Мои друзья скандинавы

Утром в назначенный час к тротуару у «Тюборга» лихо подкатил Эрик. По своим делам он собирался на день-другой в Орхус, второй город Дании, и пригласил нас разделить компанию. Бросив взгляд на четырехэтажную бутыль «Тюборг», он сказал:

— Вот тебе иллюстрация к тому, что я говорил вчера об идущей здесь концентрации производства. В прошлый свой приезд ты, если хотел, мог бы заказать пиво «Стерн», а теперь дудки! Завод этот прогорел, раздавлен монополистами Карлсбергом и Тюборгом.

Конечно, только искусный дегустатор может найти разницу во вкусе между пивом разных фирм, но все здесь утверждают, смеясь, рассказывал мой друг уже в пути, что определенные слои тяготели к определенным маркам пива. Кооператоры, а их здесь немало, и люди левых взглядов — сторонники национализации — употребляли главным образом пиво завода «Стерн» («Звезда»), потому что он принадлежал кооперации. Теперь же им приходится налегать вместе с социал-демократами на пиво старейшей, основанной сто двадцать лет назад, фирмы «Карлсберг».

Консерваторы же по-прежнему дуют «Тюборг». Люди аполитичные пьют и то и другое, без разбора. Интеллигенты же, говорят, предпочитают пиво Карлсберга, потому что он из своих прибылей отчисляет большие суммы в фонд поддержки науки и искусства. За счет этого фонда содержатся не один институт и лаборатории, а многие молодые ученые получают стипендии на самостоятельную работу.

Знаменитая бронзовая русалочка, которая вышла из сказки Андерсена, чтобы грустить на прибрежных камнях, и теперь размноженная в фарфоре, фотографиях и на тарелочках и прочих сувенирах, стала чуть ли не эмблемой Копенгагена, и это тоже дар пивовара — владельца «Карлсберга», преподнесенный городу пятьдесят два года назад. Копенгагенская «Глиптотека» — знаменитый музей изобразительных искусств — создана на отчисления из прибылей завода «Карлсберг», принадлежавшего династии Якобсена, этого датского Третьякова.

Впрочем, у них есть из чего отчислять: с каждой семьи пивовары собирают в Дании обильную дань.

— Наша культурная жизнь покоится на двух китах — пивоварении и сыроварении, — сказал мне как-то датский экономист. — Лучшее в стране издательство «Гильдендаль» принадлежит капиталисту-сыровару. Музей современной живописи и скульптуры «Луизиана» — его же собственность.

Ханс Шерфиг рассказывал, что в ранней юности, «будучи еще идеалистом», он публиковал рассказы в журнальчике, издаваемом одним сыроваром:

— Я мог писать о любви, смерти, ангелах, дьяволах, о чем угодно. Он ни в чем не ограничивал моей свободы. Платил хорошо. Было только одно условие: в каждом рассказе в той или иной форме, в той или другой ситуации я должен был упомянуть о сыре его фирмы. То ли герой за ленчем поглощал его. То ли разочарованная в жизни героиня, перед тем как покончить самоубийством, останавливалась перед витриной, в которой сияли эти сыры, — одна-две строчки, не больше.

Что ж, богачу льстит слава мецената. К тому же такие дары обществу — непрерывно действующая реклама фирме. И немаловажно, что деньги, затраченные на поощрение наук и искусства, списываются из прибылей и при прогрессивном подоходном налоге значительно уменьшают ставку налога.

…На этот раз мы в «Луизиану» не заехали, оставив ее далеко справа. Надо было не опоздать на паром, уходящий из Зеландии в Ютландию.

На пристани в Хундстеде паром, этот современный Левиафан, поглотил нашу машину, вобрал ее в свое ненасытное чрево вместе с несколькими сотнями других автомобилей и пошел по сероватым водам Большого Бельта к берегам Ютландии, к причалам Грене.

Солнце закрылось облаками. Моросило, и мы, покинув палубу, спустились по трапу в буфет.

Батареи бутылок «Карлсберг» и «Тюборг» на стойке вернули нашу беседу в исходное положение. Здесь стояли бутылки завода «Тюборг», сорта имени прославленного принца Датского «Гамлет» и «Офелия»… На других бутылках были наклейки с разного рода сведениями, вроде: «Датчане стали употреблять вилки в шестнадцатом веке» или: «Город Фредериция назван так в честь короля Фредерика» такого-то, и т. д. Настоящая пивная энциклопедия… Чем больше пьешь, тем больше эрудиция!

Может быть, это придумано в противовес «Карлсбергу», на бутылках которого издавна указывалось, что завод этот — поставщик датского королевского двора и королевского двора Швеции. Недавно прибавилась строка и о греческом королевском дворе.

Так отразилось на здешнем пивоварении замужество датской принцессы.

— Ты замечаешь, что за восемь лет, прошедших с твоего первого приезда, пиво вздорожало раза в полтора! — сказал мой спутник. — Подсчитай, сколько выиграли предприниматели. Условия задачи простые. В прошлом году датчане, не смотри, что их мало, выпили триста сорок два миллиона литров пива! Впрочем, за это время подорожало у нас раза в полтора не только пиво, а почти все.

Да, я заметил это в первый же день. В трамвае. Раньше билет стоил шестьдесят пять эре, нынче за него пришлось отдать одну крону.

Правда, если платишь сразу пять крон, то получаешь в добавку к билету пять выпущенных муниципалитетом монет — жетончиков, с изображением Русалочки. Каждый из них дает право на один проезд.

Так Русалочка хоть немножко снижает копенгагенцам непомерно дорогую плату за проезд в трамвае…

Да, вздорожало все. Я был свидетелем того, как фермерам удалось повысить цены на молоко на несколько эре. Они объявили забастовку. Все надоенное молоко (не доить нельзя, корова заболеет) спускали в канализацию. Датское радио передало призыв к бастующим фермерам не выливать молоко в канализацию и водоемы, иначе можно погубить всю форель! А несколькими днями раньше та же радиостанция призывала слушателей помочь голодающим в Индии. «К счастью, в Индии не слушают датское радио и не читают датских газет», — писал, негодуя, норвежский журналист.

Это возмущало и ум и сердце! Это было вопиющим примером расточительной неправильности общественно-экономического механизма. Сотни тысяч литров прекрасного молока выливаются в канализацию!..

В результате «забастовки» фермерам удалось на несколько эре повысить цену молока.

Горожанам от этого лучше не стало. Наоборот, им то и дело приходится бастовать, чтобы подтягивать заработную плату к росту цен. Этим продиктована и нынешняя забастовка рабочих всех пивоваренных предприятий.

— Так, коснувшись пива, — сказал Эрик, раскупоривая бутылку «Офелии», — мы затронули все наши актуальнейшие вопросы — и концентрацию производства, и вздорожание жизни, и забастовочное движение!..

От причалов Грене до Орхуса — по дороге чистенькой, прибранной, такой, какой обычно дороги видятся лишь с самолетов, — на машине езды полтора часа.

И снова пошли вдоль дороги холмистые поля. Усатый ячмень заполонил нивы. На клеверном душистом лугу, окруженном почти невидимой ниточкой электропастуха, паслись неправдоподобно красные коровы, а дальше, за зеленеющими перышками лука, голубели витки капусты.

Мне вспомнилось, как писатель Ханс Кирк рассказывал мне, что в дни путешествия по Советской стране ему приглянулось поле одного колхоза под Киевом, на котором ровными, неоглядными шеренгами, словно физкультурники на стадионе, выстроилась капуста.

— Такая бы хорошо пошла у нас в Дании, — решил он. — Надо будет достать семена. Какой это сорт? — спросил он через переводчика у председателя колхоза.

И тот отвечал:

— «Амагер».

Амагер — это имя острова, на котором выросла окраина Копенгагена, где жили раньше огородники, — прозвучало для меня тогда как дружеское рукопожатие народов…

Но сейчас мы не под Киевом и не на Амагере, а катим по широкому шоссе с севера на юг Ютландского полуострова.

То справа, то слева от дороги, не обращая внимания на мчащиеся по асфальту автомобили, мирно пасутся рыже-красные коровы, даже и не подозревая, какие схватки развертываются вокруг цен на их молоко.

— Ты не заметил, что коровы у нас не машут хвостами, не обмахиваются? — спрашивает Эрик.

— Да. Это меня удивляет. Какая странная порода! Что у них, атрофированы мышцы хвоста или нервы?

— Нет! — От смеха Эрик даже закашлялся. — Просто у нас начисто уничтожены эти жалящие, кровососущие насекомые… Как их называют по-русски?..

— Оводы. Слепни.

— Да, да! Именно оводы и слепни. Корова не должна тратить энергию на борьбу с ними. Она должна сосредоточиться на производстве молока, — уже без смеха говорит он.

Перед нами раскрываются предместья Орхуса.

Университет.

Ратуша, а перед ней на каменном пьедестале разлеглась большая свинья белой датской породы. Окруженная поросятами, она блаженствует в прохладе бьющих струй.

Этот монумент-фонтан воздвигнут в честь свиноматки — третьего «кита», на котором зиждется датская экономика.

Буржуа-меценат, заказавший художнику эту скульптуру и подаривший ее городу, не витал в эмпиреях и не стеснялся истоков своего богатства.

Над ратушей развевается огромный национальный флаг, который датчане ласково называют «Даннеброг».

О том, как Даннеброг появился на свет, говорят разное. Легенда уверяет, что когда 15 июня 1219 года в битве с язычниками-эстонцами ряды датских воинов заколебались, вдруг с неба в руки епископа Андрея Сунесена упало это знамя с белым крестом на красном поле. Чудо воодушевило датчан, и они победили.

Историки вносят в эту легенду поправку. Они утверждают, что знамя это, заранее подготовленное, хранилось в каюте короля Вольдемара и было вынесено дружине в критическую минуту.

Сегодняшние животноводы, не верящие ни легендам скальдов, ни сбивчивым показаниям историков, склонны думать, что красное поле Даннеброга — это цвет рубашки красной датской молочной породы коров, а крест на этом поле заимствовал свою окраску от белой датской беконной породы.

Но эти споры — дело сугубо домашнее, датское, и в столовой, над входом в которую было написано: «Быстрое и вежливое самообслуживание», запивая молоком датской красной коровы свиную котлету, я так и не мог решить, кто прав — католический скальд, атеист-историк или скептик, датский животновод, верующий лишь в своих коров и свиней.

СКАНДИНАВСКИЙ БАЛЕТ

Орхус. Городской театр. На высоком потолке многоярусного зрительного зала, широко раскрыв крылья, вокруг люстры, хороводом, выгибая длинные шеи, летят белые лебеди. Летят, не двигаясь, с самого основания театра, с полсотни лет. Прожектор освещает этих летящих под куполом лебедей.

Затем гаснет свет в зале, и луч прожектора уже направлен на сцену, где пять грациозных балерин танцуют классический танец молодых лебедей. Начинается спектакль «Маленькая снежная принцесса» — так звучит в переводе на датский «Снегурочка» Островского.

Успех поставленной здесь советским режиссером Сергеем Майоровым «Снегурочки» оказался таким большим, что несколько тысяч заявок на билеты так и остались неудовлетворенными, и в следующем году спектакль был восстановлен, что, по здешним обычаям, бывает чрезвычайно редко.

И вот теперь в зале, где вчера вечером величалась «Снегурочка», я смотрю репетицию скандинавского балета, жалея, что не могу, подобно героям стихотворения Маяковского, разорваться на две половины, с тем чтобы вторая моя половина могла присутствовать на идущей одновременно репетиции «Мертвых душ» Гоголя, которую ставит экспериментальная труппа другого местного драматического театра.

Скандинавский балет — это самая большая частная антреприза в Скандинавии, возникшая пять лет назад и разъезжающая с гастролями по Швеции, Дании и Норвегии.

Он базируется в Орхусе, вероятно, потому, что руководительница его прима-балерина Стокгольмского, а затем и Копенгагенского королевского театра баронесса Эльза Марианна фон Розен — жена работающего здесь Аллана Фредеричия, известного датского историка-театроведа и критика.

Вечер в Орхусе я провел у них в гостях.

Эльза Марианна — прямой потомок ближайшего друга и боевого сподвижника Карла XII, известного в Швеции исторического деятеля и полководца Розена…

— Его имя у нас знает каждый школьник, — говорю я.

Эльза Марианна изумлена. Вместо объяснения я читаю строфы «Полтавы»:

Пальбой отбитые дружины, Мешаясь, падают во прах. Уходит Розен сквозь теснины; Сдается пылкий Шлипенбах.

От истории и генеалогии беседа возвращается к балету.

— О, ваш балет, — говорит Фредеричия, — самый лучший в мире, но почему это почти всегда сказки с феями и принцессами? Мы же хотим приблизить балет к запросам современного человека, к мышлению нашей эпохи!..

Знаменитый датский балетмейстер Бурнонвиль, встретившийся в свое время в Стокгольме с Бакуниным и его женой после неправдоподобно смелого и рискованного побега Бакунина с сибирской каторги (через Японию), вдохновленный рассказом об этом подвиге русского революционера, создал балет «От Сибири до Москвы».

Парадоксально, что в то время, когда последователи Бакунина «сотрясали», правда на бумаге, все троны мира, в Копенгагене, на сцене Королевского театра шел балет, посвященный ему. Этот балет продержался почти тридцать лет и был снят лишь в декабре 1904 года, чтобы не обижать Николая II, племянника датского короля. Спектакль ввиду назревающих в России революционных событий показался слишком уж злободневным.

На сцене же Королевского театра был поставлен балет «Запорожцы», навеянный, как признавал сам постановщик Харальд Ландер, знаменитой картиной Репина.

Я упоминаю об этом балете и потому, что эскизы для декораций к нему тоже сделаны были известным русским художником Коровиным, и потому, что, поставленный через год после прихода Гитлера к власти, он, как думали постановщики, имел антифашистское жало, выражая симпатии к русским бунтарям.

Правда, жало это было глубоко упрятано.

Все эти ассоциации пришли мне в голову уже после Орхуса, а тогда я сказал Аллану, что он неправ — у нас есть и такие балеты, как «Пламя Парижа», «Красный мак», «Спартак», и совсем недавно в Ленинграде я видел уже вовсе современный балет Шостаковича «Девушка и хулиган» по либретто Маяковского.

— Ну, а мы решили поставить балет «Женни фон Вестфален» — о жене Маркса. Балет кончается клятвой Карла и Женни отдать свою жизнь борьбе за освобождение человечества. Начинается он сценой, когда молодой Маркс приходит во враждебную ему семью прусских бюрократов фон Вестфален просить руки Женни.

— Танцует эту роль баронесса фон Розен? — улыбнулся я.

— Да, но ведь и Женни была из семьи аристократической, — серьезно отвечает Эльза Марианна.

— Партию Маркса исполняет Милорад Мишкович. У него своя балетная труппа в Париже. Мы остановили на нем свой выбор, потому что с этой ролью может справиться не только талантливый артист, но и думающий интеллигент.

С Милорадом Мишковичем, обаятельным человеком лет тридцати, мы познакомились после репетиции.

— Я должен был подписать контракт на гастрольную поездку по Америке со своей труппой, — сказал он. — И вдруг зазвонил телефон. Из Орхуса. Аллан предложил мне танцевать роль Маркса… «Па де Маркс? — переспросил я. — А ну повторите!» Ну что ж! В Америку я смогу поехать в другой раз… А вот роль Маркса… И, как видите, я здесь!..

Да, я видел его на сцене, на репетиции.

На званом вечере у Вестфаленов гости танцуют салонные танцы — целая галерея чиновных монстров, и среди них брат Женни, который впоследствии стал прусским министром внутренних дел. И вдруг в это сборище аристократов быстрым плавным шагом входит молодой Маркс. Танцующие смотрят на юношу надменно. Он тоже смотрит на них, и под его разоблачающим взором они становятся все меньше и меньше. Движения их все больше напоминают движения животных, они приседают, как обезьяны, стелются, как виноватые собаки… И, когда к появившейся на сцене Женни устремляется Карл, никто уже не в силах помешать его страстному объяснению с девушкой.

Артисты, исполняющие заглавные роли, хороши, чего нельзя сказать обо всем ансамбле.

Можно по-разному относиться к этому, может быть, несколько наивному по замыслу спектаклю, но и самый факт обращения к такой теме, и то, что известный в стране художник Пребен Хорнунг сделал эскизы декораций к балету, а самый выдающийся композитор Дании Нильс Бентсен написал музыку, наши друзья справедливо расценивают как еще один из симптомов полевения творческой интеллигенции.

«АТОМНАЯ ЛИЗА»

«Встреча», которую в этом году устроили датчане «гостям» из Западной Германии — войскам бундесвера, — также говорит о том, как выросло за последние годы движение борьбы за мир.

Когда в 1956 году докеры Орхуса разгрузили пароход, доставивший снаряды для складов НАТО, трое рабочих парнишек — слесарь, механик и каменщик — легли на рельсы, по которым должен был пройти поезд с боеприпасами. Через год после этого я разговаривал с ними.

— Я думал, что наши орхусские докеры поступят так же, как и копенгагенские. А они все-таки разгрузили американский транспорт. Я так злился на них, просто места не находил себе. Знаете, я тогда был просто пацифистом, — словно прося извинения, рассказывал один из них, Карстен Хитвер, — в комсомол я вступил позже. Мне необходимо было что-то сделать, чтобы выразить свои чувства, чтобы привлечь внимание к ужасной возможности всеобщего истребления, пусть при этом пришлось бы даже погибнуть…

В это время всему миру стал известен подвиг Раймонды Дьен. И трое пареньков в Орхусе решили действовать так же, как эта отважная француженка. Ее унесли с рельсов… Ну, а их не так-то легко будет унести.

— Мы прикуем себя к рельсам, — решили они и купили шесть пар наручников.

Трое юношей легли на шпалы, приковали руки и ноги к рельсам. Замкнув замки, изо всех сил забросили подальше ключи, чтобы их не так легко было отыскать.

Место они выбрали вблизи от шоссе, у моста через пути. Подошел эшелон. Машинист, желая согнать «прилегших» на рельсы путников, принялся давать гудок за гудком. Затем соскочил с паровоза, подбежал к ним и, увидев, в чем дело, сначала стал ругаться, а потом засмеялся. Вскоре появились полицейские. Они потребовали, чтобы юноши ушли с путей. Но, увидев, что те прикованы, удивились:

— Дайте ключи!

Парни отвечали, что у них ключей нет. Полицейские обыскали их, но, разумеется, ничего в карманах не нашли.

— Тогда эти дурни принялись отыскивать ключи, — смеялся Хитвер, — на рельсах. И на это ушло немало времени.

Рабочий день уже кончался, и люди шли домой. Они останавливались на мосту и смотрели вниз, на окутанный облаками пара недвижный паровоз, остановленный эшелон с оружием, любопытствовали, в чем дело. Наконец, полицейские догадались, что можно камнями разбить замки наручников, и, сделав это, стянули с рельсов юношей и повезли в участок.

Ребята мечтали, что их будут судить и тогда на суде они развернут антивоенную программу и объяснят мотивы, которые привели их на рельсы. Но дело кончилось лишь тем, что полиция наложила на них штраф по сорок девять крон с каждого за нарушение общественного порядка.

— Почему сорок девять, а не пятьдесят?

— Да потому, что это наивысший штраф, который можно наложить административно. Чтобы оштрафовать на пятьдесят крон, требуется уже постановление суда, а следовательно, и процесс, до которого полиция сочла невыгодным доводить дело.

Так акт отчаяния тогда ни к чему не привел.

Да, времена изменились. Теперь, чтобы посетить людей, которые весной и летом этого года ложились поперек дороги Ютландии, чтобы помешать перевозке и учению войск бундесвера, пришлось бы потратить не час, как тогда, на беседу с тремя юношами — их стало тысячи и тысячи, и действия их — не только демонстрация, но и прямая, трудно преодолимая помеха.

Когда в марте 1965 года сорок восемь бронетранспортеров с немецкими солдатами, так же как и двадцать пять лет назад, пересекли границу Дании, чтобы на этот раз в качестве войск НАТО принять участие в военных учениях на трансютландском шоссе на пути в Раннерс, им пришлось застопорить машины.

Тысячи датчан сидели почти вплотную на шоссе, перегораживая дорогу. Полицейские стаскивали людей с дороги, но они отходили подальше и снова садились и ложились на шоссе.

Все шоссе было уставлено самодельными дорожными знаками, запрещающими движение.

Мне показывали снимок, на котором известный борец против войны, пастор Сэби, выпрямившись, стоит перед бронетранспортером, упираясь рукой в его капот…