Помоги проекту - поделись книгой:
Ох-х, и за что мне это наказание? Впрочем, когда я начал Лиду раздевать, она плакала, но не сопротивлялась.
— Лида, — спросил я, когда мы устроили себе перерыв на чай, — а вот если человеку бумага от врача потребуется, что он болен чем-то, что мешает ему выполнять какую-то работу, как её получить?
— Алёша, ты же сам такую бумагу в Усть-Невском получал, неужто не помнишь?
— Так я же в военном госпитале получал, а тебя про обычную больницу спрашиваю.
— Ну, ежели человек в больнице лечился, там ему доктор ту бумагу и выпишет, — объяснила Лида.
— А если он частным порядком у доктора наблюдается? — уточнил я вопрос.
— Всё равно бумага в больнице выдаётся, — уверенно ответила она. — По представлению доктора, который её и подписывает, но заверяется больничною печатью и запись о выдаче бумаги в больничную книгу делается.
— А если доктор не в этой больнице служит? — на всякий случай спросил я.
— Тогда он должен подать в больницу представление на больного, а больному надо в той больнице осмотр пройти, а то и лечь на седмицу под наблюдение. Тогда опять же доктор подписывает, а больница заверяет, — чётко описала Лида порядок действий. Профессионалка, что тут скажешь...
— А доктор Ломский, Игнатий Федосеевич, в Головинской больнице давно служит? — подошёл я к главному вопросу.
— Давно, — ответила Лида. — Он меня туда и на службу принимал в первый раз, и в этот раз я к нему обратилась, чтобы вернуться.
Понятно... Вряд ли Малецкий проходил в больнице осмотр, и уж тем более почти наверняка не ложился туда под наблюдение. Скорее всего, он договорился с Ломским, тот своим авторитетом нажал на больничных лекарей, и получил Малецкий себе свободу от допроса под заклятием. Или и правда у него была непереносимость инкантации, теперь-то это не так и важно. Елисеев, конечно, всё выяснит, но ничего от того не изменится.
...Возвращаясь от Лиды, я сделал небольшой крюк и заглянул к доктору Штейнгафту. Необязательная коротенькая беседа, пара комплиментов Амалии Рудольфовне, превратившейся в настоящую красавицу, прямо хоть афишу с неё рисуй к ненаписанной здесь опере «Валькирия», добрые пожелания той же Амалии в связи со скорой свадьбой, и я подобрался к главному, что хотел узнать.
— Доктор Ломский? — судя по тому, что Рудольф Карлович недовольно поморщился, я не прогадал. — К его профессиональным качествам никаких претензий высказать не могу.
— Но? — я вопросительно посмотрел на Штейнгафта, тот снова поморщился.
— Слухи я вам пересказывать не буду, уж простите, — сухо ответил Рудольф Карлович, — но есть и факты. Трое пациентов доктора Ломского за мошенничество осуждены были, двое за растрату казённых денег, ещё один за подлог и один за бесчестное вымогательство.
Так, бесчестным вымогательством тут именуется как раз-таки шантаж, и речь, стало быть, идёт о Малецком. Но доктор хорош, пациентов себе подобрал — просто загляденье! Один другого краше! Ещё и слухи какие-то... Ну да ладно. Не хочет доктор Штейнгафт их пересказывать, другие желающие найдутся. Мир, как говорится, не без добрых людей. Главное, я теперь знаю, что некие слухи о докторе Ломском ходят, и вряд ли они хвалебные, судя по поведению Рудольфа Карловича. Хотя, что тут после столь примечательного набора пациентов может ещё выглядеть неблаговидно, даже и не знаю...
Домой я успел как раз к обеду. Посидеть за столом со всей семьёй, за исключением одного лишь Митьки — что может принести больше душевного спокойствия? Разве только сознание того, что дело моё хоть и на чуть-чуть, но двинулось. Да, вопросов пока что больше, чем ответов, но хотя бы приблизительно понятно, в какую сторону копать. А там, глядишь, и ответы пойдут.
Послеобеденный отдых был прерван явлением бравого губного стражника, доставившего пакет от старшего губного пристава Елисеева со списками допросных листов Бабурова и Лизунова. Оперативно, ничего не скажешь... Стражнику я дал полтинник, а затем проводил его на кухню, где велел поднести служителю закона чарку да солёный огурчик и хлеб с ветчиною на закуску. А когда он выпил за здоровье царя нашего государя Феодора Васильевича, дал ещё и записку для Елисеева, в которой написал, что неплохо было бы встретиться у него в управе.
Глава 5. В режиме Фигаро
Следующие полторы седмицы мне пришлось провести, старательно изображая из себя Фигаро, который, как известно, здесь, и он же ещё и там. Здесь эти французские комедии тоже известны, так что, если мне придётся сетовать на свою замотанность, меня поймут. Беда в том, что жаловаться никакого смысла нет — сам же всё на себя и взвалил.
Списки с допросных листов Бабурова и Лизунова оставили не самое приятное впечатление. Как-то очень уж стройно и убедительно оба показывали даже не то, чтобы полную непричастность к делишкам Малецкого, но и абсолютное незнание того, зачем ещё, кроме покупки сладостей он в лавку ходил. Настолько в их показаниях всё было гладко и чисто, что недоверие в ходе чтения росло как на дрожжах. Уж то, что они явно договорились заранее, что и как скажут, видно было невооружённым глазом, да и репетировали, наверняка, не раз и не два. Судя по записям, Елисеев и сам это понимал, потому и пытался сбить их с толку, задавая одни и те же вопросы каждый раз по-новому, но удача оказалась не на его стороне. Впрочем, а что было проку Малецкому с Бабурова и Елисеева? Даже если они и знали, зачем он ходит в лавку? Я и так, и этак пытался представить, чем приказчики могли бы Малецкому быть полезными, но так ничего и не придумал, кроме умения вовремя отключать присущую этой породе людей наблюдательность. Что ж, мне же хуже — то, что я такой пользы не углядел, вовсе не значило, что её не было. Должна была быть, просто-таки обязана!..
Очередной сеанс общения с губным сыском я начал с Шаболдина. Во-первых, Елоховская губная управа ближе к дому, во-вторых, что сама Головинская больница, что дом доктора Ломского как раз и находятся на земле, где за соблюдение порядка та самая Елоховская управа и отвечает.
Поделившись с Борисом Григорьевичем сведениями о весьма своеобразных особенностях некоторых пациентов доктора Ломского, я подсказал приставу мысль проверить, не ставил ли Ломский диагноз «непереносимость инкантации» кому-то ешё, кроме Малецкого, и если ставил, устроить обследование этих людей монахами из Иосифо-Волоцкой обители. Уж эти точно установят, что там на самом деле. Что делать это лучше через городскую губную управу, Шаболдин сообразил и сам.
Столь же похвальную сообразительность показал и Елисеев, получив от меня те же сведения, а к ним вдобавок — известие о том, что теперь они известны и Шаболдину. Так что пусть теперь городская губная управа налаживает взаимодействие нижестоящих подразделений в установлении степени участия доктора Ломского в неблаговидных делах его пациентов.
Удалось разобраться и с теми вопросами, что оставались для меня неясными после первой встречи с Елисеевым. Вопросов тех было всего два: сказал ли Елисеев Малецкому, что его сдали сообщники, и почему их не сдал Малецкий. Быстро выяснилось, что столь грубой ошибки Елисеев не сделал, и глаза Малецкому на неверность его подручных открыл.
— Уж поверьте, Алексей Филиппович, — рассказывал Елисеев, — я в губном сыске не первый год и видеть, какие чувства человек пытается скрыть, умею. Малецкий, когда такое услышал, был не то что зол, он был просто-таки взбешён. Но промолчал и никого не выдал. Я уж, грешным делом, подумал, а не собирается ли он как-то передать оставшимся сообщникам весточку, чтобы те сами наказали доносчиков... А как Малецкий помер на каторге, не знаю, что и думать.
Я тоже не знал, а потому промолчал. Чтобы хоть что-то тут сказать, мне нужно было ознакомиться с розыскным делом Малецкого, для чего, собственно, я сюда и пришёл. Выполнение этой моей просьбы Елисеев обусловил необходимостью читать дело прямо у него в кабинете, устроившись за маленьким столиком для писаря. Чиниться я не стал, уж больно хотелось почитать скорее. Не ошибся. Чтение оказалось прямо-таки захватывающим, можно было бы весьма занимательный детектив написать по его содержанию. Однако ничего такого, что могло бы помочь мне выяснить судьбу Петра Бабурова я там, увы, так и не нашёл. Впрочем, одна бумага в деле показалась мне интересной — то самое подмётное письмо, которое и повлекло за собой арест вымогателя.
Да, не образец изящной словесности, зато кратенько и по делу. Бумага так себе, на обёрточную похожа, написано карандашом, причём свинцовым, а не грифельным, буквы крупные, печатные, выписаны старательно, но всё равно кривовато. Ошибок нет. Такое впечатление, что писал человек из простого народа, но с каким-никаким образованием...
— Фёдор Павлович, а почему вы посчитали, что Малецкого именно сообщники сдали? — спросил я, закончив с изучением письма.
— Так больше некому, — Елисеев даже плечами пожал, настолько ясным для него это представлялось.
— А какая им с того выгода? — попытался я уточнить.
— Я так понимаю, продолжить дело Малецкого, но уже без него, чтобы деньги самим получать, — судя по тому, как это было сказано, и здесь Елисеев в своей правоте не сомневался. Попробую зайти с другой стороны, что-то меня такое объяснение пока не убеждает...
— Вы, Фёдор Павлович, не хуже меня знаете: купцы считают, что любое затруднение можно преодолеть с помощью денег, — начал я. — Не думаете, что кого-то из сообщников Малецкого тот же Бермуцев мог и перекупить?
— Тоже вполне возможно, — согласился Елисеев. — Но одно же другому не мешает, не так ли? И от кого-то из купцов получить денежку, и с других купцов потом продолжить деньги вымогать?
— Возможно, да... — задумчиво признал я, вернувшись к изучению письма. Ах ты ж...! Как же я сразу-то не заметил?!
— А что вас, Алексей Филипович, в таком предположении смущает? — своим вопросом Елисеев отвлёк меня от письма.
— Кто Малецкий и кто его подручные? — риторически вопросил я. — Что они могут знать? Уж вряд ли Малецкий отчитывался перед ними... Нет, наверняка какие-то сведения они для него добывали, но не в таких же количествах, чтобы без него продолжать...
— Так знали же, где и когда он с Бермуцевым встретится, и что расписка Бермуцева у него с собой будет, тоже знали, — возразил Елисеев.
— Это и Бабуров с Лизуновым знать могли, — отмахнулся я.
— И почему вы так считаете? — оживился пристав.
— Приказчики в лавках — народец наблюдательный, — пояснил я. — Если узнаю, что Малецкий им приплачивал, чтобы они эту наблюдательность особо не проявляли при его заходах в лавку, не удивлюсь. Опять же, письмо с доносом написано двумя разными людьми, — ткнул я в бумагу.
— Да я поначалу и сам так думал, — похоже, настала очередь Елисеева опровергать мои доводы. — Только не сошлось ничего. И почерк не такой, что у одного, что у другого, и бумага обёрточная в лавке Эйнема не та...
— А у кого та? — спросил я.
— У всех остальных почти, — невесело усмехнулся Елисеев. — Почитай, вся торговая Москва для оборачивания покупок берёт бумагу с фабрики Долгогривова. Эйнем, кстати, тоже, только он другой сорт заказывает, подороже.
М-да, и тут мимо... Сам Малецкий мне, как говорили в моей прошлой жизни, до лампочки, но уверенность в том, что Бабуров как-то связан с его делами, никуда не девалась. Вообще, на предвидение это как-то не особо и походило, оно у меня проявляется обычно чётко, а тут... Но и простая логика вместе с жизненным опытом подсказывали — какую-никакую связь с делишками Малецкого Бабуров имел. Сколько раз вымогатель встречался со своими жертвами в лавке Эйнема, когда там служил Бабуров, теперь уже не установить, но не мог Бабуров оставаться на этот счёт в неведении, не мог. Да и то, что и Бабуров, и Малецкий имели отношение к доктору Ломскому, тоже никуда не денешь...
— А знаете что, Алексей Филиппович? — неожиданно повеселел Елисеев. — Давайте-ка я Лизунова снова допрошу, а? В свете, так сказать, неких вновь открывшихся обстоятельств? Вот и потрясу его на предмет того, платил Малецкий им с Бабуровым или нет!
Хм, а это, пожалуй, мысль! Вот только... Пришлось рассказать Елисееву про допрос Жангуловой и про то, чем для неё это закончилось, а заодно и напомнить, что мне в первую очередь требуется выяснить судьбу Бабурова. И если после допроса Лизунова с ним случится то же, что с Жангуловой, мне лично это создаст очередные затруднения. Да и не мне одному, если подумать.
— Давайте, Фёдор Павлович, как-то увяжем наши с вами интересы, — предложил я. — Вам нужны сообщники Малецкого, мне нужно установить, что именно произошло с Бабуровым и где лежат его останки. Я не берусь судить, насколько велики успехи подельников Малецкого в бесчестном вымогательстве, но убивают они, как мы видим, без особых сомнений. Бабуров почти наверняка убит, Жангулова убита, если убьют ещё и Лизунова, мы с вами потеряем последнюю пока что имеющуюся у нас ниточку к раскрытию всех этих запутанных дел.
— Остаётся ещё доктор Ломский, — напомнил Елисеев.
— Пока монахи не выяснят, что там с его пациентами, у нас на доктора, считайте, ничего и нет, — постарался я охладить пыл пристава. Кажется, успешно — Фёдор Павлович призадумался.
— Вы совершенно правы, Алексей Филиппович, сообщники Малецкого мне и вправду нужны, — выдал он после подзатянувшегося молчания. — Лизунова я всё-таки допрошу, но к Бабурову на допросе внимания привлекать не стану. А давайте я вас на допрос Лизунова приглашу? — подумав ещё немного, предложил он. — Если Лизунов чего про Бабурова скажет, для того хотя бы, чтобы на мёртвого вину свалить, вы тут же и узнаете.
Предложение я посчитал дельным, на том и договорились. А что ещё мне оставалось? Это Елисеев тут государеву службу исполняет, а я... Нет, положение в обществе у меня, конечно, высокое, потому Елисеев со мной и делится тем, что сам знает, кого другого послал бы подальше, но в рассуждении государева дела, каковым является розыск, я здесь и сейчас почти никто.
Ходить, пусть всё ещё с тростью, мне стало легче, и я снова двинулся домой пешком. Мысленно оценивая состоявшийся разговор, я, прикинув и так, и этак, пришёл к выводу, что Елисеев, скорее всего, прав. Не сдали бы Малецкого его подручные, не будь для них в том выгоды, это понятно. Понятно и то, что таких успехов в вымогательстве, какими мог похвастать сам Малецкий, его подельникам никак не достичь. Не будем считать тех подельников дураками, не понимать этого они тоже не могли. Значит, какое-то решение этого противоречия они всё-таки нашли. А нашли они — найду и я. Да, мне наследнички Малецкого не так и интересны, но пока это единственное, за что можно уцепиться в выяснении судьбы Петра Бабурова, значит, придётся тут покопаться...
Однако же, стоило мне прийти домой, как все эти мысли из головы выветрились. Меня сразу же взяли в оборот Татьянка с Оленькой, заставив выступить третейским судьёй в споре о том, что интереснее — сказки или романы о любви. Подумав, втолковывать им, что это, строго говоря, одно и то же, я не стал, а просто предложил Татьянке вспомнить, что она сама думала на сей счёт в Олины года, а Оленьке — вернуться к вопросу, когда ей будет столько же, сколько сейчас Татьянке. Они меня, кажется, поняли и тут же обрадованно ускакали, и почти сразу же меня вызвал в кабинет отец.
В кабинете я застал отца, дядю, разложенные на приставном столе стреляющие железки и Ваську, с хорошо заметным обалдением их рассматривавшего.
— Алёшка! — моё появление брат воспринял очень уж воодушевлённо. — Это всё и вправду ты придумал?!
— Это, братец, наши мастера придумали, — поскромничал я. — Я только дал общий замысел.
— Прибедняешься ты, Алёша, ох, прибедняешься! — попенял мне брат. — Мне бы такое и в голову не пришло, а вот вижу сейчас и думаю: как же всё разумно и дельно! Эх, нам бы такие ружья зимой, от шведов бы только пух и перья летели!
Опять пришлось напустить на себя скромный вид. Впрочем, особых трудностей я с этим не испытывал. Да уж... Помнится, появившись в этом мире я мечтал подвинуть старшего брата и выйти вперёд него в семейной иерархии, а сейчас даже рад, что отец меня послушал и руководить производством оружия решил поставить именно Василия. Пусть руководит, пусть заводы наследует, мне это уже не нужно. Я и без того проживу, а вот наши семейные предприятия без моих идей жить теперь не смогут. Так что Васька, пусть и будет числиться вроде как на более высоком месте, нежели я, но зависеть от меня станет куда сильнее, чем я от него. Я вообще собираюсь поставить все семейные заводы в зависимость от моих прогрессорских идей. Главное, всем будет выгодно — и работникам, и семье, и всему роду. Ну и мне, понятное дело, как же без меня-то?
Собрались мы в отцовском кабинете не просто так, а по делам. Отец объявил свою волю насчёт Василия и его нового места, брат одновременно обрадовался и слегка озадачился, потому как предстояло ему ехать в Александров, где на тамошнем механическом заводе осваивать производственную науку. Отсылал Ваську отец до Рождества, после чего обещал провести старшенькому испытание и по его итогам либо дозволить вернуться в Москву, либо оставить Василия в Александрове до тех пор, пока отец не будет доволен его успехами. Разумеется, на мою свадьбу Василий должен был приехать, а в Александров отправлялся с женой. В общем, оказанным доверием братец проникся, хотя и видно было, что слегка побаивается — а ну как не справится? Впрочем, справится, скорее всего, в Кремлёвском лицее абы кого не учат.
В Александров, кстати, мы должны были ехать все вместе — дядя с отцом решили, что лучше будет, если указания по доработке изделий мастера получат непосредственно от меня, а заодно собрались своим присутствием сразу поднять Васькин авторитет. Я хотел познакомиться с мастерами — раз уж они смогли по моим кривоватым рисункам сделать почти то, что надо, люди они талантливые, а такие всегда интересны. Ну и так, по месту посмотреть, что ещё можно присоветовать.
Дядя Андрей порадовал нас известием о том, что изыскал кое-какие дополнительные деньги на продолжение работы по стволам и нагрузил меня поручением разработать к новым винтовкам патронные сумки. Вот, у меня уже и родня потихоньку комплексному подходу учится, а такое можно только приветствовать.
...В общем и целом поездка в Александров мои ожидания оправдала. Мастера-оружейники Никифор Гаврилов и Ефим Семёнов поначалу глядели на меня с некоторым удивлением, видимо, плохо укладывалось в их умах, что столь молодой человек мог такое придумать, но когда пошёл предметный разговор, быстро втянулись и даже пытались со мной спорить, надо отдать им должное, строго по делу. В итоге все мои требования были не только приняты, но и поняты, после чего мы, прихватив до кучи ещё и троих молодых помощников мастеров, отправились пострелять из новых ружей и револьверов.
— Ваша правда, боярич, — почесал в затылке Гаврилов после третьего выстрела из револьвера, — рукоятку переделать надобно.
Когда мы вернулись в мастерскую, я, вспомнив героев Дикого Запада, набросал эскиз карабина Винчестера со скобой-рычагом, напомнив о необходимости делать его под тот же патрон, что и револьвер. Понятно, точно изобразить механизм я не сумел, изложив лишь то, как он должен работать, но Гаврилову с Семёновым и того хватило, чтобы тут же начать соображать самим.
Я ещё осмотрел сами производственные помещения на предмет знакомства с выделкой оружия. Честно говоря, даже не предполагал, насколько тут всё сложно... Надо отложить стрелялки в сторону и срочно продумывать производственные технологии, а то с такими объёмами заказов, если (а лучше не если, а когда) их пробьёт дядя Андрей, мы просто не справимся...
Глава 6. Неприятное открытие
Приглашение к нам на обед князья Бельские младшей ветви получили от отца на том самом приёме. Собственно, этот обед — наша с ними последняя встреча перед наступлением времени летнего загородного отдыха. Матушка с Татьянкой, Оленькой и только на днях вернувшимся из летнего стана Митькой уже на будущей седмице убывают в Ундольское имение, Бельские, как я слышал, примерно в то же время отъедут в свои сельские владения, кажется, в земле Рязанской, так что до середины августа никаких свадебных поползновений в мою сторону не предвидится, и я смогу заняться выяснением судьбы Петра Бабурова вплотную. Потом да, потом за меня возьмутся всерьёз...
Поскольку семья будущей невесты прибывала к нам в полном составе, и нашим младшеньким пришлось готовиться к торжественной трапезе. Впрочем, Татьянка с Оленькой были этому только рады. Они с искренним наслаждением подбирали наряды, полдня обсуждали, какие причёски себе сделают, чуть не обомлели от счастья, когда матушка спросила их совета относительно украшения сервировки стола, в общем, с головой погрузились в предпраздничные хлопоты, получая от этого невыразимое удовольствие. Девчонки же, что с них взять! Мы с Митькой посматривали на всё это с известным снисхождением, а я младшему братцу даже слегка завидовал — мне вот тоже придётся соображать, во что бы такое одеться, чтобы и празднично было, и чтобы вид мой не повторял тот, в котором я был у Бельских на приёме, а он от таких мук избавлен, потому как ему надлежит быть в мундире.
Прибыли Бельские к трём часам пополудни, мы, как оно и положено радушным хозяевам, встречали их на крыльце. Церемонию представления целиком описывать не стану, скажу лишь о том, что вызвало у меня особый интерес. Во-первых, я ещё не видел младшего княжича Григория Дмитриевича. Этот мальчишка одиннадцати лет изо всех сил старался казаться взрослым и серьёзным, причём у него даже что-то такое получалось. Во всяком случае, приветствовал нас он почти что безукоризненно, разве что голос его слегка подвёл, но над этим княжич, увы, пока что не властен. Во-вторых же, и это заинтересовало меня куда сильнее, князь и княгиня как-то неожиданно повели себя, когда им представляли Оленьку. Очень уж странными были у Дмитрия Сергеевича и Елены Фёдоровны выражения лиц, когда они, едва церемония представлений и приветствий благополучно завершилась, переглянулись между собою — то ли они были удивлены, то ли разочарованы, то ли оба названных чувства испытали одновременно. Странно это всё, да... Ну и, в-третьих, удивило поведение княжны Александры — очень уж отстранённо держалась моя будущая невеста, мыслями своими пребывая явно где-то в другом месте, а никак не здесь. Знать бы, где именно...
Княжна Варвара с её неподдельной радостью от новой встречи и явным интересом к новому для себя месту с новыми людьми, смотрелась на фоне странноватого поведения родителей и сестры куда как приятнее. У меня даже мелькнула мысль, что в невесты мне выбрали не ту княжну, которую следовало бы, но именно что мелькнула. Ладно, теперь это уже не изменить, буду как-то разбираться с тем, что имеется в наличии.
Отец торжественно прочитал молитву перед вкушением пищи, и мы чинно расселись за обеденным столом. Подали напитки и холодные закуски, отец провозгласил здравицу в честь дорогих гостей, затем и князь Дмитрий поднял бокал за здоровье хозяев. Поедание холодных и горячих закусок сопровождалось ещё несколькими тостами за всех присутствующих, поэтому перед подачей ушного [1] отец объявил перерыв, чтобы мы смогли немного отдохнуть перед новыми упражнениями для наших челюстей и желудков. Старшие переместились в гостиную, я помог выбраться из-за стола княжнам, княжич взял на себя заботу о Татьянке с Оленькой и мы всемером с примкнувшим к нам Митькой спустились в сад. Тут Митька, за что ему особое спасибо, вызвался приглядывать за сестрицами и княжичем, уведя их в беседку, а я с обеими княжнами неспешно прохаживался по дорожкам. На самом деле я успел поставить братцу именно такую задачу, пока мы собирались на выход, но моей благодарности ему это обстоятельство никак не отменяло.
Сколько, интересно, раз я успел уже употребить слово «странно», говоря об этом дне? Придётся, однако, сделать это снова, и ещё не раз. Странно проходила наша беседа — разговор на отвлечённые темы вели только я и Варвара, Александра как бы отсутствовала. Ни хорошая летняя погода, ни предстоящий летний отдых с его немудрёными, но приятыми развлечениями, ни нашумевшая премьера в Царском театре — никакая из этих тем интереса у княжны Александры не вызвала. Оставалось только заговорить об общих знакомых, но не так уж и много таковых у нас с ней имелось.
— Как поживает лейтенант Азарьев? — с почти призрачной надеждой на поддержание разговора спросил я.
— Уехал в Корсунь уж седмицу назад, сейчас, наверное, снова на своём корабле, — с неожиданной живостью отозвалась Александра.
— А на каком корабле он служит? — так, стало быть попробуем поговорить о делах флотских, раз ничто другое княжну не задело...
— Паровой бриг «Дозорный», Юрий там старший офицер, [2] — княжна блеснула знанием военно-морской терминологии. — Контрабандистов гоняет да не даёт туркам оружие возить диким горцам на Кавказ.
— Юрий так увлекательно рассказывает о своей службе, — вставила слово Варвара. — Уж прости, Алексей, но тебе как рассказчику стоило бы у него поучиться.
— Тут, видишь ли, каждому своё, — вздохнул я. — И боюсь, если бы я оказался хорошим рассказчиком, вам бы это не понравилось...
— Почему? — удивилась Варвара.
— Война на земле и война на море слишком разные, — не особо хотелось спускать младшую княжну с небес на землю, но как ещё тут поступить, когда тебя сравнивают с кем-то и это сравнение не в твою пользу? — Я так понимаю, Юрий рассказывал вам про волны, ветер, брызги солёной воды, крики чаек и всё такое прочее?
— Да, — Варвара даже слегка растерялась.
— Ну вот, — продолжил я. — А мне бы пришлось рассказывать про жуткий холод, мёрзлую землю, которую надо долбить и копать, грязные тряпки, коими наскоро перевязывают раны...
Варвару аж передёрнуло, Александра так и продолжала витать в одной ей ведомых облаках.
— Хотя могу рассказать и нечто другое, — спохватился я и поведал княжнам про Кошкина Деда, его меховое войско и важного кота Ваську. Княжны пришли в полный восторг, особенно Варвара, но и Александру вроде как заинтересовало. И всё-таки, со старшей определённо что-то не так...
Видя, что с будущей невестой наладить общение никак не получается, я предложил княжнам подняться в столовую, опять же, по моим расчётам, пришло время вернуться за стол.
— Алексей, — неожиданно остановила меня Александра, — я хотела тебя попросить...
Специально изображать внимание мне даже не пришлось — Александра впервые обратилась ко мне с просьбой.
— Ты, пожалуйста, при моих родителях о Юрии не говори, — ого, даже так?!
— Они к нему несправедливы, — пустилась Александра в пояснения. — Им почему-то кажется, что он неприлично напористо за мной ухаживает... А он же в море, на берегу нечасто бывает, а уж в Москве-то ещё реже, вот и выглядит всё, как будто они правы... Но это совсем не так! — пылко завершила она.
Варвара, если я смог правильно истолковать её взгляд, посмотрела на старшую сестру с явным осуждением. Ох, кто бы сейчас меня осудил! Ведь есть же за что — за тупость хотя бы! Это ж каким надо быть безмозглым тупицей, чтобы только-только сообразить, что Александра в этого лейтенантика влюблена по уши! М-да, привычка к податливым подругам из простого народа вышла мне боком... Ну отец, ну подсуропил мне с невестой! А Бельские?! Тоже хороши! Они, получается, до сих пор не объяснили старшей дочке, с какой такой стати появился возле неё боярич Левской! Так, и что же мне, такому дураку, теперь со всем этим делать?..
Второй перерыв, наступивший в ожидании чая и сладкого после того, как мы поднапряглись и расправились с горячими блюдами, выходом на воздух не сопровождался. Княжича Григория и Оленьку отправили в детскую под присмотр слуг, Татьянке дозволили присоединиться к взрослым в гостиной, чему она (Татьянка, разумеется, а не гостиная) была несказанно рада.
В ходе необязательной беседы на тему слухов об ожидающейся осенью премьере новой комедии Яновского я приглядывался к Бельским в свете своих новых познаний. М-да, как-то я сразу и не заметил, что отношения внутри семьи у них несколько, хм, своеобразные. Что бросалось в глаза, так это то, что обе княжны были связаны не только родством. Александра и Варвара явственным образом ещё и крепко дружили. А вот князь с княгиней, кажется, относились к дочерям как-то по-разному. Во всяком случае, у меня сложилось впечатление, что если княгиня Елена Фёдоровна в равной мере любит обеих княжон, то князь Дмитрий Сергеевич отдаёт предпочтение младшей. Честно говоря, очень хотелось в этом своём наблюдении ошибиться, иначе получилось бы, что князь готов выдать за меня нелюбимую дочь, а это, знаете ли, навевает на не самые хорошие мысли... Но зачем-то родство с нами ему же понадобилось? Не только же для того, чтобы исключить её нежелательное замужество?..
После проводов дорогих гостей делиться с родными впечатлениями и наблюдениями я не стал. Самому с этим разбираться надо, а родных потом ставить, что называется, перед фактом. Тем более факт этот будет для них крайне неприятным, значит, и у меня уверенность в своей правоте должна быть полной. Как именно буду я разбираться, долго думать мне не пришлось — мысль использовать с этой целью своё недавнее служебное положение пришла в мою голову очень и очень скоро...
— Алексей Филиппович?! Какими судьбами? — удивление майора государева надзора Лахвостева смотрелось совершенно искренним. Однако же появлению моему у себя в кабинете он не только удивился, но и очевидно обрадовался, что, сами понимаете, было мне приятно.
— Ну, судьбы у нас, Семён Андреевич, всё те же, — развёл я руками. — Не сидится что-то на заду ровно, хочется новых знаний...
Мой недавний начальник громогласно расхохотался.
— Не сидится на заду ровно? — он снова хохотнул. — Вы, как я погляжу, всё так же остры и метки на язык! И какие же новые знания вам потребовались?
Поделиться книгой: