть сам Искандер.
У немца-физика в рассказе есть отрицательный двойник — это розовый советский пенсионер, сидящий за соседним столиком в кафе и беседующий о литературе с пожилой женщиной с явной целью показать свою образованность и власть.
Он тоже в возрасте, тоже, значит, пережил эпоху тоталитаризма (в его случае сталинизма), и тоже любит словесность. Но он совершенно ничему не научился, совершенно не умеет читать и в результате по-прежнему верит советским газетам. Его внимание к слову сугубо поверхностно, формально, бесплодно. Его интерес, интерес к литературе, не этичен, не серьезен, не экзистенциален, а направлен исключительно на властные игры с жалкой и беспомощной женщиной».[67]
Таков вывод Жолковского. Далеко не бесспорный и, на наш взгляд, сильно политизированный. Хотя в воспоминаниях «Эросипед и другие виньетки» исследователь утверждает, что Искандер использовал многое из рассказанного ему К. И. Чуковским и Станиславом Рассадиным о том, как их приглашали сотрудничать с КГБ.
Широко известны и много раз цитировались потом (увы, зачастую излишне — и как-то однозначно — идеологизируясь) следующие слова из этого рассказа Искандера:
«История не предоставила нашему поколению права выбора, и требовать от нас большего, чем обыкновенная порядочность, было бы нереалистично… <…> Ведь если вопрос стоит так — или героическое сопротивление фашизму, или ты сливаешься с ним, то, как заметил еще тогда мой друг, это морально обезоруживает человека».
На сборник вышло несколько рецензий — в журналах «Нева», «Семья и школа», «Смена» — как обычно, благожелательных. Параллельно о прозе Искандера критики писали во всех обзорных статьях, анализирующих современную прозу, — без него разговор о ней казался уже неполным.
«Фигу в кармане» — особенно крупную, если верить Жолковскому, в рассказе «Летним днем» — советская власть просмотрела, и у Искандера продолжали выходить сборники. В 1972 году — «Первое дело» в издательстве «Детская литература», тиражом уже 100 тысяч экземпляров, 192 страницы, твердый переплет. В сборник вошли семь рассказов, в основном много раз публиковавшиеся (помимо заглавного рассказа, напомним, прозаического дебюта Искандера, это «Рассказ о море», «Тринадцатый подвиг Геракла», «Лошадь дяди Кязыма» и др.). Но вошла в сборник и повесть «День Чика», новинка, за год до этого напечатанная в «Юности». В 1978 году сборник будет переиздан. Изменятся только обложка, последовательность произведений и добавится рассказ «Мученики сцены».
В 1973-м у Искандера — еще одно стотысячное издание, на сей раз в «Молодой гвардии», уже 432 страницы, 12 рассказов, старых и новых, и «Созвездие Козлотура». Итого 230 тысяч тиража за 1970–1973 годы. Неплохо! Хотя, конечно, далеко молодому классику до невиданных тиражей «секретарской» литературы…
Против власти
При этом Искандер с властью не заигрывал, но и открыто ей не противостоял. В глазах публики, да и коллег, он относился к представителям современного, прогрессивного круга писателей, который не мог не быть умеренно оппозиционным, — а саму меру и умеренности, и оппозиционности каждый определял для себя сам.
В 1967 году, к широко отмечавшемуся юбилею Великой Октябрьской социалистической революции, Олег Чухонцев написал коллективное посвящение, полное идеологических смыслов.
Камил — это Камил Икрамов, сын первого секретаря Республиканского комитета ВКП(б) Узбекистана, расстрелянного в 1937 году. Сам Камил отбыл срок в лагере, потом стал популярным писателем для подростков («Улица оружейников», «Скворечник, в котором не жили скворцы» и др.). У Окуджавы, как и у Икрамова, отец был крупным партийно-хозяйственным деятелем. Искандер попал в этот ряд абсолютно «не по чину» — сын иранца, хоть и высланного, но не казненного. Полагаем, для русского Чухонцева было важно сформировать «интернационал» для отмщения (конечно, и с собственным участием — «и я вам хвойный брат»): «к чему молоться вздору, кто из какой земли, — у вас один замес!» А Бирнамский лес упомянут как предвестник падения тирана и убийцы Макбета.
В любом случае из перечисленной троицы Искандер, по нашему мнению, имел наименьшее желание поквитаться с кем бы то ни было. Да и Олег Чухонцев, отец которого был начальником милицейской конюшни Павловского Посада и замом начальника местной милиции, всегда жил тихо, уединенно, в особом диссидентстве замечен не был, дышал только поэзией. Продолжает и сегодня, на наше счастье.
Однако именно в конце шестидесятых — начале семидесятых Фазиль Искандер принимал участие в оппозиционной деятельности. Он подписывал письма протеста. Он общался с опальными литераторами и публицистами, с тем же Александром Галичем. С Галичем, который тоже жил «на „Аэропорте“», он пришел попрощаться прямо накануне его вынужденной эмиграции, 24 июня 1972 года. Много лет спустя на вечере памяти Галича в ДК завода имени Ильича Искандер вспоминал:
«Надо было видеть его в этот момент — он как бы полулежал, огромный, распростертый, красивый, но совершенно погасший. Он пытался бодриться, конечно, но чем больше бодрился, тем больше чувствовалось, что случилось нечто страшное, и я не хотел самому себе признаваться, что он уезжает умирать…»[68]
И кстати: Фазиль будет среди немногочисленных участников первого, по сути полуподпольного вечера Александра Галича (еще не реабилитированного тогда), который состоялся в начале перестройки летом 1987 года.
Искандер подписал немало писем и в защиту диссидентов. Сразу же начались неприятности — пока незначительные. Алексей Кондрато́вич вспоминает, как возмущен был его шеф Александр Твардовский тем, что Главлит автоматически вычеркивает из готовящихся к печати изданий произведения и фамилии «подписантов», в том числе и Искандера. Так скоро и публиковать некого будет, сердился Твардовский. Что-то — и рассказы Искандера тоже — всё же удавалось отвоевывать: выходит, цензура по-прежнему не считала его опасным и непримиримым врагом советской власти.
Было в интеллигентских кругах (прежде всего столичных) такое «оттепельное» поветрие — писать и подписывать различные письма, адресованные руководству СССР, Генпрокуратуре и т. п. Эта волна длилась около трех лет и закончилась в основном в 1969 году. Подписывали многие вполне «легальные» деятели культуры. Возникла своего рода мода — тем более что «подписантам» всерьез пока ничего не грозило. По рукам ходило открытое письмо 25-ти виднейших деятелей науки и культуры, написанное Брежневу в феврале 1966 года, о попытках реабилитации Сталина. Среди подписавших — академики, знаменитые режиссеры, артисты, художники, писатели, старые большевики с дореволюционным стажем. Д. Д. Шостакович, П. Л. Капица, И. Е. Тамм, М. А. Леонтович, В. П. Катаев, К. Г. Паустовский, К. И. Чуковский; М. М. Плисецкая, О. Н. Ефремов, И. М. Смоктуновский… Какие имена! По оценке сегодняшних исследователей, доводы против ресталинизации были выдержаны в духе лояльности, но протест против возрождения сталинизма выражен энергично. Упомянем и письмо в ЦК КПСС 43-х детей коммунистов, репрессированных в сталинские времена (сентябрь 1967 года).
Фамилия Искандера значится среди тех, кто подписал письмо в защиту арестованного Юрия Галанскова. Для Искандера Юрий был практически «свой», литератор, да еще и молодой — 1939 года рождения. Галансков участвовал в неформальном поэтическом движении, читал вместе с другими свои стихи у памятника Маяковскому еще в начале шестидесятых, написал самому Шолохову петицию «О бесцензурной литературе и ее роли для общественного развития России» (активно ходила в самиздате). А арестован он был за то, что вместе с Аликом Гинзбургом готовил сборник документов по процессу Даниэля — Синявского. Погибнет в лагере, не дожив и до сорока лет. Письмо не помогло.
Сам Искандер впоследствии говорил об этом так:
«Инициатором составления подобных писем я никогда не был. Но если письма попадали мне в руки и я видел, что изложенные в них требования справедливы, подписывал безусловно…»[69]
Известно его публичное возмущение отставкой Твардовского. Своих эмоций по поводу действий властей, вынудивших уйти лучшего редактора страны, Искандер и не думал скрывать.
Много позже в эссе «Письмо друзьям» он вспомнит, что произошло после его персонального возмущения по поводу смещения главреда «Нового мира»:
«Когда закрывали „Новый мир“ Твардовского, я дал телеграмму на имя Косыгина. Я писал, что журнал закрывают за то, что он мыслит. Я писал, что не всякая критика — мысль, но всякая мысль — критика. Общественная мысль не может существовать вне критического контекста.
То, что я писал телеграмму на имя Косыгина, означало, что надоело подписывать письма, обращенные в ЦК. Там на такого рода письма или не реагировали, или заставляли замолкать, оказывая экономическое давление (например, не давая печататься, то есть лишая гонорара. —
Однако вызвали меня все-таки в ЦК, а не в канцелярию Косыгина. Товарищ, который, кстати, вполне доброжелательно со мной спорил, утверждал, что всё дело в том, что я не знаю статей по сельскому хозяйству, которые пытались печатать в „Новом мире“, но цензура их останавливала. Мол, если бы я знал эти статьи, не стал бы посылать такой телеграммы. Я отвечал ему с полным знанием дела, что наше сельское хозяйство в катастрофическом состоянии. Он в ответ разъяснил мне, что партия об этом прекрасно знает и в самое ближайшее время будут приняты самые надлежащие меры».
Фазиль Абдулович проявил недюжинную смелость, обратившись наверх, — в то время когда те, кто так же возмущались «произволом властей», трусливо помалкивали.
Он НЕ БОЯЛСЯ за свой высокий статус, за свою «элитарность». Да и вообще — он не боялся ничего. Искандер всегда умел идти до конца, оставаясь верным и своим друзьям, и своим взглядам. И кстати — случай с телеграммой Косыгину остался без последствий. Власти до поры до времени относились к Искандеру благосклонно.
Что же касается диссидентов, то один из самых известных, недавно ушедший из жизни правозащитник Сергей Ковалев, впоследствии с горечью признавал:
«Мы оказались гораздо большими западниками, нежели сама западная элита. Мы приписывали западной политической цивилизации способности, которыми она вовсе не обладала. <…>
Мы не просто верили в универсальную ценность Права и Свободы; мы были убеждены, что именно эти ценности и есть движущая сила свободного мира…
Увы, эта благостная картина была неверной, порожденной нашей склонностью принимать желаемое за действительное. Это было грустное открытие…»[70]
Понятно, что у диссидентов не было ни малейших шансов что-либо изменить в стране.
О своей «диссидентской активности», как и последующей политической деятельности в перестройку, в одном из интервью Искандер сказал так:
«…основа писательской активности заключена в самом его творчестве, в соответствии тому, что он думает, чувствует, тому, о чем говорит и к чему призывает… Она неразрывно связана с тем, как человек решает проблему внутреннего редактора, если только она у него возникает».
Золотые слова! Основным для него в конце шестидесятых — начале семидесятых было вызревание главного труда всей жизни — эпоса «Сандро из Чегема».
Диалог авторов
ЕВГЕНИЙ ПОПОВ: Боже мой! Шестидесятые — начало семидесятых… Пятьдесят, а то и шестьдесят лет назад, а у меня такое ощущение, будто это было вчера. Я ведь тоже переступил порог «Нового мира» в 1967 году, студентом Московского геологоразведочного института, и первым человеком, которого я там встретил, была Инна Петровна Борисова. Царство ей Небесное, равно как и Анне Самойловне Берзер, и Мише Рощину, о котором вспоминает Владимир Войнович, и самому Войновичу, и Ефиму Яковлевичу Дорошу, о котором он, увы, забыл, говоря о «Новом мире». А Фазиль этого человека помнил всегда, потому что Дорош с 1967-го по 1970 год был не только членом редколлегии, но и заведующим отделом прозы. Это аберрация памяти у Войновича, скорей всего, связана с тем, что его «Мы здесь живем» напечатали в «Новом мире» в 1961 году, именно тогда, когда там служил будущий знаменитый драматург и его друг Рощин. А прозу Фазиля уже позже печатали Берзер и Борисова, а пробивал — не через цензуру, нет, а отстаивал перед «вторым этажом» — Ефим Дорош. Уже при нем увидело свет «Созвездие Козлотура». Атмосфера «первого этажа» была такая, что не кому иному, как Анне Самойловне Берзер, Лев Копелев положил на стол в ноябре 1961 года рукопись своего никому тогда не известного солагерника, укрывшегося под псевдонимом А. Рязанский, с неуклюжим названием «Щ-854. Один день одного зэка». Именно благодаря стараниям, настойчивости и своему профессионализму эта тихая женщина открыла миру великого Солженицына, который вдосталь нахлебался от советской власти, как в конечном итоге и она от него. Ася Берзер же и дала публикации безукоризненно точное название «Один день Ивана Денисовича». Впрочем, это всё мелкие подробности той жизни, которая, боюсь, не так уж и важна для нового поколения читателей.
МИХАИЛ ГУНДАРИН: Имена-то все легендарные, и замечательно, что Фазиль Искандер, вовсе не теряя своей индивидуальности, легко вписался в их круг.
Е. П.: Странно, что я его тогда там не встретил. Я ведь похаживал на «первый этаж», хотя меня впервые напечатали в «Новом мире» почти десять лет спустя после моего юного визита в журнал. Я окончил институт, уехал в Сибирь, но всё, что сочинял, отдавал в «Новый мир». И они меня не забывали: во время одной из моих поездок в Москву дали мне переплетенный рукописный экземпляр романа Солженицына «В круге первом». Так, пожалуй, я впервые познакомился с тем, что потом называлось «самиздат». Там я кого только ни встречал — Юрия Осиповича Домбровского, например. А вот Фазиля — нет, никогда. Очевидно, он, как Солженицын или Шукшин, всегда жил наособицу.
М. Г.: Кстати, Юрий Домбровский произвел на Искандера большое впечатление при личном общении.
Е. П.: Как и на меня!
М. Г.: Искандер вспоминал: «Как-то в разговоре со мной Юрий сказал: „Зачем мне что-то выдумывать. Лучше всего я знаю свою жизнь. А моя жизнь совпала с тем главным, что определяло судьбы миллионов моих современников. Лучше, чем свою жизнь, всё равно ничего не опишу…“ И полунищий Домбровский сидел и писал свою книгу» (речь шла о «Факультете ненужных вещей»).
К счастью, Домбровский успел увидеть роман опубликованным, в том же «Новом мире», кстати. Но только первую часть — «Хранитель древностей». Вторая вышла за рубежом, но западное это издание он, по словам Искандера, «успел подержать в руках». Если подумать, настоящее счастье для писателя с такой судьбой! Обе части будут опубликованы уже в перестройку. Во вступительном слове к роману Искандер напишет: «…если он столько лет писал свою книгу с таким упорством, порой испытывая самую подлую нужду, и при этом знал, что она не имеет ни единого шанса на напечатанье, значит он был уверен, что книга нужна всем нам, и он довел свою работу до конца. Нет и никогда не было значительного художника без этого всепобеждающего чувства внутренней правоты».
Памяти Домбровского Искандер много позже посвятит стихотворение «Утраты», где будут очень пронзительные, а вместе с тем и афористичные строки:
Точно сказано про многих: «Какая мелкая вода!» Так и хочется повторить.
При всём том Искандер оставался душой дружеских компаний, на месте не сидел. Его девиз начала семидесятых: ездить, путешествовать — и при этом писать, писать и писать.
Е. П.: Да, я в его литинститутской анкете (это когда он там недолго преподавал) с удивлением обнаружил, что в 1970-м, что ли, году он ухитрился съездить в Чехословакию и даже в Западную Германию, носившую тогда название ФРГ. Тоже некая мета избранности.
М. Г.: Я и говорю: один из немногих. Ведь именно в это время его сделали еще и членом редколлегии журнала «Сельская молодежь». Там у Искандера вышло несколько рассказов.
Е. П.: Да, заведовал этим тоже очень прогрессивным, почти как сейчас газета «Московский комсомолец», журналом Олег Попцов, будущий «прораб перестройки», который в 1979 году, когда партия ему сказала «фас», прекраснейшим образом громил альманах «МетрОполь». Потом он, правда, на голубом глазу заявлял: «Я был сторонником — причем категорическим — того, чтобы издать „МетрОполь“». Журналист Дмитрий Петров, автор книги о Василии Аксенове, хладнокровно заметил по этому поводу: «Таковы были правила тоталитарного государства. И сыгравший по этим правилам Олег Попцов, дороживший Искандером, Горенштейном, Поповым, остался в памяти многих из них не защитником, а гонителем». Я же, читая утверждение Попцова, который спустя много лет вдруг оказался тайным сторонником разгромленного с его же деятельной помощью альманаха, вспомнил великую фразу Беллы Ахатовны Ахмадулиной: «Они ведут себя теперь так, как будто я уже умерла».
Впрочем, мы отвлеклись от темы. До «МетрОполя» еще далеко. Фазиль, значит, и по стране поездил, и начали его пускать «в загранку», а также «ввели в члены». Думаю, тем самым ему как бы намекали: «Ну-ну! Давай! Вперед! Не подведи, кавказец!»
Глава десятая
Сандро великий
Извилистый путь к читателю
«Сандро из Чегема» принес Фазилю Искандеру международную славу. Но он же принес и серьезные огорчения. После первой публикации в «Новом мире» (1973 год, восьмой — одиннадцатый номера) автор оказался на грани тяжелого нервного заболевания. Почему?
Начнем с того, что Искандер переживал всерьез, когда идеологические чиновники вынудили уйти с поста главного редактора «Нового мира» Александра Твардовского, История эта достаточно известная. К «Новому миру» подбирались уже очень давно, да, как говорится, руки были коротки. Слишком живы были в памяти разоблачения Хрущевым Сталина, «Один день Ивана Денисовича», «возвращение к ленинским нормам», чтобы вот так просто взять да сковырнуть журнал, возглавляемый правоверным коммунистом, лауреатом сталинско-ленинских премий, фронтовиком, депутатом, орденоносцем, автором всенародно любимого «Василия Теркина». Но тут подоспела Пражская весна 1968 года с ее борьбой за «социализм с человеческим лицом» — «сталинские соколы» в Союзе писателей СССР встрепенулись.
И, пытаясь угадать волю партии, руководящие литфункционеры направили в журнал двух новых заместителей Твардовского — журналиста Дмитрия Большова и писателя Олега Смирнова, певца погранвойск. Членами редколлегии НАЗНАЧИЛИ Александра Овчаренко, Александра Рекемчука (да-да, будущего лидера перестроечного «Апреля»!) и Валерия Косолапова, который автоматически стал главным редактором «Нового мира», когда Твардовский не выдержал травли и подал заявление об уходе. При этом с Твардовским ни одна из этих кандидатур даже не обсуждалась. Вывели из редколлегии близких Александру Трифоновичу Владимира Лакшина, Алексея Кондратовича, Игоря Саца, Игоря Виноградова. По словам Альберта Беляева, курировавшего от ЦК литературу, секретариату Союза писателей было дано жесткое указание удалить Твардовского, как больной зуб. И все-таки нашлись люди, которые защищали журнал и его редактора: Константин Симонов, Корней Чуковский, Михаил Исаковский, Сергей Смирнов, Даниил Гранин, Андрей Вознесенский, Евгений Евтушенко… Кроме того, случилось нечто весьма неприятное для власти: редакция журнала получала сотни и тысячи писем в свою поддержку. «…Столько в них доброго сочувствия, понимания
Опасаясь «прогрессивной общественности», партийное начальство распустило слух, что Косолапов и сам убежденный демократ, хотя он, только-только возглавив перед «Новым миром» Гослитиздат, тут же выкинул из планов этого издательства все переводы, сделанные Иосифом Бродским.
9 февраля 1970 года Твардовский послал с курьером заявление об уходе, 12-го записал: «Укладываю вещички». Февральский номер журнала подписал в печать уже Косолапов.
Юрий Буртин, историк, публицист, литературный критик, который в «Новом мире» редактировал раздел «Политика и наука», тоже подал заявление об уходе: «…мы становимся прямыми и очень ценными соучастниками преступления, орудием в руках организаторов сталинского переворота», — написал он коллегам.
Целый ряд авторов «Нового мира» после ухода Твардовского отказался сотрудничать с новым руководством. Они понесли свои рукописи в другие места, например в «Дружбу народов», благодаря чему, кстати, скромный журнал под редакторством Сергея Баруздина стал одним из лидеров среди литературных «толстяков» страны.
Искандер в «Новом мире» остался. Во-первых, он всегда был отдельно. К веселому кругу новомировской тусовки, изображенной Войновичем, не принадлежал, как, если честно, не принадлежал ни к какому другому литературному кругу. Взять и уйти за компанию — не его метод. Во-вторых, «первый этаж» «Нового мира» (то есть, если вспомнить того же Войновича, редакторский корпус) остался. А Искандеру нравилось постоянство в работе с редакторами. Да и то сказать: это были профессионалы высочайшего уровня.
Ну и, когда схлынул перестроечный ажиотаж, надо объективно признать: сменивший Твардовского Валерий Косолапов (он редакторствовал в 1970–1974 годах) отнюдь не был тираном и самодуром, а редакционная политика журнала не стала зубодробительно-охранительной. Более того, в «Новый мир» смогли попасть те, кому был закрыт путь из-за эстетических пристрастий Твардовского.
Вот что вспоминал о редакторстве Косолапова Евгений Евтушенко, у которого в «Новом мире» вышла поэма «Казанский университет», что ни при какой погоде во времена Твардовского было бы невозможно:
«Он никогда не был диссидентом по отношению к идеалам социализма, но, как говорил один из героев Солженицына, был предан идеалам „нравственного социализма“, несовместимого с „охотой на ведьм“ и трусливой агрессией бюрократии по отношению к нормальному человеческому свободолюбию. <…> Среди людей, которые помогали осуществляться таким порывам, были не только знаменитые писатели, но и многие российские редакторы — классики человеческого совестливого поведения. И среди них — „товарищ редактор“ Валерий Алексеевич Косолапов».[71]
И критик Андрей Турков в этих воспоминаниях действия Косолапова на посту главреда «Нового мира» тоже не осуждает:
«Оказавшись во главе весьма разношерстой редколлегии (туда были „сверху“ введены такие монстры, как один из инициаторов запрета спектакля „Теркин на том свете“ в Театре сатиры Д. Большов, „тупой, как таран“, по словам одного из работников журнала, и А. Овчаренко, грубо оклеветавший последнюю поэму Твардовского „По праву памяти“), Косолапов вел себя довольно достойно».[72]
Почему бы не посотрудничать с Косолаповым было и Искандеру, тем более что он знал Косолапова еще по «Литературной газете» (тот был замом главного редактора, а потом и главным редактором на рубеже пятидесятых — шестидесятых, как раз тогда, когда в «Литературке» стали публиковать Искандера). «Ждет редактор Косолапов», — с явной симпатией упоминал его тогдашний вольнодумец Андрей Вознесенский в поэме «Треугольная груша», которую по воле Хрущева громила ортодоксальная советская критика.
Другое дело, что вышедший в 1973 году в «Новом мире» «Сандро из Чегема» оказался буквально изрезанным на куски. Это было условием публикации. Туда никак не могли попасть новеллы, связанные со Сталиным, вообще с намеками на репрессии, на неправедные действия советской власти, ну и фрагменты, так сказать, «религиозно-мистического характера».
Искандер сам дал добро на такую ампутацию. Его можно понять: он хотел, чтобы его главная книга попала к читателю, не оказалась упрятанной в стол на долгие годы. Но он же почувствовал себя и предателем — по отношению к своему детищу, к своему таланту, вообще к писательскому делу. А предательство для Искандера всегда было худшим грехом. Поэтому он так мучился.
Нелегко в это время было с ним и окружающим, прежде всего семье.
«В самой работе меня настолько захватывает чисто творческая сторона дела, — рассказывал много лет спустя Искандер, — что всякие цензурные соображения не приходят в голову. Наверное, отдаленно я чувствую: это напечатать будет нельзя, а это, может, и удастся. Но такие мысли не приносят мне ни радости, ни горя, поскольку само творчество — источник такой радости, которая сильнее всего остального. И вот вещь написана. Передо мной — готовая рукопись. Тут положение дел немного меняется.
Начинается работа, в ходе которой не раз приходится идти на редакционные купюры. О некоторых из них я сейчас жалею, о других — нет. Это нужно понять: если бы я не шел на некоторые уступки, ничего не смог бы напечатать. К сожалению, уступки уступкам — рознь. Скажем, текст „Сандро…“ был просто-таки чудовищно истоптан. В свое время я даже написал заявление в редакцию о том, что не желаю работу печатать и рукопись забираю. Редакция примерно на пять процентов удовлетворила мои претензии. В таком виде роман и увидел свет».
В беседе с Евгением Поповым Искандер выразился еще определеннее:
«У меня по отношению к „Сандро“ был какой-то комплекс вины. Я принес роман в „Новый мир“, когда там уже Твардовского не было, другие люди были, и они сократили то, что я им дал, процентов на пятьдесят. Или на шестьдесят даже. Я был в мучительном состоянии, даже написал, наконец, заявление, что отказываюсь печататься, ну, они вернули… процентов десять. Всё равно это было чудовищно искажено, все главные мысли, главные главы были сокращены. Но мне были нужны деньги, неоткуда было их достать, и я согласился. А чувство вины оставалось — как бы за порубленного собственного ребенка…»
Ужасное сравнение! И не так важно, сколько «процентов» вернули в редакции — пять или десять.
Не следует принимать слова Искандера о деньгах как свидетельство его «рвачества». Вспомним, что он не работал нигде, кроме как за письменным столом. А семью нужно было кормить, и Искандер, как мужчина, да еще и с кавказскими традициями, остро чувствовал свою ответственность. Оттого и впадал в депрессию, что случилась «сшибка» двух ответственностей, двух долгов — перед родными и перед своей книгой, тоже, в сущности, родной, тоже ребенком… Об этом он и говорит.
Эллендея Проффер, напечатавшая полного «Сандро из Чегема» в легендарном издательстве «Ардис», подтверждает, что переживать из-за насильственных сокращений действительно стоило:
«Цензура совершенно изуродовала эту книгу. Можно сказать, что полный текст — это здоровый человек, а сокращенный — калека. „Сандро из Чегема“ — яркая многоцветная вещь, она сродни „Тысяче и одной ночи“. Но советская цензура изъяла оттуда целые главы, например, главу „Пиры Валтасара“, то есть вырвала у книги ее живое сердце. Даже „Мастер и Маргарита“ Булгакова не потеряла от сокращений так много. Советская цензура была в этот период очень жестокой».[73]
Поэтому Искандер пошел на нелегкий для себя шаг — передал рукопись для публикации на Западе. Сделать так — означало вступить в прямую конфронтацию с властью. Печататься на Западе — это не письма протеста подписывать. «В появлении этой книги ТАМ была некая самореабилитация, и это меня как-то душевно успокоило», — много позже скажет автор «Сандро».
Эллендея Проффер так вспоминает об обстоятельствах публикации книги в «Ардисе»:
«Рукопись мы получили в Москве прямо от Фазиля Искандера. Знакомый дипломат вывез роман из России. Это была великолепная книга, и мы с гордостью напечатали ее. Послали Искандеру несколько экземпляров, он был очень рад. Однако позже у Фазиля начались неприятности с советскими властями, и тогда мы официально заявили, что напечатали эту вещь без его ведома. У нас был подписанный Искандером контракт, разрешающий публикацию, но мы не могли никому его показать, потому что это положило бы конец карьере Фазиля в Советском Союзе».[74]
В общем, прием был известный. Из-за него спустя много лет случился забавный казус: когда уже вовсю шла перестройка и Эллендея, которую в СССР перестали пускать после истории с «МетрОполем», смогла в 1987 году приехать в Москву, ей предъявили претензии. И не кто-нибудь, а ВААП — Всесоюзное агентство по охране авторских прав. Мол, занимаетесь пиратством, печатаете книги без согласия авторов. Пришлось объясняться…
А в 1979 году, когда появился ардисовский «Сандро», пришлось объясняться Искандеру. Он говорил:
«Я помню, как Вася Аксенов вручил мне типографский экземпляр „Сандро“, который я уж не знаю, как к нему попал из „Ардиса“, я помню эту необычайную радость, но и связанную с ней некоторую тревогу — как, что будет дальше?»
Его вызывали куда надо, он — как и положено — отрицал, что передал рукопись намеренно. А потом грянул великий скандал с «МетрОполем», и небольшой скандал с «Сандро» затих как-то сам собой.
«Кстати, к слову говоря, как раз к этому времени мы издали наш альманах, и весь скандал, который я ожидал по поводу „Сандро“, обрушился на „Метро́поль“, и у НИХ, как бы это… иссякли силы. ОНИ потом уже вызвали меня… И, как боксер, висящий в изнеможении на своем противнике, спросили: „Как эта книга попала на Запад?“ Я говорю — не знаю, она по рукам ходила… А сейчас скажу — Карл Проффер честно спросил меня, можно ли издавать, и я ответил: „Можно“», — признался Искандер в 1998 году.
Тем временем вырезанные главы, прежде всего «Пира Валтасара», начали самиздатовскую жизнь. Один из авторов этой книги был свидетелем подпольной квартирной читки этой главы, где вдруг сцепились два корифея литературного андеграунда — поэт Александр Величанский и прозаик Венедикт Ерофеев. Прозаик, дело прошлое, был строг и считал, что тиран Сталин слишком весело описан. Поэт вспылил, началась рукопашная, и самиздатские листы полетели по углам…
Кстати, как восприняли «Сандро из Чегема» в США, уже местные читатели, познакомившиеся с переводом, который вышел в 1981 году? По свидетельству Эллендеи Проффер:
«Искандером занималась Сюзен Брансбергер, великолепный переводчик. Но „Сандро из Чегема“ — очень трудная вещь для американского читателя. Люди понимали, что это нечто фантастическое и великолепное. Но это — переводная литература. „Сандро“ было очень трудно найти своего читателя, потому что в то время американцы не очень интересовались Грузией и Абхазией, в которых происходило действие книги. Это были какие-то малоизвестные крошечные части советской империи. <…> И всё же можно сказать, что у „Сандро“ был свой круг читателей, но очень ограниченный, хотя все издатели знали, что это отличная вещь. Ее продавали во Франции и в Германии, никто не потерял на издании деньги. Но в Америке вообще очень трудно продавать переводную литературу, конкуренция слишком велика»[75].
Да, скажем откровенно, не для американцев и писано. То есть, конечно, и для них, и для европейцев, но все-таки прежде всего для нас с вами, читающих на русском языке, выдающимся мастером которого (после создания «Сандро» это стало очевидно всем) является Искандер.
Из чего состоит «Сандро»?
Здесь и далее мы будем говорить о «каноническом» тексте «Сандро из Чегема», каким он сложился к концу восьмидесятых годов.
После выхода журнальной версии, затем советской книжной версии, несколько расширенной по сравнению с журнальной (в 1977-м, в составе большого сборника), наконец, версии «Ардиса», самой полной на тот момент, Искандер продолжал работать над книгой. Так, в 1981 году в «Ардисе» вышло издание с новыми главами «Сандро». Туда вошли такие важные тексты, как «Умыкание, или Загадка эндурцев», «Харлампо и Деспина», «Бригадир Кязым», «Дядя Сандро и раб Хазарат» и, наконец, «Джамхух — Сын Оленя, или Евангелие по-чегемски».
Завершилась эта работа выходом в 1989 году в издательстве «Московский рабочий» трехтомника объемом в целых сто авторских листов без малого! То есть «Сандро» по объему превосходит «Братьев Карамазовых», хотя и уступает «Войне и миру».
Беседуя уже в новом тысячелетии с одним из нас, Фазиль Искандер признавался:
«Немало глав я написал уже после семьдесят девятого, поэтому самое полное, законченное издание все-таки появилось на родине в этом трехтомнике, потом уже однотомник был издан. И на этом я долгий свой путь по написанию „Сандро“ закончил».
Однако в предисловии к этому изданию, много проясняющем в позиции автора, Искандер говорит, что роман законченным не считает:
«„Сандро из Чегема“ еще не совсем законченная книга, хотя данная рукопись — самая полная из всех, которые где-либо и когда-либо выходили. Хочется дописать судьбу Тали и некоторых других обитателей Большого Дома».
Думается, во многом здесь авторская игра — вольная или невольная. Так долго складывающаяся книга не могла остановиться просто так, «на всём скаку». Кроме того, «Сандро» — структура развернутая, которая будет продолжаться всегда. Скажем пафосно: в Вечности. И поэтому обречена оставаться недописанной.
Искандер работал над «Сандро» более двадцати лет. В 1966 году на страницах газеты «Неделя» появилась новелла «Сандро из Чегема». Окончательный вариант, повторим, вышел в свет в 1989 году.
Тридцать две новеллы романа не объединены единой сюжетной линией, — а тем не менее перед нами проходит вся жизнь и судьба главного героя, его близких, его соседей-чегемцев.
В романе действуют или упоминаются реальные исторические лица, но все они так или иначе связаны с родиной автора. Сталин (в романе его часто называют Большеусый). Глава Абхазии в двадцатые — тридцатые годы Нестор Лакоба. Вся сталинская верхушка в знаменитых «Пирах Валтасара». Лидер грузинских меньшевиков и одно время правитель Грузии Ной Жордания. Царский родственник принц Ольденбургский… Но таких, РЕАЛЬНЫХ, не очень-то и много. В книге полно прежде всего вымышленных героев и даже целых вымышленных народностей (эндурцев и кенгурцев). Есть и главы, в которых главными героями являются животные. В новелле «Широколобый» — буйвол. В новелле «Рассказ мула старого Хабуга» повествователь — мул Арапка. Есть и мифические существа — фольклорные персонажи (глава «Джамхух — Сын Оленя, или Евангелие по-чегемски»). Вообще, «Сандро» — чрезвычайно населенная книга. По разным подсчетам, количество так или иначе действующих персонажей составляет несколько сотен, а если считать только упоминаемых — доходит до тысячи.
Условно все персонажи, включая животных, делятся на несколько групп:
Поделиться книгой: