Семья вурдалака (сборник)

Зачинается песня от древних затей, От веселых пиров и обедов, И от русых от кос, и от черных кудрей, И от тех ли от ласковых дедов, Что с потехой охотно мешали дела; От их времени песня теперь повела, От того ль старорусского краю, А чем кончится песня — не знаю.

2

У Владимира Солнышка праздник идет, Пированье идет, ликованье, С молодицами гридни ведут хоровод, Гуслей звон и кимвалов бряцанье. Молодицы что светлые звезды горят, И под топот подошв, и под песенный лад, Изгибаяся, ходят красиво, Молодцы выступают на диво.

3

Но Поток-богатырь всех других превзошел: Взглянет — искрами словно обмечет: Повернется направо — что сизый орел, Повернется налево — что кречет; Подвигается мерно и взад и вперед, То притопнет ногою, то шапкой махнет, То вдруг станет, тряхнувши кудрями, Пожимает на месте плечами.

4

И дивится Владимир на стройную стать, И дивится на светлое око. «Никому, — говорит, — на Руси не плясать Супротив молодого Потока!» Но уж поздно, встает со княгинею князь, На три стороны в пояс гостям поклонясь, Всем желает довольным остаться, Это значит — пора расставаться.

5

И с поклонами гости уходят домой, И Владимир княгиню уводит, Лишь один остается Поток молодой, Подбочася, по-прежнему ходит, То притопнет ногою, то шапкой махнет, Не заметил он, как отошел хоровод, Не слыхал он Владимира ласку, Продолжает по-прежнему пляску.

6

Вот уж месяц из-за лесу кажет рога, И туманом подернулись балки, Вот и в ступе поехала баба-яга, И в Днепре заплескались русалки, В Заднепровье послышался лешего вой, По конюшням дозором пошел домовой, На трубе ведьма пологом машет, А Поток себе пляшет да пляшет.

7

Сквозь царьградские окна в хоромную сень Смотрят светлые звезды, дивяся, Как по белым стенам богатырская тень Ходит взад и вперед, подбочася. Перед самой зарей утомился Поток, Под собой уже резвых не чувствует ног, На мостницы как сноп упадает, На полтысячи лет засыпает.

8

Много снов ему снится в полтысячи лет: Видит славные схватки и сечи, Красных девиц внимает радушный привет И с боярами судит на вече; Или видит Владимира вежливый двор, За ковшами веселый ведет разговор, Иль на ловле со князем гуторит, Иль в совете настойчиво спорит.

9

Пробудился Поток на Москве на реке, Пред собой видит терем дубовый; Под узорным окном, в закутно́м цветнике, Распускается розан махровый; Полюбился Потоку красивый цветок, И понюхать его норовится Поток, Как в окне показалась царевна, На Потока накинулась гневно:

10

«Шеромыжник, болван, неученый холоп! Чтоб тебя в турий рог искривило! Поросенок, теленок, свинья, эфиоп, Чертов сын, неумытое рыло! Кабы только не этот мой девичий стыд, Что иного словца мне сказать не велит, Я тебя, прощелыгу, нахала, И не так бы еще обругала!»

11

Испугался Поток, не на шутку струхнул: «Поскорей унести бы мне ноги!» Вдруг гремят тулумбасы: идет караул, Гонит палками встречных с дороги; Едет царь на коне, в зипуне из парчи, А кругом с топорами идут палачи, — Его милость сбираются тешить, Там кого-то рубить или вешать.

12

И во гневе за меч ухватился Поток: «Что за хан на Руси своеволит?» — Но вдруг слышит слова: «То земной едет бог, То отец наш казнить нас изволит!» И на улице, сколько там было толпы: Воеводы, бояре, монахи, попы, Мужики, старики и старухи — Все пред ним повалились на брюхи.

13

Удивляется притче Поток молодой: «Если князь он иль царь напоследок, Что ж метут они землю пред ним бородой? Мы честили князей, но не эдак! Да и полно, уж вправду ли я на Руси? От земного нас бога Господь упаси! Нам Писанием велено строго Признавать лишь небесного Бога!»

14

И пытает у встречного он молодца: «Где здесь, дядя, сбирается вече?» — Но на том от испугу не видно лица: «Чур меня, — говорит, — человече!» — И пустился бежать от Потока бегом. У того ж голова заходила кругом, Он на землю как сноп упадает, Лет на триста еще засыпает.

15

Пробудился Поток на другой на реке, На какой? Не припомнит преданье. Погуляв себе взад и вперед в холодке, Входит он во просторное зданье, Видит: судьи сидят, и торжественно тут Над преступником гласный свершается суд. Несомненны и тяжки улики, Преступленья ж довольно велики:

16

Он отца отравил, пару теток убил, Взял подлогом чужое именье Да двух братьев и трех дочерей задушил — Ожидают присяжных решенья. И присяжные входят с довольным лицом: «Хоть убил, — говорят, — не виновен ни в чем!» Тут платками им слева и справа Машут барыни с криками: «браво!»

17

И промолвил Поток: «Со присяжными суд Был обычен и нашему миру, Но когда бы такой подвернулся нам шут, В триста кун заплатил бы он виру!» А соседи, косясь на него, говорят: «Вишь, какой затесался сюда ретроград! Отсталой он, то видно по платью, Притеснять хочет меньшую братью!»

18

Но Поток из их слов ничего не поймет, И в другое он здание входит: Там какой-то аптекарь не то патриот Пред толпою ученье проводит: Что, мол, нету души, а одна только плоть И что если и впрямь существует Господь, То он только есть вид кислорода, Вся же суть в безначалье народа.

19

И, увидя Потока, к нему свысока Патриот обратился сурово: «Говори, уважаешь ли ты мужика?» Но Поток вопрошает: «Какого?» — «Мужика вообще, что смиреньем велик!» Но Поток говорит: «Есть мужик и мужик: Если он не пропьет урожаю, Я тогда мужика уважаю!»

20

«Феодал! — закричал на него патриот, — Знай, что только в народе спасенье!» Но Поток говорит: «Я ведь тоже народ, Так за что ж для меня исключенье?» Но к нему патриот: «Ты народ, да не тот! Править Русью призван только черный народ! То по старой системе всяк равен, А по нашей лишь он полноправен!»

21

Тут все подняли крик, словно дернул их бес, Угрожают Потоку бедою. Слышно: «почва, гуманность, коммуна, прогресс» — И что «кто-то заеден средою». Меж собой вперерыв, наподобье галчат, Все об общем каком-то о деле кричат, И Потока с язвительным тоном Называют остзейским бароном.

22

И подумал Поток: «Уж, Господь борони, Не проснулся ли слишком я рано? Ведь вчера еще, лежа на брюхе, они Обожали московского хана, А сегодня велят мужика обожать! Мне сдается, такая потребность лежать То пред тем, то пред этим на брюхе На вчерашнем основана духе!»

23

В третий входит он дом, и объял его страх: Видит, в длинной палате вонючей, Все острижены вкруг, в сюртуках и в очках, Собралися красавицы кучей. Про какие-то женские споря права, Совершают они, засуча рукава, Пресловутое общее дело: Потрошат чье-то мертвое тело.

24

Ужаснулся Поток, от красавиц бежит, А они восклицают ехидно: «Ах какой он пошляк! Ах как он неразвит! Современности вовсе не видно!» Но Поток говорит, очутясь на дворе: «То ж бывало у нас и на Лысой горе, Только ведьмы хоть голы и босы, Но, по крайности, есть у них косы!»

25

И что видеть и слышать ему довелось: И тот суд, и о Боге ученье, И в сиянье мужик, и девицы без кос — Все приводит его к заключенью: «Много разных бывает на свете чудес! Я не знаю, что значит какой-то прогресс, Но до здравого русского веча Вам еще, государи, далече!»

26

И так сделалось гадко и тошно ему, Что он наземь как сноп упадает И под слово прогресс, как в чаду и дыму, Лет на двести еще засыпает. Пробужденья его мы теперь подождем; Что, проснувшись, увидит, о том и споем, А покудова он не проспится, Наудачу нам петь не годится. Начало 1871 г.

Портрет

1

Воспоминаний рой, как мошек туча, Вокруг меня снует с недавних пор. Из их толпы цветистой и летучей Составить мог бы целый я обзор, Но приведу пока один лишь случай; Рассудку он имел наперекор На жизнь мою немалое влиянье — Так пусть другим послужит в назиданье…

2

Известно, нет событий без следа: Прошедшее, прискорбно или мило, Ни личностям доселе никогда, Ни нациям с рук даром не сходило. Тому теперь, — но вычислять года Я не горазд — я думаю, мне было Одиннадцать или двенадцать лет — С тех пор успел перемениться свет.

3

Подумать можно: протекло лет со сто, Так повернулось старое вверх дном. А в сущности, все совершилось просто, Так просто, что… Но дело не о том! У самого Аничковского моста Большой тогда мы занимали дом: Он был — никто не усомнится в этом, — Как прочие, окрашен желтым цветом.

4

Заметил я, что желтый этот цвет Особенно льстит сердцу патриота; Обмазать охрой дом иль лазарет Неодолима русского охота; Начальство также в этом с давних лет Благонамеренное видит что-то, И охрятся в губерниях сплеча Палаты, храм, острог и каланча.

5

Ревенный цвет и линия прямая — Вот идеал изящества для нас. Наследники Батыя и Мамая, Командовать мы приучили глаз И, площади за степи принимая, Хотим глядеть из Тулы в Арзамас. Прекрасное искать мы любим в пошлом — Не так о том судили в веке прошлом.

6

В своем дому любил аристократ Капризные изгибы и уступы, Убранный медальонами фасад, С гирляндами колонн ненужных купы, На крыше ваз или амуров ряд, На воротах причудливые группы. Перенимать с недавних стали пор У дедов мы весь этот милый вздор.

7

В мои ж года хорошим было тоном Казарменному вкусу подражать, И четырем или восьми колоннам Вменялось в долг шеренгою торчать Под неизбежным греческим фронтоном. Во Франции такую благодать Завел, в свой век воинственных плебеев, Наполеон, — в России ж — Аракчеев.

8

Таков и наш фасад был, но внутри Характер свой прошедшего столетья Дом сохранил. Покоя два иль три Могли б восторга вызвать междометье У знатока. Из бронзы фонари В сенях висели, и любил смотреть я, Хоть был тогда в искусстве не толков, На лепку стен и форму потолков.

9

Родителей своих я видел мало; Отец был занят; братьев и сестер Я не знавал; мать много выезжала; Ворчали вечно тетки; с ранних пор Привык один бродить я в зал из зала И населять мечтами их простор. Так подвиги, достойные романа, Воображать себе я начал рано.

10

Действительность, напротив, мне была От малых лет несносна и противна. Жизнь, как она вокруг меня текла, Все в той же прозе движась беспрерывно, Все, что зовут серьезные дела, Я ненавидел с детства инстинктивно. Не говорю, чтоб в этом был я прав, Но, видно, так уж мой сложился нрав.

11

Цветы у нас стояли в разных залах: Желтофиолей много золотых И много гиацинтов, синих, алых, И палевых, и бледно-голубых; И я, миров искатель небывалых, Любил вникать в благоуханье их, И в каждом запах индивидуальный Мне музыкой как будто веял дальной.

12

В иные ж дни, прервав мечтаний сон, Случалось мне очнуться, в удивленье, С цветком в руке. Как мной был сорван он — Не помнил я, но в чудные виденья Был запахом его я погружен. Так превращало мне воображенье В волшебный мир наш скучный старый дом — А жизнь меж тем шла прежним чередом.

13

Предметы те ж зимою, как и летом, Реальный мир являл моим глазам: Учителя ходили по билетам Все те ж ко мне; порхал по четвергам Танцмейстер, весь пропитанный балетом, Со скрипкою пискливой, и мне сам Мой гувернер в назначенные сроки Преподавал латинские уроки.

14

Он немец был от головы до ног, Учен, серьезен, очень аккуратен, Всегда к себе неумолимо строг И не терпел на мне чернильных пятен. Но, признаюсь, его глубокий слог Был для меня отчасти непонятен, Особенно когда он объяснял, Что разуметь под словом «идеал».

15

Любезен был ему Страбон и Плиний, Горация он знал до тошноты И, что у нас так редко видишь ныне, Высоко чтил художества цветы, Причем закон волнообразных линий Мне поставлял условьем красоты, А чтоб система не пропала праздно, Он сам и ел и пил волнообразно.

16

Достоинством проникнутый всегда, Он формою был много озабочен, «Das Formlose[15] — о, это есть беда!» — Он повторял и обижался очень, Когда себе кто не давал труда Иль не умел в формальностях быть точен; А красоты классической печать Наглядно мне давал он изучать.

17

Он говорил: «Смотрите, для примера Я несколько приму античных поз: Вот так стоит Милосская Венера; Так очертанье Вакха создалось; Вот этак Зевс описан у Гомера; Вот понят как Праксителем Эрос, А вот теперь я Аполлоном стану» — И походил тогда на обезьяну.

18

Я думаю, поймешь, читатель, ты, Что вряд ли мог я этим быть доволен, Тем более что чувством красоты Я от природы не был обездолен; Но у кого все средства отняты, Тот слышит звон, не видя колоколен; А слова я хотя не понимал, Но чуялся иной мне «идеал».

19

И я душой искал его пытливо — Но что найти вокруг себя я мог? Старухи тетки не были красивы, Величествен мой не был педагог — И потому мне кажется не диво, Что типами их лиц я пренебрег, И на одной из стен большого зала Тип красоты мечта моя сыскала.

20

То молодой был женщины портрет, В грацьозной позе. Несколько поблек он, Иль, может быть, показывал так свет Сквозь кружевные занавесы окон. Грудь украшал ей розовый букет, Напудренный на плечи падал локон, И, полный роз, передник из тафты За кончики несли ее персты.

21

Иные скажут: «Живопись упадка! Условная, пустая красота!» Быть может, так, но каждая в ней складка Мне нравилась, а тонкая черта Мой юный ум дразнила как загадка: Казалось мне, лукавые уста, Назло глазам, исполненным печали, Свои края чуть-чуть приподымали.

22

И странно то, что было в каждый час В ее лице иное выраженье; Таких оттенков множество не раз Подсматривал в один и тот же день я: Менялся цвет неуловимый глаз, Менялось уст неясное значенье, И выражал поочередно взор Кокетство, ласку, просьбу иль укор.

23

Ее судьбы не знаю я поныне: Была ль маркиза юная она, Погибшая, увы, на гильотине, Иль, в Питере блестящем рождена, При матушке цвела Екатерине, Играла в ломбр, приветна и умна, И средь огней потемкинского бала Как солнце всех красою побеждала.

24

Об этом я не спрашивал тогда И важную на то имел причину: Преодолеть я тайного стыда Никак не мог — теперь его откину; Могу, увы, признаться без труда, Что по уши влюбился я в картину, Так, что страдала несколько латынь; Уж кто влюблен, тот мудрость лучше кинь.