Семья вурдалака (сборник)

25

Наставник мой был мною недоволен, Его чело стал омрачать туман; Он говорил, что я ничем не болен, Что это лень и что «wer will, der kann!»[16]. На этот счет он был многоглаголен И повторял, что нам рассудок дан, Дабы собой мы все владели боле И управлять учились нашей волей.

26

Был, кажется, поклонник Канта он, Но этот раз забыл его ученье, Что «Ding an sich»[17], лишь только воплощен, Лишается свободного хотенья; Я ж скоро был к той вере приведен, Что наша воля плод предназначенья, Зане я тщетно, сколько ни потел, Хотел хотеть иное, чем хотел.

27

В грамматике, на место скучных правил, Мне виделся все тот же милый лик; Без счету мне нули наставник ставил, — Их получать я наконец привык. Прилежностью себя я не прославил И лишь поздней добился и постиг, В чем состоят спряжения красоты. О, классицизм, даешься нелегко ты!

28

Все ж из меня не вышел реалист — Да извинит мне Стасюлевич это! Недаром свой мне посвящала свист Уж не одна реальная газета. Я ж незлобив: пусть виноградный лист Прикроет им небрежность туалета, И пусть Зевес, чья сила велика, Их русского сподобит языка!

29

Да, классик я, но до известной меры: Я б не хотел, чтоб почерком пера Присуждены все были землемеры, Механики, купцы, кондуктора Виргилия долбить или Гомера. Избави бог! Не та теперь пора. Для разных нужд и выгод матерьяльных Желаю нам поболе школ реальных.

30

Но я скажу: не паровозов дым И не реторты движут просвещенье — Свою к нему способность изощрим Лишь строгой мы гимнастикой мышленья. И мне сдается: прав мой омоним, Что классицизму дал он предпочтенье, Которого так прочно тяжкий плуг Взрывает новь под семена наук.

31

Все дело в мере. Впрочем, от предмета Отвлекся я — вернусь к нему опять: Те колебанья в линиях портрета Потребностью мне стало изучать. Ребячество, конечно, было это, Но всякий вечер я, ложася спать, Все думал: как по минованью ночи Мой встретят взор изменчивые очи?

32

Меня влекла их странная краса, Как путника студеный ключ в пустыне. Вставал я в семь, а ровно в два часа, Отдав сполна дань скуке и латыни, Благословлял усердно Небеса. Обедали в то время в половине Четвертого — в час этот, в январе, Уж сумерки бывают на дворе.

33

И всякий день, собрав мои тетради, Умывши руки, пыль с воротничка Смахнув платком, вихры свои пригладя И совершив два или три прыжка, Я шел к портрету наблюдений ради; Само собой, я шел исподтишка, Как будто вовсе не было мне дела, Как на меня красавица глядела.

34

Тогда пустой почти был темен зал, Но беглый свет горящего камина На потолке расписанном дрожал И на стене, где виделась картина. Ручной орган на улице играл — То, кажется, Моцарта каватина Всегда в ту пору пела свой мотив, — И слушал я, взор в живопись вперив.

35

Мне чудилось в тех звуках толкованье И тайный ключ к загадочным чертам; Росло души неясное желанье, Со счастьем грусть мешалась пополам. То юности платил, должно быть, дань я. Чего хотел, не понимал я сам, Но что-то вслух уста мои шептали, Пока меня к столу не призывали.

36

И, впечатленья дум моих храня, Я нехотя глотал тарелку супа. С усмешкой все глядели на меня — Мое лицо, должно быть, было глупо. Застенчивей стал день я ото дня, Смотрел на всех рассеянно и тупо, И на себя родителей упрек Не раз своей неловкостью навлек.

37

Но было мне страшней всего на свете, Чтоб из больших случайно кто-нибудь Заговорить не вздумал о портрете Иль, хоть слегка, при мне упомянуть. От мысли той (смешны бывают дети!) Уж я краснел, моя сжималась грудь, И казни б я подвергся уголовной, Чтоб не открыть любви моей греховной.

38

Мне памятно еще до этих пор, Какие я выдумывал уловки, Чтоб изменить искусно разговор, Когда предметы делались неловки. А прошлый век, Екатеринин двор, Роброны, пудра, фижмы иль шнуровки, И даже сам Державин, автор од, Уж издали меня бросали в пот.

39

Читатель мой, скажи, ты был ли молод? Не всякому известен сей недуг. Пора, когда любви нас мучит голод, Для многих есть не более как звук. Нам на Руси любить мешает холод, И сверх того за службой недосуг: Немногие у нас родятся наги — Бо́льшая часть в мундире и при шпаге.

40

Но если, свет увидя между нас, Ты редкое являешь исключенье И не совсем огонь в тебе погас Тех дней, когда нам новы впечатленья, Быть может, ты поймешь, как в первый раз Он озарил мое уединенье, Как с каждым днем он разгорался вновь И как свою лелеял я любовь.

41

Была пора то дерзостных догадок, Когда кипит вопросами наш ум; Когда для нас мучителен и сладок Бывает платья шелкового шум; Когда души смущенной беспорядок Нам не дает смирить прибоя дум И, без руля волнами их несомы, Мы взором ищем берег незнакомый.

42

О, чудное мерцанье тех времен, Где мы себя еще не понимаем! О, дни, когда, раскрывши лексикон, Мы от иного слова замираем! О, трепет чувств, случайностью рожден, Душистый цвет, плодом незаменяем, Тревожной жизни первая веха: Бред чистоты с предвкусием греха!

43

Внимал его я голосу послушно, Как лепетанью веющего сна… В среде сухой, придирчивой и душной Мне стало вдруг казаться, что она К моей любви не вовсе равнодушна И без насмешки смотрит с полотна; И вскоре я в том новом выраженье Участие прочел и ободренье.

44

Мне взор ее, казалось, говорил: «Не унывай, крепись, настало время — У нас с тобой теперь довольно сил, Чтоб наших пут обоим скинуть бремя. Меня к холсту художник пригвоздил, Ты ж за ребенка почитаем всеми, Тебя гнетут — но ты уже большой, Давно тебя постигла я душой!

45

Тебе дано мне оказать услугу, Пойми меня — на помощь я зову! Хочу тебе довериться как другу: Я не портрет, я мыслю и живу! В своих ты снах искал во мне подругу — Ее найти ты можешь наяву! Меня добыть тебе не трудно с бою — Лишь доверши начатое тобою!»

46

Два целых дня ходил я как в чаду И спрашивал себя в недоуменье: «Как средство я спасти ее найду? Откуда взять возможность и уменье?» Так иногда лежащего в бреду Задачи темной мучит разрешенье. Я повторял: «Спасу ее — но как? О, если б дать она могла мне знак!»

47

И в сумерки, в тот самый час заветный, Когда шарманка пела под окном, Я в зал пустой прокрался неприметно, Чтобы мечтать о подвиге моем. Но голову ломал себе я тщетно И был готов ударить в стену лбом, Как юного воображенья сила Нежданно мне задачу разрешила.

48

При отблеске каминного огня Картина как-то задрожала в раме, Сперва взглянула словно на меня Молящими и влажными глазами, Потом, ресницы медленно склоня, Свой взор на шкаф с узорными часами Направила. Взор говорил: «Смотри!» Часы тогда показывали три.

49

Я понял все. Средь шума дня не смела Одеться в плоть и кровь ее краса, Но ночью — о, тогда другое дело! В ночной тени возможны чудеса! И на часы затем она глядела, Чтоб этой ночью, ровно в три часа, Когда весь дом покоится в молчанье, Я к ней пришел на тайное свиданье.

50

Да, это так, сомнений боле нет! Моей любви могущество без грани! Коль захочу, я вызову на свет, Что так давно мне видится в тумане! Но только ночью оживет портрет — Как я о том не догадался ране? И сладостно и жутко стало мне, И бегали мурашки по спине.

51

Остаток дня провел я благонравно, Приготовлял глаголы, не тужа, Долбил предлоги и зубрил исправно, Какого каждый просит падежа. Когда ходил, ступал легко и плавно, Расположеньем старших дорожа, И вообще старался в этот день я Не возбудить чем-либо подозренья.

52

Сидели гости вечером у нас, Я должен был, по принятой системе, Быть налицо. Прескучная велась Меж них беседа, и меня как бремя Она гнела. Настал насилу час Идти мне спать. Простившися со всеми, Я радостно отправился домой. Мой педагог последовал за мной.

53

Я тотчас лег и, будто утомленный, Закрыл глаза, но долго он ходил Пред зеркалом, наморщив лоб ученый, И свой вакштаф торжественно курил, Но, наконец, снял фрак и панталоны, В постелю влез и свечку погасил. Должно быть, он заснул довольно сладко, Меня ж трясла и била лихорадка.

54

Но время шло, и вот гостям пора Настала разъезжаться. Понял это Я из того, что стали кучера Возиться у подъезда; струйки света На потолке забегали; с двора Последняя отъехала карета, И в доме стихло все. Свиданья ж срок — Читатель помнит — был еще далек.

55

Теперь я должен — но не знаю, право, Как — оправдать себя во мненье дам: На их участье потерял я право, На милость их судьбу свою отдам! Да, добрая моя страдает слава: Как вышло то — не понимаю сам, Но, в ожиданье сладостного срока, Я вдруг заснул постыдно и глубоко.

56

Что видел я в том недостойном сне, Моя лишь смутно память сохранила, Но что ж могло иное сниться мне, Как не она, кем сердце полно было? Уставшая скучать на полотне, Она меня забвением корила, И стала совесть так моя тяжка, Что я проснулся, словно от толчка.

57

В раскаянье, в испуге и в смятенье, Рукой неверной спичку я зажег: Предметов вдруг зашевелились тени, Но, к счастью, спал мой крепко педагог, — Я в радостном увидел удивленье, Что не прошел назначенный мне срок: До трех часов — оно, конечно, мало — Пяти минут еще недоставало.

58

И поспешил скорей одеться я, Чтоб искупить поступок непохвальный. Держа свечу, дыханье притая, Тихонько вышел я из нашей спальной, Но голова кружилася моя, И сердца стук мне слышался буквально, Пока я шел чрез длинный комнат ряд, На зеркала бояся бросить взгляд.

59

Знал хорошо я все покои дома, Но в непривычной тишине ночной Мне все теперь казалось незнакомо, Мой шаг звучал как будто бы чужой, И странно так от тени переломы По сторонам и прямо надо мной То стлалися, то на стену всползали — Стараясь их не видеть, шел я дале.

60

И вот уже та роковая дверь: Единый шаг — судьба моя решится, — Но что-то вдруг нежданное теперь Заставило меня остановиться. Читатель-друг, ты верь или не верь — Мне слышалось: «Не лучше ль воротиться? Ты не таким из двери выйдешь той, Каким войдешь с невинной простотой».

61

То ангела ль хранителя был голос? Иль тайный страх мне на ухо шептал? Но с опасеньем страсть моя боролась, А ложный стыд желанье подстрекал. «Нет! — я решил — и на затылке волос Мой поднялся, — прийти я обещал! Какое там ни встречу испытанье, Мне честь велит исполнить обещанье!»

62

И повернул неверною рукою Замковую я ручку. Отворилась Без шума дверь: был сумрачен покой, Но бледное сиянье в нем струилось; Хрустальной люстры отблеск голубой Мерцал в тени, и тихо шевелилась Подвесок цепь, напоминая мне Игру росы на листьях при луне.

63

И был ли то обман воображенья Иль истина — по залу пронеслось Как свежести какой-то дуновенье, И запах мне почувствовался роз. Чудесного я понял приближенье, По телу легкий пробежал мороз, Но превозмог я скоро слабость эту И подошел с решимостью к портрету.

64

Он весь сиял, как будто от луны; Малейшие подробности одежды, Черты лица все были мне видны, И томно так приподымались вежды, И так глаза казалися полны Любви, и слез, и грусти, и надежды, Таким горели сдержанным огнем, Как я еще не видывал их днем.

65

Мой страх исчез. Мучительно-приятно С томящей негой жгучая тоска Во мне в один оттенок непонятный Смешалася. Нет в мире языка То ощущенье передать; невнятно Мне слышался как зов издалека, Мне словно мир провиделся надзвездный — И чуялась как будто близость бездны.

66

И думал я: «Нет, то была не ложь, Когда любить меня ты обещала! Ты для меня сегодня оживешь — Я здесь, я жду, за чем же дело стало?» Я взор ее ловил — и снова дрожь, Но дрожь любви, по жилам пробегала, И ревности огонь, бог весть к кому, Понятен стал безумью моему.

67

Возможно ль? Как? Недвижна ты доселе? Иль взоров я твоих не понимал? Иль, чтобы мне довериться на деле, Тебе кажусь ничтожен я и мал? Иль я ребенок? Боже! Иль ужели Твою любовь другой себе стяжал? Кто он? Когда? И по какому праву? Пускай придет со мною на расправу!

68

Так проходил, средь явственного сна, Все муки я сердечного пожара… О бог любви! Ты молод, как весна, Твои ж пути как мирозданье стары! Но вот как будто дрогнула стена, Раздался шип — и мерных три удара, В ночной тиши отчетисто звеня, Взглянуть назад заставили меня.

69

И их еще не замерло дрожанье, Как изменился вдруг покоя вид: Исчезли ночь и лунное сиянье, Зажглися люстры; блеском весь облит, Казалось, вновь, для бала иль собранья, Старинный зал сверкает и горит, И было в нем — я видеть мог свободно — Все так свежо и вместе старомодно.

70

Воскресшие убранство и красу Минувших дней узнал я пред собою; Мой пульс стучал, как будто бы несу Я кузницу в груди; в ушах с прибою Шумела кровь. Так в молодом лесу Пернатых гам нам слышится весною; Так пчел рои, шмелям гудящим в лад, В июльский зной над гречкою жужжат.

71

Что ж это: сон, и я лежу в постеле? Но нет: вот раму щупает рука — Я точно здесь, вот ясно проскрипели На улице полозья… С потолка Посыпалася известь; вот в панели Как будто что-то треснуло слегка… Вот словно шелком вдруг зашелестило… Я поднял взор — и дух мне захватило.

72

Все в том же положении, она Теперь почти от грунта отделялась; Уж грудь ее, свечьми озарена, По временам заметно подымалась; Но отрешить себя от полотна Она вотще как будто бы старалась, И ясно мне все говорило в ней: «О, захоти, о, захоти сильней!»

73

Все, что я мог сосредоточить воли, Все на нее теперь я устремил — Мой страстный взор живил ее все боле, И видимо ей прибавлялось сил; Уже одежда зыблилась, как в поле Под легким ветром зыблется ковыль, И все слышней ее шуршали волны, И вздрагивал цветов передник полный.

74

«Еще, еще! Хоти еще сильней!» — Так влажные глаза мне говорили. И я хотел всей страстию моей — И от моих, казалося, усилий Свободнее все делалося ей. И вдруг персты передник упустили — И ворох роз, покоившийся в нем, К моим ногам посыпался дождем.