Древний Восток У начал истории письменности

Дивные дела страны Кеме

Слово Кеме, как мы уже знаем, означало Черная, так называли египтяне свою страну. (А еще и так: Две Земли, Две Страны, Обе Страны, Берега Гора…) Пустыню называли красной землей, море — великим зеленым.

Много всего называли они таким странным образом. Человек на их языке означал: египтянин. Лук: варвары. Были северные и южные луки, а окружающие их народы египтяне называли девятью луками. Страна Бога — восток. Слова Бога — письмо.

Царские служащие назывались друзьями фараона. Главные сановники — единственными друзьями. О том, кто оказался неверен фараону, говорилось, что он покинул воды высокорожденного. Тот же, кто подчинился фараону, лег перед ним на живот. Сановники, заключающие друг с другом союз: объединившиеся в одной воде.

Жители Кеме верили в то, что человек мыслит сердцем. Слова у него нет сердца означали — глупый, есть сердце — умный. Разгневанный человек: стал таким, как верхнеегипетский леопард, когда злится. Мертвых называли праведноголосыми. Слово, обозначающее подземный мир, первоначально значило: звездное небо. Египтяне считали, что звезды — это души умерших. Не гибнущими называли такие звезды, которые видны на небе круглый год, т. е. расположенные на небесных полях вокруг Полярной звезды.

Звездочетов называли зрячими. Величайшим из зрячих называли верховного жреца в городе бога Солнца, Юну, по-гречески — Гелиополе.

Железо называли небесным металлом, вероятно потому, что еще долгое время египтянам было известно только метеоритное железо. Серебро у них ценилось дороже золота, так как серебряных копей не было даже в самых отдаленных частях Египта, царскую сокровищницу называли серебряным домом. Оба эти благородных металла часто сплавляли, сплав этот называли белым золотом.

Знатные люди не ели, а целовали пищу. Они назывались большими, а простые люди — малыми. Этих последних называли еще хуру, т. е. несчастные, слабые.

Большинство населения занималось земледелием. Когда Нил разливался, то говорили, что пашня спряталась. Когда вода сходила, то пашня показывалась. Тогда принимались за работу.

Египтяне делили год не на четыре времени года, по три месяца каждое, как мы, а на три — по четыре месяца каждое, и называли их: разлив, прорастание, зной. Разлив Нила у столицы всегда начинался тогда, когда в ясные июльские ночи на краю неба вновь появлялась звезда Сопдет, которой перед этим не было видно целых два месяца, — самая яркая неподвижная звезда северного небосклона, мы называем ее Сириусом.

Обелиск с высеченными на нем иероглифами.

Египетский год, как и наш, насчитывал двенадцать месяцев, но каждый месяц состоял только из 30 дней, а после двенадцатого месяца к году добавляли еще пять дней, чтобы вышло 365 дней. Но високосного года у них не было, поэтому каждые четыре года новый год начинался на день раньше. А поскольку Земля оборачивается вокруг Солнца почти точно за 365 и одну четверть дня, за сто лет отклонение составило 25, за тысячу лет — 250 дней. Но одновременно измеряли время и действительным годом и действительными временами года, к которым приурочивались сельскохозяйственные работы. Ученые жрецы и писцы, правда, не сразу, но позднее уже без труда согласовывали оба способа летосчисления.

Семидневной недели египтяне не знали. Они делили месяцы на три декады. Сутки у них состояли из 24 часов, но день и ночь они по отдельности делили на 12 часов. Когда дни становились длиннее, длиннее были и дневные часы, ночные же короче и наоборот.

Каждый день на рассвете лучи поднимающегося солнца первыми освещали верхушки обелисков, установленных в честь бога солнца. Эти верхушки носили специальное название: бенбе-нет, что можно перевести, примерно, как «сияя сверкает». В городе бога солнца — Юну — бенбенеты были покрыты чистым золотом, чтобы сверкали еще ослепительнее.

Обелиски, эти стройные, высокие, заканчивавшиеся острой верхушкой столбы, высекали из одной глыбы в форме сужающегося кверху четырехгранника. На специальных санях, катившихся по песку, их перевозили на место установки и там, через нарочно для этой цели наганный песчаный холм опрокидывали подножием вперед, чтобы легче было бы их поставить на заранее подготовленный каменный фундамент.

При этой работе была необходима такая же абсолютная точность, как и при строительстве пирамид. Этой точности египтяне могли достигнуть, лишь зная некоторые основные законы геометрии.

Домом жизни называлась египетская, скажем так, высшая школа, где обучали тогдашним главным наукам — астрономии, математике, врачеванию, а также развивали их дальше. Но столь же усердно занимались здесь предсказанием, волшебством, заклинанием, потому что, по тогдашним поверьям, все это тоже относилось к полезным знаниям.

Из года в год разлив Нила смывал межи между землями, и границы приходилось обозначать заново. Для справедливого обложения податями надо было уметь вычислять площадь различных по форме земельных участков. Надо было также решать вопросы, связанные с вычислением объема, чтобы определять вместимость зернохранилищ или количество камня для планируемых — больших или малых — построек. И так далее. Повседневная жизнь требовала, чтобы люди, призванные для решения тысяч различных заданий, были в них сведущи.

«Способ вычисления площади круглого участка земли, имеющего в диаметре 9 хетов, — читаем мы, например, на одном папирусе. — Какова площадь этого участка?»

Ответ: «Надо отнять от него одну девятую часть. Получится 8. Умножь 8 на 8, получишь 64. Площадь участка: 64 единицы».

Сегодня мы делаем это проще. Радиус круга, т. е. половину диаметра, возводим в квадрат и умножаем на 3,14 (t = πг2).

Кто угодно может проверить, результат: 63,585. Разница с полученным в египетском решении ответом совсем незначительна.

Предложенное на папирусе решение мы можем выразить алгебраически: t = (d — 1/9d)2. Если вместо диаметра — d — возьмем два радиуса — 2г, то формула будет выглядеть так: t = (2 г — 1/9 · г)2. Приведем к общему знаменателю:

Египтяне еще не знали десятичных дробей, однако способ вычисления, который они применяли, как видим, очень близок тому, каким вычисляется действительная величина π.

На том же свитке папируса дошло до нас много других школьных примеров, может быть, как раз из Дома жизни, в том числе и такие, в которых требовалось вычитать и умножать дроби. Но каждый пример служил какой-нибудь практической цели: разное количество хлебных ковриг надо было разделить между разным числом людей в равной или неравной пропорции; отмерить необходимое для варения пива количество продуктов, чтобы получить заданное количество перебродившей жидкости и чтобы она имела заданную крепость и т. п.

Другой свиток содержит точные указания, как рассчитать объем усеченной пирамиды. Третий перечисляет методы исцеления: начинает с осмотра и лечения ран головы и кончает ранами на ногах. Специально упоминает безнадежные случаи, когда врач не должен браться за исцеление, чтобы больной не умер у него на руках. Дело в том, что за лечение, не увенчавшееся исцелением, с врачами не однажды сурово расправлялись.

Портрет сановника Хесира, зодчего и врача фараона Джосера. Хесир изображен писцом. В левой руке вместе с тростью он держит обычные принадлежности писцов.

Многие ученые папирусные свитки вызывают изумление даже своей длиной: некоторые из них достигали 30–40 метров. Для производства их имелись специальные мастерские, где сердцевину стебля папируса — растения, растущего в болотах дельты, — разрезали на тончайшие полоски, которые тщательно укладывали одну рядом с другой, затем поперек накладывали другой слой полосок и колотили, прессовали их до тех пор, пока папирус не становился похожим на бумагу позднейших времен. Для письма писцы разводили в углублениях палитры — пластинки, вырезанной из шиферного камня, — специально для этой цели изготовленные в порошке краски — красную и черную, а потом тростниковой палочкой чертили на папирусе причудливо извивающиеся знаки, причем справа налево, т. е. в противоположном нашему письму направлении.

Это и были знаменитые иероглифы? Не совсем так. Знаки иероглифического письма вырезали, главным образом, на камне, и среди этих знаков было столько рисуночных изображений — солнца, звезды, мужчины, женщины, человеческого глаза, рта, дыхательных путей, сердца, ноги, руки, змеи, рыбы, сокола, ибиса, ласточки, утки, льва, жирафа, жука-скарабея, дерева, цветка, бамбукового ростка, лука, лиры, веера, игральной доски, плуга, мотыги, посуды и т. п., — что этот способ письма многие и по сей день считают пиктографией, т. е. рисуночным письмом. Хотя этими знаками часто обозначали или самые разные по смыслу слова, если они звучали одинаково, или — еще чаще — звуки и группы звуков в словах. Но самими знаками записывали всегда лишь согласные, а связывающие их промежуточные звуки с самого начала считали второстепенными. Так образовалась, к тому же за поразительно короткий срок, сложная фонетическая, т. е. обозначающая звуки, система письма, двадцать четыре «буквы» которой соответствовали двадцати четырем согласным древнеегипетского языка. Молчаливо присчитывали к ним не обозначенные на письме связывающие их звуки. Но грамотные люди кроме этого употребляли еще сотни других знаков, по таким сложным правилам, что исследователи, которые в прошлом веке пытались разгадать написанные иероглифами тексты, чуть не поседели, пока нашли ключ к разгадке.

Повседневные принадлежности писца: пенал для перьев, мешочек с краской и простая палитра с двумя чашками для разведения красок.

И все-таки отсюда ведет свое происхождение позднейший алфавит! Потребовался только другой склад ума другого древнего народа — финикийцев, чтобы слоги, слова, содержащие одинаковые согласные звуки, записывать всегда одними и теми же знаками. Еще и сегодня ведутся споры о происхождении финикийского письма. Не переняли ли они у других семитских народов еще не оформившиеся тогда до конца основные принципы этой более простой системы письма? Нет ли в возникновении используемых ими знаков наряду с несомненно египетскими предпосылками менее очевидного критского влияния? Достоверно лишь то, что выбранные иероглифические знаки финикийцы переняли не в их первоначальном звуковом значении, а исходили из финикийских слов, соответствующих рисуночным изображениям, беря за основу начальную согласную. Так они создали свою древнюю азбуку, которая, однако, еще не была подлинным алфавитом, включающим и гласные. А потому финикийцам хватало и двадцати двух «букв», чтобы — гораздо легче любого из современных им народов — изложить письменно все, что они могли передать устно.

Некоторые упрощения, однако, позволяли себе и египтяне, когда, например, свои священные тексты не высекали на камне, а писали тростинкой на папирусе. В таких случаях они не заботились о том, чтобы тщательно вырисовывать знаки, и на первый взгляд такое иератическое письмо совершенно не похоже на иероглифическое. На самом деле оно все-таки соответствует ему, только состоит из более легко, небрежно набросанных извилистых и потому измененных знаков. Меж ними такая же разница, как между нашими печатными и письменными буквами.

Когда писцы записывали тексты различных — религиозных и не религиозных — документов или многочисленные пункты порядка обложения податями и сбора их, они почти всегда пользовались этой скорописью. Ею же начерчивали и то, сколько посевного зерна выдано отдельным крестьянам, сколько льна ткачам, сколько меди кузнецам, сколько инструментов каменотесам, сколько муки хлебопекам и т. д., и от кого сколько получено продуктов, готовых изделий. Точно записывали выделенные работникам пищевые припасы, выданную им одежду. Где бы ни проходила организованная работа, там находилось дело и для писцов. Только они проливали не столько пота, как прочие.

В тексте одного из дошедших до нас папирусов говорится, как отец понуждает сына к ученью:

«Душой болей за то, чтобы научиться писать, тогда ты сможешь избежать всякой тяжелой работы и достигнуть важной должности. Писец освобожден от физической работы; он начальник … Не держишь ли ты в своих руках табличку писца? Этим ты отличаешься от того, кто сжимает в руках весло.

Каменная плита с надписями эпохи V династии. Иероглифические знаки хранят важные исторические записи. В наши дни эта плита известна под названием „палермский камень“.

Страница книги мертвых с текстом и рисунком. Слева — иератическое письмо, над рисунком — иероглифы. Такие книги мертвых должны были облегчить потустороннюю судьбу усопшего.

Видел я кузнеца, работающего у отверстия горна, пальцы у него в складках-морщинках, как изделия из крокодиловой кожи, а смрад от него хуже, чем от рыбьей икры. Тот, кто держит в руках резец, страдает больше, чем те, кто копают землю: его земля — дерево, резец — его лопата. Ты думаешь, он свободен ночью? Он все работает и работает сверх дневного урока; при свете факела бодрствует он ночью.

Каменотес находит работу на каждом твердом камне: когда он кончит дело своего мастерства, обвиснут у него руки, сам он ослабеет, колени и хребет одеревенеют от сиденья на корточках с восхода до заката солнца… Судьба ткача в доме хуже судьбы женщины. Под сердце подтягивает он колени, никогда не дышит чистым воздухом. Свет солнца видит он лишь тогда, если подкупит стоящую у дверей стражу.

Вывод: будь, мой сын, писцом, погонщиком других».

Но мы еще не покончили с многочисленными странностями Древнего Египта. Тамошние крестьяне, например, приручили журавлей и откармливали их, как гусей. Держали они и гусей, разводили множество водной птицы, особенно в полудиких частях дельты. Кур же не знали еще долго. Гораздо позднее привезли сюда из Азии эту странную, «родящую каждый день» птицу.

Известняковая статуя фараонова служащего в позе писца. Эпоха V династии.

Из четвероногих животных, водившихся в окрестных степях и пустынях, египтяне приручили (помимо давно уже прирученной собаки) не только диких осла, бычка, предка рогатого скота, но и диких овец высоконогой породы, с почти горизонтальными штопоровидными острыми рогами. Эти овцы не давали тонкой шерсти, которую можно было бы прясть, но зато давали молоко и мясо. Позже их сменили руноносные овцы, ввезенные также из Азии.

Одно время египтяне разводили антилоп, газелей, даже гиен. С дрессированными гиенами они охотились, а предназначенных на еду перед убоем для упитанности откармливали мясом. Жаркое из гиены считалось лакомством и полагалось к столу вельмож, рыба же была пищей презираемой, смрадной едой бедняков.

В эпоху Среднего царства египтяне приручили и кошку, а потом чтили ее, как священное животное. С лошадью познакомились они лишь в период падения Среднего царства: на конских повозках ворвались в страну неожиданно заполонившие ее пастушеские азиатские племена. У них переняли египтяне науку разведения и содержания этого ценного животного.

Гораздо позднее — во время персидского владычества — начали египтяне разводить верблюдов, ставших в современном Египте одним из самых распространенных домашних животных. До того для перевозки грузов довольствовались ослом, животным выносливым и нетребовательным, хотя по свидетельству многих сцен, запечатленных на рельефах и росписях в гробницах, осел уже и тогда был столь же упрям, как и сегодня. Гужевым скотом служили, главным образом, коровы, хотя при более тяжелых работах, например, при перевозках камней, часто запрягали в ярмо и быков.

Естественно, лишь обыкновенных быков. Потому что у египтян имелись и священные быки, которым можно было только поклоняться, особенно почитался самый главный черный бык с белым пятном на лбу, Хапи (по-гречески — Апис). Его содержали в Менфере, в специальном храме, и верили, что в его облике воплощен оплодотворяющий пахотные земли Нил. Но поскольку жизнь даже самого священного быка однажды кончается, испустил дух и первый Хапи, и тогда по всей стране стали искать достойного его преемника, такого же темного цвета, с белым треугольником на лбу, с черными-пречерными пятнами в форме коршуна на спине и по бокам; причем он должен был происходить от коровы, после его рождения уже не телившейся. Искали «живое повторение» Хапи. То обстоятельство, что Хапи происходит от обыкновенного быка, египтяне считали только видимостью, на самом деле, полагали они, его зачал и породил луч небесного света. В каком бы ветхом хлеву его ни находили, он становился живым богом-быком. Ликуя, вели его на причитающееся ему по праву место жительства, в многоколонную святыню в Менфере. По праздникам его показывали собравшимся во дворе святыни толпам, чтобы старики и молодежь, женщины и мужчины могли ему поклоняться. С громкими криками «Хапи! Хапи!» они в благоговении склонялись до земли и целовали выложенное гладкими плитами подворье.

Два гуся из миллиона птиц, живших в болотистой части дельты Нила. Роспись на стене гробницы в Медуме. Эпоха IV династии.

Поклонялись и почившим Хапи: их не просто закапывали в землю, а бальзамировали и хоронили на особом кладбище.

Были у египтян и священные коровы: Хатор, богиню любви и плодородия, почитали в образе коровы. Бог письма и наук Джехути (Тот) принимал обличие то павиана, то ибиса. Верховного бога Южного Египта, творца-созидателя Хнума, бывшего также и повелителем водопадов, египтяне представляли в образе барана. Спутника и бальзамировщика мертвых, Инпу (по-гречески его имя Анубис), представляли в виде шакала, бога Птаха — в образе человека, а Осириса — в виде ожившей мумии.

Человеческое лицо и львиное тело имел загадочно улыбавшийся Сфинкс, божественный символ достоинства фараона. Его гигантское, высеченное из единой глыбы изображение и сегодня еще лежит около пирамид в Гизе. Когда здесь добывали камень для постройки пирамид, между двумя разработками осталась скала таких размеров, что из нее получилась скульптура длиной в 57 и высотой в 20 метров.

Сфинкс в Гизе — одна из достопримечательностей Древнего Египта.

Изображение прирученных журавлей в жертвенной камере гробницы эпохи V династии.

Главным перевозчиком тяжестей у древних египтян был осел. Известняковый рельеф эпохи V династии.

Бронзовая статуя быка Хапи из собрания будапештского Музея изобразительных искусств (Поздний период).

Он изображен с платком на голове, хотя людей простого звания обычно изображали с непокрытой головой, людей знатных — в париках. Знать, причем не только мужчины, но и женщины, острым кремневым ножом обривала голову наголо. Бороды же брили в большинстве своем даже деревенские бедняки, и если мы видим на каком-нибудь изображении мужчину с окладистой бородой, то это, конечно, может быть египтянин, но всего вероятнее — чужеземец. На изображениях египетских вельмож, в первую очередь фараонов, часто видна треугольная, козлиная бородка, но ее подвязывали для украшения.

Широко было принято подкрашивать глаза, втирая в кожу вокруг них зеленый порошок из размолотого малахита. Но употребляли и черную краску. Малахит защищал глаза от и сейчас еще частых в Египте заразных глазных болезней, но египтяне, конечно, приписывали это не окиси меди, содержащейся в малахите, а чудодейственной мощи камня.

Драгоценные камни, амулеты египтяне носили также для защиты от насылающих порчу сил. Ведь они верили в то, что мир населен добрыми и злыми духами, среди которых нерешительно жался, топтался, спотыкался всю свою земную жизнь человек.

Сфинкс возле пирамиды Хефрена в Гизе.

От древнего царства до нового царства

В наиболее тяжелое время, что наступает перед разливом Нила, нагрузил один крестьянин своих ослов деревом, каменной солью, содой, известняком, специями и целебными травами, голубями и прочими птицами, мехом барса и волчьими шкурами и отправился из Соляного оазиса в Египет, чтобы в долине Нила все это выменять на зерно. Жене и детям на пропитание оставил он только две корзины ячменя; из того немногого, что сверх этого было, напекли ему хлеба, наварили пива на дальнюю дорогу. Дорога эта была неизбежной и отправляться нужно было как можно скорее, чтобы не погибнуть с голоду вместе с семьей.

Только вот в пути он задержался, к тому же не по своей воле, а из-за самодурства мелкого местного богача, Джехути-Нехета, которому захотелось заполучить ослов этого крестьянина, и он постелил перед ним на дороге полотнище. Джехути-Нехет знал, что путник попал теперь в ловушку: не может свернуть с дороги ни направо, ни налево, потому что с одной стороны находилось его ячменное поле, а с другой — оросительная канава. Когда путник приблизился к полотнищу, Джехути-Нехет закричал на него: «Не трогайся с места, земледелец! Ты что, хочешь наступить на мою одежду?» А когда тот, за неимением выхода, пошел было по ячменю, закричал снова: «Земледелец, мой ячмень — это для тебя дорога?»

Пока они спорили, один из ослов начал есть ячмень. Только этого и нужно было Джехути-Нехету! Схватил он осла, протестующего крестьянина высек тамарисковым прутом, забрал у него и остальных ослов и не отдал обратно, хотя крестьянин десять дней просил и молил его.

Произошло это в полные смуты времена, наступившие вслед за падением Древнего царства. Что было крестьянину делать? Пошел он жаловаться правителю области. «Великий правитель дома, — приблизился крестьянин к вельможе. — Великий среди великих! Господин всего, что есть и чего нет!»

Рассказывал он, рассказывал о причиненной ему обиде, девять раз ходил он к правителю добиваться правосудия, но все казалось ему, что напрасно. На самом же деле правитель уже с самого начала склонялся на его сторону и втайне позаботился о том, чтобы снабдили крестьянина продовольствием, более того, приказал начальнику крепости в Соляном оазисе помочь семье крестьянина. Но только и дальше позволял крестьянину взывать о помощи, чтобы послушать его красочные речи и, записав их на папирусе, доставить удовольствие фараону.

Не сердило его и то, что смертельно расстроенный крестьянин (в голове которого, как видно, мелькнула мысль и о том, что Джехути-Нехет грабит путников не на свой страх и риск, а в интересах правителя) говорил ему и такие слова: «Господин, жаждущий даров, первый среди тех, кому место в тюрьме, образец для грабителей, обирающих нуждающихся, способный обокрасть и разбойника! Известное дело: ты человек ученый, мастер своего дела, во всем ты совершенен, но ведь не для того, чтобы грабить!.. Для всех ты мерило правды, ты — обманщик всей страны, садовник подлости, поливающий свой сад злодеяниями… Вот, стою я здесь, молю тебя, а ты и не слушаешь!»

На рельефах гробниц правдиво изображалась повседневная жизнь простых людей. На данном рельефе, например, изображен пастух с парализованной в колене ногой, ведущий быка.

Эта история, дошедшая до нас даже на двух свитках папируса, в записи кончается тем, что крестьянин получил обратно не только отобранных у него ослов, но и все имущество Джехути-Нехета и даже его самого в качестве слуги. Но так ли произошло на самом деле? Пока продолжался внутренний распад страны, наверняка редки были случаи, когда грабитель был наказан, а награжден бедный крестьянин. И редко встречался такой правитель, который не грабил и обирал, а шел дорогой справедливости.

Страна все-таки выбралась из хаоса. В период правления XI династии весь Египет опять целиком оказался под властью одного фараона, и так возникло единое Среднее царство.

И вновь возвысились фараоны до «великих богов»?

Титул «божественный» принадлежал им и дальше. Как и прежде, были они Перворожденными Золотыми Горами. На веки веков живущими, но власть их уже не могла сравниться с властью их предшественников, строителей гигантских пирамид. Даже самых сильных, самых жестоких из них.

В эпоху расцвета Древнего царства казалось, что постепенно удастся весь народ в стране заставить работать на фараона и вельмож, загнать в такие «хозяйства», где кроме пахарей, садовников, виноградарей, пастухов, рыбаков и охотников находилось достаточное число производящих все нужное ремесленников. В больших хозяйствах имелись горшечники, плотники, кузнецы, дубильщики, ткачи, плетельщики циновок, хлебопеки, пивовары, повара, прачечники, а также изготовители шлифованных каменных орудий с острыми кремневыми наконечниками и лезвиями (хотя почти каждый порядочный египтянин был сведущ в этом древнем мастерстве).

Так вот казалось, что сельские жители вынуждены будут постепенно привыкнуть, приучиться к этому направляемому писцами порядку, где заботились, правда, и о них, но лишь как о слугах, челяди, как об участниках никогда не прекращающихся работ. Для этих хозяйств примером словно бы служило строительство пирамид, на котором хорошо снабженная армия работников трудилась в отрядах по пять, пятьдесят и пятьсот человек. В больших или меньших «хозяйствах» распределяли людей по таким же строго организованным отрядам, в которых так же строго распределяли между ними работу.

Доение коровы. Рельеф на саркофаге царицы Кавит. На другом изображении усопшая, но продолжающая жить Кавит уже пьет выдоенное для нее молоко. Эпоха XI династии, переход к Среднему царству.

Так длилось некоторое время, пока не пошатнулся в стране порядок и не началось неповиновение, ну и пока склады были в достаточной мере заполнены, чтобы каждый в срок получал свою долю продовольствия и одежды. Но когда раздача все чаще запаздывала, голодных, оборванных работников уже и хлопанье бича не могло заставить трудиться с необходимым усердием.

Нам известно, например, письмо военного начальника из эпохи VI династии. Он руководил отрядом каменотесов в той каменоломне, где изготовляли и шлифованные известняковые плиты для облицовки пирамид. Работники его, не получив одежды, отправились в столицу, в Менфер. Но и тогда прошла целая неделя, прежде чем им удалось добиться причитающейся им казенной одежды и справедливого ее раздела. Работа тем временем, конечно, стояла.

Такие помехи случались все чаще и чаще, а к тому времени, когда пало Древнее царство, распалось и большинство «хозяйств». Земледельцы стали сами себе хозяевами; ремесленники, кто только мог, заводили собственные мастерские. Но и это не приносило им особого счастья или достатка, потому что число насильников и обирал не уменьшалось.

Поскольку мелких производителей стало больше, в более мирные периоды рынки заполнялись шумной толпой. Не только крестьянин из Соляного оазиса нес на рынок свое добро, но и многие другие. Так как денег еще не было, торговля была меновой. Тот, кто хотел получить за свое зерно сандалии, должен был отыскать продавца, торговавшего сандалиями и нуждавшегося в зерне.

Зерно, наряду с золотом и серебром, служило главной валютой. Богачи, вельможи заполняли доверху огромные закрома, зернохранилища, чтобы в голодные годы продавать зерно нуждающимся по грабительским ценам или давать в долг под ростовщические проценты. А голодные годы — с тех пор как вследствие порчи оросительных сооружений много пахотной земли стало бесплодной: одни участки высохли, другие заросли тростником — повторялись все чаще.

Хватало забот и ремесленникам. Вот одна из дошедших до нас жалоб: «Для ремесленных работ не достает самых разных материалов, нет работников; враг разграбил мастерские».

Как живой, предстает перед нами древний плотник, раскалывающий доску.

Было самое время усилить централизованную власть. И один из верховных сановников XII династии, Амени, так прославлял себя в надписи, высеченной на стене его скальной гробницы (1900-е годы до н. э.): «Многие годы был я правителем области Газелла. Я обеспечил все надлежащие царскому дому подати… Я внес все причитающиеся царскому дому налоги, ни одному ведомству не остался должен. И со все возрастающим усердием служила мне область Газелла.

Я не насиловал девиц; не обижал вдов; не сгонял крестьян с земли; не прогонял, не выслушав, пастухов; не забирал у начальников пятерок людей из-за неуплаты подати. В моей области не было нуждающихся; в мое время не было голодающих. Когда наступили неурожайные годы, я заставил вспахать все земли области Газелла до границ ее на севере и юге. Население выжило; люди были снабжены продовольствием, не было там голодающих. Вдовы получали так же, как замужние женщины. Раздавая, r не делал разницы между большими и малыми».

Царские налоги, конечно, давили на народ. Но все же лучше было жить под властью таких правителей, которые охраняли порядок и не давали народу умирать с голоду.

Египет уже был густо населенной страной; из стран того времени здесь жило больше всего людей, миллионы черноволосых, смуглых, стройных и мускулистых мужчин, женщин, детей. Так что если смерть принималась здесь за жатву, она снимала обильный урожай. Но пока что она не очень забиралась в гущу народа. Люди умирали в небольшом числе, как обычно. Жили, работали, тоже как обычно.