Семейные тайны

— Верно, — отец явно был доволен, что сын у него такой умный. — Где какой, отличить сможешь?

— Нет, — пришлось мне признать.

— Вот, смотри, — отец открыл затвор одного штуцера и показал. — этот — под бумажный. Видишь прокладку из каучука? С бумажным патроном при выстреле газы прорываются, выстрел получается слабее. А с медным патроном, — он открыл затвор второго штуцера, показав, что прокладки там нет, — таких прорывов не бывает, вот и прокладка без надобности.

Ну да, тут отец и неведомые мастера правы. Наверняка что-то подобное было и в бывшем моём мире, но я ничего такого не знал. [2] А тут, стало быть, опытным путём проблему выявили и нашли как её устранить... Молодцы мастера, ничего не скажешь. Вот только задачу им отец с дядей поставили не очень правильно...

Моё затянувшееся молчание и тяжёлый вздох, с которым я отложил штуцер после осмотра, похоже, навели отца и дядю на нехорошие мысли.

— Что-то не так? — спросил дядя.

— Ты уж прости, дядя Андрей, но не так тут очень многое, — начал я давить на родню мощью своего разума. — Начнём с того, что делать надо не штуцер, а винтовку обычной для пехотного ружья длины.

— Зачем? — искренне удивился дядя. — Охотничьи батальоны и лёгкие роты пехотных полков вооружают именно штуцерами!

— Вот именно. Потому что штуцер бьёт на ту же дальность, что пехотное ружьё, но точность на той дальности показывает куда как большую. А такими винтовками можно будет вообще всю пехоту вооружить.

— Да? — дядя недоверчиво хмыкнул. — И чем тогда охотники от линейной пехоты отличаться будут?

— А чем сейчас гренадёры от обычной пехоты отличаются? — задал я встречный вопрос и сам же ответил: — Только тем, что там у подстатных чинов жалованье выше и в гренадёры переводят отличившихся солдат. А ведь было время, когда гренадёры гренадами ручными кидались... И потом, в пехотном полку лёгких рот три из шестнадцати, а охотничьих батальонов имеется по одному на дивизию. Что для нас лучше — продавать армии оружие только для них или для всей пехоты? И что лучше для армии — иметь два вида ружей и патронов или всё-таки один?

Дядя призадумался. Понятно, что деление пехоты на линейную и лёгкую для него было привычным, он и на службу поступил, когда оно уже существовало, и пока до генерал-поручика дослужился, оно всегда было, и в отставку вышел, а оно всё ещё есть. От такой привычки просто так не откажешься...

— Но охотников же учат воевать в лесах и в горах, а там длинная и тяжёлая винтовка ни к чему, — нашёл он возражение.

— Поэтому надо её облегчить. И саму винтовку, и патроны, — я подготовил себе позицию для новой атаки.

— И как же? — заинтересовался дядя.

— Калибр уменьшить, — ответил я. — Семь линий [3] слишком много. Не больше четырёх с половиной. [4]

— А зачем? — не понял дядя.

— При длинном стволе с нарезами лёгкая пуля полетит быстрее тяжёлой. И дальше. А человеку без разницы, что семилинейная пуля, что четырёхлинейная, его и та, и другая одинаково убьют или одинаково ранят. Зато солдату носить такое ружьё будет легче. И патронов при том же весе солдат сможет взять больше. Или при том же их количестве выкладка полегчает.

Кажется, я опять заставил дядю задуматься. Ничего, это полезно. Тем более, у меня наготове уже была следующая порция поводов для его размышлений.

— Так... Курок взводится отдельно? — и так видно было, что да, отдельно, но надо же дать людям возможность самим подумать.

— И зачем? — спросил я, дождавшись от отца подтверждения. — Зачем солдату в бою делать лишнее движение и, главное, помнить о том, что его надо сделать? Курок должен взводиться при открытии затвора.

— Хм, пожалуй, ты прав, — согласился дядя. — Ещё что?

— Я смотрю, один затвор довольно сильно отличается от другого, — выдал я главную придирку. — Не дело это, надо оба исполнить так, чтобы переделка затвора при переходе от бумажного патрона к медному требовала как можно меньше работы.

— Это для чего? — не понял отец.

— Ну дядя Андрей же нам говорил, что винтовку под медный патрон генералы не возьмут. Вот мы им и предложим под бумажный. А лет через десять преимущества медного патрона станут очевидны даже генералам, и тогда мы им покажем быстрый и недорогой способ переделки винтовок. То есть покупать у нас армия будет не винтовки и патроны вместе, а только патроны, да переделку затворов нам же и закажет.

— Дельно, — согласился дядя, а отец, похоже, уже принялся подсчитывать в уме грядущие доходы.

— Ну и надо ещё сделать винтовку покороче для драгун и казаков, да карабин для лёгкой кавалерии, артиллеристов и сапёр, — напомнил я. Это, конечно, прописная истина, но лишний раз озвучить не помешает.

— Снова ты прав, Алексей, — признал дядя. — Но почему ты так уверен в том, что будущее за медными патронами?

— А за чем ещё-то? — искренне удивился я. Ну да, я-то просто знаю это по истории бывшего моего мира, но каких-либо основополагающих отличий, кроме магии, между тем миром и этим нет, значит, и здесь всё пойдёт так же. Просто для меня это очевидно, а для дяди и отца нет. Что ж, придётся объяснять...

— Медный патрон не промокает, не рвётся при нервозном извлечении из патронной сумки и заряжании, не оставляет в стволе тлеющих обрывков бумаги, которые могут поджечь новый заряжаемый патрон. Скорость пули обеспечивает более высокую, а через это и дальность с точностью, — кратко перечислил я.

— Дорог только, — не сдавался дядя.

— Ну, дядя Андрей, как у нас в Царстве Русском растёт народонаселение, ты и сам знаешь, — начал я обходной манёвр. — Больше народу — больше налогов и податей в казну. Богаче казна — можно купить оружие подороже, но и получше. А покупать так или иначе придётся, потому как с ростом народонаселения и армии станут более многочисленными. То есть врагов, которых на войне нужно будет поразить, прибавится. Значит, и оружие потребно соответствующее.

— Вот ты как повернул, — дядя задумчиво втянул воздух долгим вдохом и столь же медленно выдохнул. — Не поспоришь. Но если армия будет более многочисленной, не проще ли оставить всё как есть? Больше солдат — это и с нынешними ружьями перевес над врагом.

— Мне, дядя Андрей, твоя похвала моему уму приятна, — почтительно сказал я. — Но я себя самым умным не считаю. До чего додумался я, может додуматься и кто-то другой. Вот только кем этот кто-то будет? Шведом? Немцем? Поляком? Французом? Англичанином? Турком или маньчжуром, не приведи Господь? Лучше уж мы будем первыми. Пока соседи перевооружатся, у нас уже опыт накопится, и понимать, как новое оружие лучше использовать и что дальше делать, мы будем лучше них. Рано или поздно, дядя, эта гонка вооружений начнётся. И лучше бы нам быть в ней всегда в числе первых.

— Это ж сколько меди-то понадобится, — покачал головой отец. — А она и на пушки идёт...

— Пока идёт, — усмехнулся я. — С нашими винтовками неприятельских артиллеристов перестрелять можно будет безнаказанно. И тогда станут надобны совсем другие пушки — стальные, нарезные и заряжаемые с казны.

— Ох-х... — только и выдал отец.

— Да, Алексей, умеешь ты удивить, умеешь, — медленно проговорил дядя. — И хочется с тобой поспорить, да что-то не выходит. В общем, ты, Филипп, — повернулся он к отцу, — давай делай с этим, — дядя показал на разложенное на столе оружие, — всё то, о чём Алексей говорил. А я буду думать, где денег взять. Доходы-то тут будут огромными, это да, но и затраты нам предстоят немалые... Это ж сколько денег понадобится...

— Господи, помилуй нас, грешных, — под стандартный дядин тост мы махнули по чарочке за успех наших дел и дядя Андрей отбыл к себе.

— Отец, — решил я спросить, когда мы остались вдвоём, — а почему ты Василия к этим делам не привлекаешь?

— Василия? — переспросил отец. — Он так соображать, как ты, не может, чего греха таить...

— А от него и не требуется, на то я сгожусь, — самокритика моей сильной стороной никогда не была, вот и сейчас не удержался. — Как из моих задумок что-то путное сделать, твои мастера лучше нас с тобой знают. А нам нужен человек, что будет руководить производством, когда мы его наладим. Свой человек, из нашей семьи.

— Хм, — отец задумчиво огладил бороду. — Я-то Василия на Боярскую Думу поднатаскать хотел... Андрею в помощь, а потом и на смену. А теперь вижу, что ты и там получше него справляться сможешь...

— Ну вот, — согласно кивнул я. — Пусть сосредоточится на заводах.

— Ты что-то своё задумал? — в проницательности отцу не откажешь.

— Задумал, — признался я. — Только пока о том рано. Вот женюсь, куплю дом...

— Дом? — перебил меня отец. — Отделиться хочешь?

— А у меня есть выбор? — отозвался я. — Василий уже сейчас с Анной гостевую комнату под себя забрали. А там и дети пойдут... Нет, отец, хочу я отделяться, не хочу, а всё равно придётся. Я сначала, конечно, сам женюсь, тогда о моих задумках и поговорим. Сейчас рано.

Отец снова задумался. На этот раз думал он долго, я же тихо, стараясь не мешать его размышлениям, вернулся к разложенным на столе железкам.

— Прав Андрей, — отец прервал молчание. — И хочешь с тобой поспорить, да не выходит. Значит, потом и поговорим...

[1] Латуни

[2] Было. Резиновый уплотнитель имел затвор французской винтовки Шасспо 1864 года

[3] 17,7 мм

[4] 11,4 мм

Глава 4. О шантаже и медицине

— Малецкий? — Шаболдин весело усмехнулся. — Плут, мошенник и прохиндей, каких свет не видывал, но, скажу вам, презанятнейший! Числился купцом второй тысячи, только почти весь его капитал представлен был ценными бумагами, которые он многократно закладывал и перезакладывал. Однако же до банкротства никогда не доводил, всегда у него находились деньги, чтобы расплатиться по долгам и обязательствам. Прямо как из воздуха их доставал! В Москве Малецкий известен был своими кутежами, а уж бляди московские, почитай, все его в лицо знали и по особым приметам, хм, в других местах. Были подозрения, что Малецкий искал и находил всякие грешки московских купчишек, а потом брал с тех купчишек деньги за молчание да за возврат порочащих их бумаг, но доказать того долго не могли. Сами же знаете, купцы о таких делишках с нами говорить не любят... Но когда Малецкого взяли, при нём была бумага, каковую собирался у него очередной такой купчик выкупить. Там потом и другие дела размотать удалось, и отправился Малецкий на каторгу, где в первую же зиму и помер, слишком уж был изнежен. А вам-то он зачем?

— Его же взяли в лавке Эйнема, где Бабуров служил, — напомнил я.

— Так сам-то Бабуров тогда оттуда ушёл уже, — удивился Шаболдин. — Или думаете, они как-то связаны были?

— Я, Борис Григорьевич, ничего такого не думаю, — честно признал я. — Потому как ничего о том не знаю. Вот и хотел у вас поинтересоваться. Сами же говорили, что так, чтобы и тела не нашли, убивают за большие деньги.

— Малецкого Замоскворецкая губная управа брала и дело его вела она же, — сказал пристав. — Сыск вёл губной пристав, теперь уже старший губной пристав Елисеев, мне он хорошо знаком. Хотите, сведу вас с ним?

— Был бы очень признателен, — я, разумеется, захотел.

...Со старшим губным приставом Елисеевым мы встретились в той же кофейне Берга, где не так давно отмечали с майором Лахвостевым мой выход в отставку. Сделав заказ, мы удалились в отдельный кабинет ожидать его приготовления.

— Чем обязан? — сидевший напротив невысокий человек лет тридцати с небольшим, обладавший очень удобной для сыщика невыразительной и незапоминающейся внешностью, посмотрел на меня своими тускло-серыми глазами, сняв очки и аккуратно положив их на стол. — Борис Григорьевич просил вам помочь, отзывался о вас очень лестно. Его слово для меня не пустое, но как-то это странно, прошу простить. Боярич, герой войны — и вдруг губной сыск.

— Фёдор Павлович, чтобы не было неясностей, губной сыск для меня дело не чужое, — дружелюбно улыбнулся я. — Борису Григорьевичу я по мере сил помогал расследовать покушение на меня же, а не так давно по государеву повелению участвовал в розыске и поимке усть-невского маньяка, — я употребил прозвище, коим наградили Бессонова газетчики. С губными работал рука об руку, о службе вашей представление имею.

— Весьма польщён знакомством, — Елисеев поднялся со стула, низко поклонился и вернулся на место. — Тогда, Алексей Филиппович, вы понимаете, что я просто обязан спросить, в чём тут ваш интерес.

— Я частным образом расследую безвестную пропажу Петра Бабурова, служившего приказчиком в кондитерской лавке Эйнема. Вспоминая день, когда Бабуров выходил в лавку последний раз, другой приказчик, Харлампий Лизунов, сказал, что было это за четыре дня до того, как вы взяли там Малецкого.

— Малецкого нам кто-то из его же подручных сдал, — сказал Елисеев. — Письмо подбросили прямо на порог управы. Мол, будет он встречаться в лавке Эйнема с купцом Бермуцевым и будет у него при себе долговая расписка, что давал Бермуцев ростовщику Гирсону.

— И что в той расписке такого страшного для Бермуцева было, что он её у Малецкого выкупал? — не понял я.

— Сама расписка. Большую часть своих доходов Бермуцев имеет с торговли ситцами, которую ведёт на паях с купцом Никаноровым, а Никаноров Гирсона на дух не переносит. Если бы Никаноров узнал, что товарищ его у Гирсона денег занимал, вылетел бы Бермуцев из прибыльного дела сей же час, и, уж поверьте, на его место Никаноров другого товарища себе бы нашёл в тот же день. А Малецкий долг Бермуцева у Гирсона перекупил, да и потребовал у него и сам долг, и проценты по нему, и всё это в тройном размере, а иначе грозил передать расписку Никанорову, — пояснил Елисеев. М-да, умел Малецкий делишки проворачивать, ничего не скажешь...

— Так и оказалось, — продолжал Елисеев. — Расписка у Малецкого и правда в кармане лежала, а Бермуцев был при деньгах. Потом выяснилось, что в лавке Эйнема Малецкий и другим своим жертвам встречи назначал. Мы, ясное дело, заподозрили приказчиков в причастности к делишкам Малецкого и допросили. Только ни Лизунов, ни Бабуров нам ничего интересного не сказали, а поймать их было решительно не на чем.

— Так ваши Бабурова допрашивали? — в деле, что давал мне Шаболдин о том не было ни слова. Хотя оно и понятно — розыск Бабурова и следствие по Малецкому вели разные управы, а единой информационной системы тут и близко нет.

— Сам же я и допрашивал, — сказал Елисеев, когда удалился слуга, поставив на стол кофе с пирожными.

— И как он вам показался? — стало мне интересно.

Елисеев задумался. Отхлебнул кофе, отделил ложечкой кусочек пирожного, отправил в рот, прожевал, снова глотнул кофе.

— Нехорошо показался, Алексей Филиппович. Вроде и говорил гладко, не жался и не мялся, а вот видно — не всё говорил, что знал, не всё. Но поймать его было не на чем. Лизунов — тот просто невеликого ума человечек, но говорил всё то же самое, что и Бабуров, в показаниях оба не путались, а моё сыскное чутьё к делу не пришьёшь, тут доказательства надобны. А потом Бабуров пропал, мне Борис Григорьевич сказал. Чёрт, залёг на дно, паскудник, вот не иначе!

— Бабуров мёртв, — не стал я темнить. — Архимандрит Власий прислал о том бумагу по итогам молитвенного разыскания. Меня интересуют обстоятельства его смерти и место, где находится тело.

— Вот как, — Елисеев явно заинтересовался. — А можно ли спросить, почему вас это интересует?

— Я действую по просьбе его вдовы. Она помогла вытащить меня с того света, когда я пулю под сердце получил.

— Кхм, — Елисеев снова встал и поклонился. — Прошу простить, Алексей Филиппович.

— Понимаю, служба у вас такая, — лёгким кивком я показал, что извинения приняты. — Да вы садитесь, Фёдор Павлович. На будущее я бы вас попросил, если вам что от Лидии Бабуровой нужно будет, вы сначала мне скажите, я у неё узнаю и вам передам. Или сам её к вам приведу.

— Так и сделаю, Алексей Филиппович, —заверил меня пристав.

— А сам Малецкий что говорил, почему у Эйнема в лавке встречи назначал? — продолжил я.

— Так он-то у Эйнема постоянно сладости покупал, — пояснил Елисеев. — У него в лавке и скидка была именная, аж семь процентов. Ну мало ли кто мог с ним в одно время в той же лавке быть?

Да, просто и со вкусом. Умён был Малецкий, умён...

— А что у него с подручными не так вышло, что они его вам сдали? — заинтересовался я.

— Не знаю, — нехотя признал Елисеев. — Мы и самих тех подручных не установили. Хотя понятно, что в одиночку Малецкий те сведения собирать не смог бы.

— Не установили? — удивился я. — Это как? Вы что же, под заклятием Малецкого не допрашивали?

— Не допрашивали, — подтвердил Елисеев. — Он на первом же допросе сказал, что у него непереносимость к инкантации, и что бумага о том от врачей есть. Мы к нему домой людей отправили, бумагу ту привезли, я её сам читал. Прикрыв на секунду глаза, Елисеев по памяти произнёс: «Врождённая болезненная непереносимость к инкантационным воздействиям, сопряжённая с угрозою для жизни». Бумага выдана в Головинской больнице, заведение солидное и уважаемое, там врать не будут. А мёртвым Малецкий был нам не нужен.

В голове громко щёлкнуло. Вот она и зацепочка...

— А кто бумагу подписал?— предвидение тут же подсказало ответ, но мне нужно было услышать его от Елисеева.

— Доктор Ломский, Игнатий Федосеевич, — сказал пристав. — Заверена печатью Головинской больницы, всё честь по чести. Ломского я опрашивал, он всё подтвердил. Сказал, что Малецкого не то что допрашивать под заклятием, его даже лечить заклятиями нельзя, умрёт. А что такое?

— А то, Фёдор Павлович, — злобно усмехнулся я, — что Пётр Бабуров восемь лет в доме Ломского прислуживал. И три года был служителем в Головинской больнице, куда его Ломский же и пристроил.

— Вот же...! — в последний момент Елисеев удержал готовое вырваться ругательство.

В свете столь неожиданно открывшихся обстоятельств договориться с Фёдором Павловичем о получении мною списков с допросных листов Лизунова и Бабурова труда не составило. Доктора Ломского Елисеев именно что опрашивал, а не допрашивал, то есть запись не велась, поэтому пришлось мне удовлетвориться впечатлениями, коими Елисеев со мной поделился. По его словам, держался Ломский спокойно и ровно, отвечал уверенно и без запинок. Что бумага была составлена ещё в четырнадцатом году, меня не удивило — Малецкий решил заранее обеспечить себе защиту от допроса под заклятием. А то, что Бабуров в то время служил у Ломского, на определённые мысли наводило. Узнать бы ещё, где именно Ломский освидетельствовал Малецкого — в больнице, у себя дома или на дому у пациента... Но эту задачу я спихнул Елисееву.

От Замоскворецкой губной управы до дома неблизко, однако я решил пойти пешком. Ну или хотя бы попробовать, а если станет невмоготу, поймать извозчика. Что же, я имел все основания поздравить себя — дело сдвинулось с мёртвой точки. Пусть и ненамного, но сдвинулось. Верить в случайность этаких совпадений жизнь меня отучила, и потому связь Бабурова с Малецким можно было считать если и не установленной точно, то вполне вероятной. А если учесть, что выданная Ломским бумага позволила сообщникам Малецкого остаться на свободе, то московскому купечеству, наверняка обрадованному поимкой и смертью шантажиста, расслабляться не стоит. Наверняка какой-то компромат на руках у тех сообщников остался... И раз уж кто-то из них Малецкого и сдал, то лишь затем, чтобы заняться шантажом самостоятельно и все доходы с этого забирать себе.

Вот только почему губные не сказали Малецкому, что его сдали свои же? Вряд ли он после такого их покрывал бы, не дурак же, в конце концов... Эх, не догадался я Елисеева о том спросить! Хотя на самом-то деле сдать Малецкого мог и тот же Бермуцев, чтобы не платить шантажисту. Почему-то об этом Елисеев или не подумал, или мне не сказал... Нет, надо с Фёдором Павловичем ещё побеседовать, да не в кофейне, а у него в управе. И дело розыскное по Малецкому посмотреть. И с доктором Ломским что-то делать тоже надо...

— Я, Алёша, в Головинскую больницу вернуться решила, — вывалила на меня Лида, едва я переступил порог её дома. — Жить на что-то надо, да и без дела сидеть я не привыкла. Уж прости меня, нам с тобой теперь реже видеться придётся...

— Нам с тобой, Лида, скоро вообще не придётся видеться, — что ж, и у меня есть плохие для нас новости. — Меня осенью женят. Но до того я про Петра всё выясню, как и обещал.

— Может, оно и к лучшему? — Лида засопела, сдерживая слёзы. — Ты с женою жить будешь, я как на могилке Петиной помолюсь, тоже замуж выйти смогу... Ребёночка рожу наконец, а то не баба, не девка, а пустоцвет какой-то...