Мои друзья скандинавы

Перед закрытым светофором поток в одно мгновение останавливается.

Велосипедисты стоят так плотно один к другому, почти без интервалов, что даже и тогда, когда движение замирает, все равно перейти улицу можно только на перекрестке…

Обилие велосипедов создает свою психологию. Сидящий в корзинке за сиденьем матери карапуз мечтает о трехколесном велосипеде. Восседающий на трехколесном с нетерпением ждет того дня, когда ему подарят пусть детский, но двухколесный. Подросток, владелец «взрослого» велосипеда, собирается на каникулах объехать на нем всю страну и уже мечтает о мопеде.

Мой друг художник Херлуф Бидструп совершенно прав, сказав: «Дания — маленькая страна, густо населенная велосипедистами».

Кстати, я узнал, что велосипеды оказались незаменимым мирным оружием и во время забастовок, когда конная полиция кидается разгонять демонстрантов. Забастовщики бросают перед собой на землю велосипеды, и лошади как вкопанные останавливаются: умные животные, наверное, боятся, ступив на колесо, поранить ноги стальными спицами.

ВО ФРЕДЕНСБОРГЕ У ШЕРФИГА

Здравствуй, Дания! Снова и снова повторяю я эти слова. Если раньше эта страна была для меня лишь географическим понятием, оживленным тенью великого сказочника, то сейчас Дания — прежде всего друзья, друзья гостеприимные, верные.

В первый мой приезд сюда, лет десять назад, телефон в гостинице молчал, казалось, враждебно. Не было номера, по которому мог бы откликнуться знакомый голос. Сейчас же телефон дружелюбно требователен: звони! И я набираю номера и слышу добрые голоса друзей.

— Приезжай сегодня же! — говорит Ханс Шерфиг.

Уже много лет известный датский писатель Ханс Шерфиг живет километрах в двадцати от Хельсингера — Эльсинора, «города Гамлета», и Хольгера-Данске — и в часе езды от Копенгагена. Он занимает старый крестьянский дом, которому добрых сто лет. В деревне жить дешевле — не надо ежемесячно вносить квартирную плату, которая здесь непомерно велика…

— Трудно быть объективным, когда пишешь о другой стране, — сказал мне, улыбаясь, Шерфиг, когда мы впервые встретились у общих знакомых в том доме у Королевского парка, где некогда жил директор театра, к которому, придя из Оденсе, заявился Ханс Христиан Андерсен. — После женитьбы я привез сюда свою молодую жену (она уроженка Вены), — продолжал он, — и, разумеется, в первый же день захотел показать Копенгаген. С чего начинается знакомство с этим городом?

Шерфиг показал на пепельницу, где изображена бронзовая девушка с рыбьим хвостом, взобравшаяся на большой камень у набережной…

— Так вот, я повел Эльзу знакомиться с Русалочкой. Только мы подошли к ней, как из воды на берег выползает морячок. Он только что участвовал в драке, и противники для охлаждения бросили его в воду. Увидев меня, моряк поднял приветственно руку и радостно завопил: «Здравствуй, Ханс!» Я быстро увел жену от моря, а она с укором спросила: «Почему ты меня не предупредил, что все алкоголики в Копенгагене твои друзья?» Мы сняли квартиру случайно на одной улице с домом для умалишенных. Они обычно прогуливались поблизости. И в первом же письме к матери в Вену Эльза написала, что Копенгаген город приятный, но датчане, по всей видимости, народ вырождающийся: на улице встречаешь очень много слабоумных… Тогда я переменил квартиру. Новое наше жилье на этот раз оказалось вблизи от дома инвалидов. И во втором письме к матери Эльза сообщала, что она ошиблась: среди датчан есть немало умных людей, но, к сожалению, слишком много безруких и безногих. Больше четверти века живет она в Дании и о чем теперь пишет матери, я не знаю, — и Шерфиг улыбается доброй, так располагающей к нему улыбкой…

С тех пор мы с Хансом встречались не раз, и вот сейчас мой приятель, археолог и журналист Эрик, за рулем своей ярко-красной малолитражки мчит нас из Копенгагена во Фреденборг к Шерфигу.

Эрик только что вернулся из Орхуса, где в городском театре в его переводе уже второй год с успехом идет «Снегурочка» Островского.

До времени, назначенного Шерфигом, у нас больше часа, а точность скандинавов всем известна. Но на нашем пути — «Луизиана», известная картинная галерея.

Рассказывают, что у богатого сыровара было три жены. И случайно ли вышло или он нарочно подбирал, каждая из них носила имя «Луиза». В память ли о первой, в честь ли третьей он назвал свою усадьбу, стоящую в вековом парке на живописном берегу Эресунда, «Луизиана». Усадьбу эту перекупил другой сыровар, нынешний хозяин, и построил у самого берега пролива одноэтажные выставочные павильоны. В архитектуре их гармонично сочетается кирпич, дерево и стекло.

Идешь по кирпичным полам, под бревенчатыми балками выстеленного буковыми досками потолка, останавливаешься перед просторно развешанными картинами современников и все время ощущаешь за спиной, стоит лишь обернуться, дыхание моря. Через стеклянные стены видны высокие дубы и вековые буки, раскинувшие свои ветви над зеленеющими газонами, и проходящие по проливу океанские суда, белокрылые яхты, и противоположный берег — Швеция.

Несмотря на то что недавно открытый музей современной живописи «Луизиана» отстоит в тридцати километрах от города, в Хумлебеке, он стал ныне самым посещаемым музеем Дании. В прошлом году в нем побывало двести сорок четыре тысячи человек, в то время как расположенную в центре города на проспекте Ханса Христиана Андерсена «Глиптотеку» посетило сто шесть тысяч, а прославленный Музей Торвальдсена, тоже в центре Копенгагена, и того менее — восемьдесят тысяч человек.

Минуты в залах «Луизианы» проходят с такой быстротой, что не успеешь оглянуться, они уже сложились в час. И уже надо торопиться, чтобы не опоздать.

Когда я впервые приезжал к Шерфигу, он, чтобы мы с Эриком не сбились с пути — от железной дороги до его хуторка около трех километров лесом, — встречал нас на полустанке, вместе с двенадцатилетней дочуркой Кристиной.

Еще в поезде Эрик полусерьезно, полушутя сказал, что Шерфиг лечил свои глаза за счет тюремной администрации.

И вот тогда, шагая по дороге, которую с обеих сторон обступили высокоствольные буки, я спросил Шерфига, как это случилось.

Утром самого длинного дня в году, когда гитлеровские полчища перешли границы Советского Союза, датские власти арестовали вместе с другими коммунистами и Ханса Шерфига.

Больше года он находился в заключении. И без того слабое зрение все ухудшалось и ухудшалось. Тогда его перевели в тюремную больницу.

Вскоре гитлеровцы потребовали, чтобы датские власти передали им всех политических заключенных для отправки в немецкие концентрационные лагеря…

В этот день врач, сочувствовавший движению Сопротивления, будто невзначай сказал Шерфигу:

— Я забыл ключ в замочной скважине черного хода.

Через этот черный ход Шерфиг бежал из тюремной больницы и перешел на нелегальное положение.

Поселился он неподалеку от своего теперешнего дома, у одного из старых друзей. Тут он написал антифашистский роман «Идеалисты». Рукопись была переправлена в Швецию и издана там в то время, когда гитлеровские ищейки безуспешно разыскивали ее автора по всей Дании.

Даже встречаться с семьей, с родными Хансу было опасно.

На какие же средства жил Шерфиг эти годы, со дня освобождения?

— Я писал картины, и мой друг продавал их. Некоторые полотна попадали даже на ежегодные выставки.

Люди, знавшие о положении Шерфига и сочувствовавшие ему, покупали картины из чувства солидарности.

А были и такие любители живописи, которые не знали, что Шерфиг-писатель и Шерфиг-художник один и тот же человек. Если бы это было всем тогда известно, его картины, конечно, не могли бы попасть на выставку.

Впрочем, и до сих пор есть люди, которые, может быть, потому так высоко ценят кисть Шерфига, что им и в голову не приходит, что ее держит та же рука, которая водит и пером Шерфига. К примеру, когда строилось в Копенгагене новое здание посольства Соединенных Штатов, Шерфиг получил письмо от американского посла. При здании проектировалась церковь, и посол, сообщая, что высоко ценит дарование живописца, просил его сделать плакат, призывающий прихожан жертвовать на построение храма.

— Я незамедлительно ответил, — рассказывает Шерфиг, — что благодарю его за высокую оценку моих скромных способностей, что очень люблю американцев и мне особенно приятно вспоминать о своем пребывании в США, потому что именно там я стал коммунистом. Но, к сожалению, я должен отказаться от высокой чести писать плакат, призывающий жертвовать на храм божий, потому что не верю в существование бога…

Белочка, весело перепрыгивавшая с одной ветки на другую, замерла без движения, прислушиваясь к нашему смеху. А Шерфиг как ни в чем не бывало продолжал рассказывать. Сейчас он пишет большой роман, действие которого происходит в Дании в годы немецкой оккупации, и надеется, что на этот раз рукопись не придется пересылать в Швецию.

…Роман, о котором тогда шла речь, теперь был уже написан. Издан. Имел громадный успех. Переведен на много языков…

Я же теперь ехал к Хансу с вестью о том, что после успеха первого издания на русском языке «Замок Фрюденхольм» выходит у нас в «Роман-газете».

Машина сбежала с широкого прямого шоссе Копенгаген — Хельсинборг на узкий проселок, ведущий к «владениям» Шерфига. Вот уже и пруд, ставший знаменитым, после того как Шерфиг — ведь он не только писатель и художник, но и энтомолог — описал его. «Пруд» — так и называется эта книга — исследование флоры и фауны этого маленького водоема.

После приветствий, восклицаний, первого знакомства с новым членом шерфиговского семейства, двухлетней внучкой, Ханс с лукавой улыбкой протягивает мне книжку «Ханс Шерфиг у киргизов».

На сероватой обложке его рисунок. Киргиз в остроконечной шапке, верхом на лошади. В руках у него домбра. Позади всадника — зубчатые отроги Алатау.

Раскрыв книгу, я понял, почему улыбался Шерфиг. Все страницы этой книги девственно чисты. Типографская краска еще не коснулась их. Это макет книги, который издательство рассылает книжным магазинам, собирая предварительные заказы.

По Советской Киргизии Шерфиг вместе с женой, художницей Элизабет Карлински, путешествовал летом 1964 года.

На них произвели огромное впечатление и красота этого края, и его люди. Просто невероятным казалось, что за одно поколение кочевники не только стали оседлыми, но дали стране видных ученых, инженеров, талантливых писателей. Поразило сочетание высокой культуры с традициями, берущими начало в кочевом быту.

Когда мы впервые познакомились с Хансом, он был уже автором романов «Пропавший чиновник», «Скорпион» и «Загубленная весна», раскрывавших всю мертвечину гимназического образования и воспитания, идеал которого — исполнительный, не думающий чиновник. Однако имя Шерфига тогда было известно лишь в кругах художественной и левой интеллигенции. Необычайность, неожиданные ситуации этих романов только подчеркивали тягостную повседневность мещанского размеренного уклада жизни. Сатира на капитализм сочеталась в его книгах с пародией на детективный роман.

Широкая слава, признание этих саркастических, остросюжетных полемических романов пришли к нему ныне, лет двадцать спустя после опубликования их, когда выросло новое поколение молодежи, все более и более понимающее, что военная победа над фашизмом еще не полная победа, пока есть равнодушие, безразличие к общественной жизни, стремление лишь к одному — благополучному быту.

Эта молодежь пикетирует магазины, торгующие товарами из Южно-Африканской Республики, выходит на улицы Копенгагена, демонстрируя против американского разбоя во Вьетнаме, ложится поперек шоссе, преграждая путь в Данию идущим на маневры НАТО западногерманским танкам. Для этих молодых людей книги Шерфига стали как бы откровением, они сделали их своим знаменем в борьбе за перестройку школы.

В любой витрине книжного магазина в Копенгагене и Орхусе я видел сейчас книги Шерфига «Загубленная весна» и «Пропавший чиновник», «Идеалисты» и «Скорпион» и, конечно, последний роман «Замок Фрюденхольм», изданные редкими для Дании тиражами.

Популярность Шерфига — это тоже один из симптомов полевения в общественной жизни страны. Уже не Шерфиг ищет издателей, а они его.

Владелец крупнейшего в стране издательства «Гюльдендаль», получив рукопись «Замка Фрюденхольм», не читая ее, отправил в типографию.

— Вот что делает бизнес! — смеется Шерфиг. — Теперь он ждет мою новую рукопись о Киргизии к середине сентября. Она должна выйти к рождеству.

— А сколько уже написано?

Вместо ответа Шерфиг показывает на стол, где в старомодной пишущей машинке системы «Омега» заложена одиннадцатая страница.

— Видишь, всего одиннадцать. Должно же быть около ста двадцати. Но ничего, я думаю, что успею сдать вовремя. А вот эту старушку, — показывает он на «Омегу», — я позаимствовал у полиции.

Это было 19 сентября сорок четвертого года, когда немцы объявили датскую полицию распущенной. В том местечке, где скрывался тогда Шерфиг, полицейские, опасаясь арестов, сбежали, оставив в участке все в полном порядке.

Практичные же подпольщики не могли допустить, чтобы и телефоны, и конторский инвентарь, а главное — документы, бланки для паспортов, картотека и т. д., попали в руки врагов. Они вошли в участок и перед приходом немцев порвали электрические провода, разбили лампы и телефон и забрали все документы. Шерфиг же унес с собой пишущую машинку системы «Омега».

И по сей день он выстукивает на ее клавишах свои статьи, романы, повести.

— Наверное, поэтому в «Скорпионе» о нравах полиции Ханс пишет с таким знанием дела, — хохочет Элизабет.

Значит, сцена разгрома полицейского участка, из которого подпольщики взяли пишущую машинку «Омега», в романе «Замок Фрюденхольм» не вымышлена!.. Впрочем, в этом романе о годах немецкой оккупации во второй мировой войне, о том, кто и как вел себя в то жестокое время, кто приспособлялся к нацистам, кто прямо служил им и кто по-настоящему противодействовал, боролся с ними — все достоверно.

Это прямая и точная художественная летопись «пяти проклятых лет», как называют датчане годы гитлеровской оккупации. В проходящей перед читателем обширнейшей портретной галерее персонажей датский читатель угадывает и оригиналы, с которых писаны эти портреты, и называет по именам.

В этом сатирическом романе есть и положительные деятели движения Сопротивления, и наиболее последовательные и самоотверженные из них — датские коммунисты.

За день до поездки в Фреденсборг к Шерфигу я был в Музее движения Сопротивления.

Мне повезло — по этому музею, экспонаты которого, казалось, еще пахнут порохом, водил меня бесстрашный, ставший, не побоюсь этого слова, легендарным героем старый дорожный мастер Свен Вагнер, уже известный нам генерал Юхансен.

В «Совете свободы», в этом подпольном правительстве тогдашней Дании, он возглавлял штаб по проведению саботажа и диверсий, штаб, координировавший действия всех партизанских групп.

Среди самодельного оружия, винтовок, отобранных у немцев, и автоматов, сброшенных на парашютах, среди ручных наборных касс и шрифтов подпольных типографий я увидел и пивные бутылки известной фирмы «Карлсберг». Такие бутылки из-под пива «саботеры» пронесли в «Форум», где помещался нацистский центр, и взорвали его.

Правда, тогда в бутылках было не пиво, а «русский коктейль». Тут был и рецепт этого «русского коктейля» — горючей смеси, которая у нас применялась в борьбе с немецкими танками. Свен Вагнер подвел меня к стенду с коллекцией нелегальных газет, и среди подпольно изданных брошюр и листовок я увидел переведенную из советских газет, выпущенную листовкой статью Ильи Эренбурга «Секрет русской стойкости»…

И «русский коктейль», и эту статью, ставшую боевой листовкой датского подполья, не скрою, мне было приятно увидеть на стендах Музея движения Сопротивления в Копенгагене.

Много книг создали датские писатели о героике движения Сопротивления… Можно было бы назвать много книг, посвященных «пяти проклятым годам», но лучшим из всех романов об этом времени Свен Вагнер, по справедливости, считает «Замок Фрюденхольм».

— Правда, в этом романе есть один недостаток, — говорит Свен Вагнер, — не показана роль самого Шерфига!..

Когда я передал Шерфигу эти слова Вагнера, он недовольно пожал плечами…

— Никакой особой роли я тогда не играл. Листовки писал и печатал, как сотни других людей… А в том, что мне удалось рукопись своего романа переправить в Швецию, никакой особой удали нет!

В тот вечер, передавая привет Шерфигу, привет от его друга Нины Крымовой, переводчицы и неустанной пропагандистки скандинавской литературы, я сказал ему, что в ближайшие дни у нас в «Роман-газете» должен выйти «Замок Фрюденхольм» тиражом в два миллиона экземпляров.

— Я уже слышал об этом, — ответил Ханс, — но как-то трудно поверить…

…Но вскоре «скептицизм» Шерфига был развеян. Когда через три недели на обратном пути из Исландии я снова заехал к нему, Ханс подарил мне свеженький номер «Роман-газеты». «Замку Фрюденхольм» было посвящено два выпуска — четыре миллиона экземпляров.

— При таком тираже почти каждый датчанин получил бы по экземпляру романа, — пробасил Йорген Вибе, поэт, председатель Датского союза писателей, приехавший в тот день со своей семьей в гости к Шерфигу.

В утренних газетах я видел портрет Вибе, только на днях избранного председателем Датского союза писателей.

В этом избрании писателя, известного своими симпатиями к нам, участника движения Сопротивления, также сказывался поворот творческой интеллигенции влево.

Я рад был поздравить Вибе, гостеприимство которого в прошлом году простиралось так далеко, что он, уроженец Борнхольма, вместе с нами — Владимиром Солоухиным и мною — поехал на Борнхольм, чтобы показать родной остров.

На улице рыбацкого городка Нексе, выходящей на набережную, он подвел нас к небольшому приземистому каменному дому, где прошли детские и юношеские годы знаменитого датского пролетарского писателя Мартина Андерсена, прибавившего затем к своей фамилии название городка…

На стену этого дома хотели повесить мемориальную доску, но хозяин воспротивился. Он, мол, не так уж любит коммунистов, чтобы доска с фамилией одного из них значилась на стене его дома.

Хозяйские права нарушить нельзя было.

— Но городской совет нашел выход, — смеясь, рассказывал Вибе. — Сама улица была названа именем Мартина Андерсена-Нексе. И на этом доме теперь, поглядите, красуется табличка — название улицы…

— Ну, а как продвинулась рукопись о Киргизии? — спросил я Шерфига.

И снова вместо ответа Ханс провел меня в соседнюю комнату, к «исторической» машинке. На заложенной в ней странице значилась цифра 38.

— Не много же ты успел за четыре недели!

— Да, но за это время я сделал эскизы декораций театрального спектакля и двадцать иллюстраций для своей книги о Киргизии…

Сейчас Ханс Шерфиг возглавляет общество художников «Корнер», и недавно Королевская академия художеств избрала его членом ученого совета. Элизабет Карлински, жена Ханса, тоже известная художница, дочка Кристина — ей уже двадцать лет — студентка Академии художеств.

Без тени улыбки, строгим голосом, как всегда, когда он шутит, Шерфиг за обеденным столом рассказывает:

— Когда меня спросили о моей программе в академии, я ответил, что ставлю перед собой три задачи. Первая — получить премию для себя. Вторая — добиться премии для своей жены. Третья — выхлопотать премию дочери. После такой декларации меня, конечно, избрали единогласно…

В застольной беседе речь снова заходит о киргизских впечатлениях Шерфига. И между прочим, он сообщает Йоргену Вибе о киргизском обычае угощать почетного гостя самым лакомым по местному вкусу кусочком жаркого — глазом барана.

— Когда я вернулся домой, некоторое время я не мог смотреть в глаза нашим овцам. Мне стыдно, что я ел глаза их родичей…

В Дании о Киргизии знают, пожалуй, не больше, чем в Швеции о Казахстане. А там, в учебнике географии для седьмого класса, сказано: «Казаки (казак — эго наездник) образуют свою собственную республику Казакстан. Русские часто их называют киргизами — отсюда пошло название киргизские степи»… И я с радостью думаю, какую большую пользу в сближении скандинавов с народами Советского Союза принесет доброжелательная книга Шерфига.

ТРИ КИТА

Огромная зеленая пивная бутылка высотой этажа в четыре стоит вблизи от того дома в Копенгагене, где я жил. Она служила мне опознавательным знаком, по которому я ориентировался, возвращаясь домой. Справа от этой бутыли, способной утолить жажду самого Гаргантюа, устремились вверх заводские корпуса, многоэтажные «цилиндры башен-пивохранилищ», и новое здание управления пивным заводом «Тюборг» с подсвечиваемым по вечерам бассейном перед ним.

Большая собственная гавань примыкает с моря к заводским цехам. Здесь сгружают заморский уголь — топливо и ячмень — сырье. Отсюда уходят в дальние края теплоходы, в трюмах которых булькает пиво, заключенное в бочках, в бутылках и цистернах.

Власть «Джона — Ячменное зерно» тут не только над душами, но и над экономикой огромна.

Пиво для датчан не только любимый напиток, но и валюта, В 1964 году в Англию, Австралию, Индию, Швецию и Южную Америку было продано девяносто миллионов литров пива заводов Тюборга и Карлсберга.

Впрочем, сейчас и в порту Тюборга, и на пивных заводах было безлюдно. Пивовары всей Дании бастовали.