Семейные тайны

— Видите ли, Семён Андреевич... Заслуживающие всяческого уважения люди, имена коих я бы без крайней нужды называть не стал, высказали весьма нелицеприятное суждение об одном офицере, которого я знаю пусть и всего ничего, но только с лучшей стороны. Мне бы очень хотелось убедиться в том, что упомянутые люди были кем-то вольно или невольно введены в заблуждение относительного того офицера, но сам я сделать это не имею возможности. Офицер служит в Корсуни, я же в ближайшие несколько месяцев выехать из Москвы никак не смогу. А получить подтверждение безупречности офицера я бы хотел не позднее первых чисел августа.

— И что же это за офицер такой? И что именно вы хотите о нем узнать? — посерьёзнел Лахвостев.

— Старший офицер парового брига «Дозорный» лейтенант Азарьев, Юрий Романович, — ответил я. — И меня больше интересуют сведения о нём, скажем так, неслужебного свойства.

— Даже так? — Лахвостев на какое-то время задумался, потом, должно быть, что-то для себя решив, согласно кивнул. — Хорошо. Вас, Алексей Филиппович, я знаю, верю, что вами двигают исключительно благие помыслы, поэтому просьбу вашу исполню. Только договоримся сразу: никаких бумаг. Всё, что мне удастся узнать, я передам вам исключительно на словах.

— Откровенно говоря, ни на что большее я и не рассчитывал, — согласился я с поставленным условием. — Так что буду вам очень признателен.

На этом, однако, наша встреча не закончилась. Семён Андреевич велел подать прямо в кабинет чаю, отказываться от угощения мне и в голову не пришло, в общем, хорошо посидели. Вспомнили недавнее прошлое, я поинтересовался здоровьем майора и мне, не скрою, было приятно узнать, что всё тут даже несколько лучше, чем предполагали врачи в Усть-Невском. Мелькнула было мысль поинтересоваться, не знает ли Лахвостев что-либо о деле Малецкого, но по здравом размышлении пришлось признать, что такой вопрос был бы не по адресу. Не мог мне тут ничем помочь мой бывший командир — дело находится в разработке губного сыска, и Палата государева надзора знает о нём только по отчётам губных управ. То есть даже я знаю больше.

...Дня через четыре мы с Семёном Андреевичем сидели в небольшой уютной чайной на Пречистенке, и под чай с просто-таки замечательными пряниками я внимательно майора слушал.

Итак, Юрий Романович Азарьев, двадцати трёх лет от роду, православного вероисповедания, дворянин, родившийся в Москве, квартирующий в Корсуни в доме нумер одиннадцать по Четвёртому Ветровому переулку, лейтенант Русского флота, старший офицер парового брига «Дозорный». Вообще, в каждом поколении Азарьевых хотя бы один человек служил в Большом Стремянном полку, и мой знакомец оказался первым в роду флотским офицером. С отличием окончив Морские кадетские роты в Усть-Невском, Азарьев был выпущен лейтенантом и получил назначение на место, где служил и поныне. Корабль, на котором Азарьев исполнял должность старшего офицера, нёс патрульную службу на Чёрном море, и княжна Александра вполне правильно описала выполняемые им задачи. Служит лейтенант Азарьев исправно, трижды отмечался в приказах командующего Корсунской бригады патрульных кораблей и один раз даже в приказе командующего Черноморским флотом. Отношения с сослуживцами имеет ровные, дружеские, к блядям не ходит, постоянной женщины не завёл. В быту лейтенант крайне скромен, большую часть своего жалованья вкладывает в покупку казённых ценных бумаг, объясняя такое поведение тем, что собирается сделать предложение дочери очень богатых родителей, вот и старается показать им свою способность обеспечивать семью. Кому именно собирается сделать предложение Азарьев, Лахвостев не узнал, но судя по тому обстоятельству, что в Москве Азарьевы живут по соседству с Бельскими младшей ветви, ответ на этот вопрос напрашивался как-то сам собой. То есть Юрий тоже пока пребывает в неведении относительно планов князя и княгини по устройству судьбы старшей княжны. Это, впрочем, неудивительно, но вот почему Александре родители ещё не объяснили ничего на мой счёт?..

Ладно, не будем отвлекаться от лейтенанта. То, что в данном случае ничего ему не светит, это понятно. Непонятно другое — если Юрий не дурак, а такого впечатления он на меня не произвёл, должен же он соображать, что таких денег, чтобы Бельские хотя бы просто приняли его кандидатуру к рассмотрению, ему взять ни при каких обстоятельствах неоткуда. И что у него тут может быть в активе другого? И главный вопрос — как он себя поведёт, когда узнает, что распорядиться судьбой Александры родители планируют совершенно не устраивающим его образом? Нет, появления на Яузе кораблика о шести пушках я не опасался, но это же не единственное, чем желанный самой княжной, но отвергнутый её родителями жених может усложнить мне жизнь! А уж перспектива жить с женой, которая влюблена в другого, мне вообще никоим образом не улыбалась. Тут, конечно, могла бы помочь любовная магия, не зря же Катя фон Майхоффен меня ей учила, [3] но это был бы, пожалуй, крайний случай. В общем, надо как-то из всего этого выбираться, желательно, чтобы все остались довольными. Так оно, конечно же, не выйдет, но уж с наименьшими потерями для себя выкручиваться нужно, это точно!..

[1] Ушное — суп (от слова «уха»)

[2] Старший помощник командира корабля

[3] См. роман «Пропавшая кузина»

Глава 7. Общими усилиями

Харлампий Пафнутьев Лизунов, тридцати одного года от роду, православного вероисповедания, мещанин, родившийся в Москве, проживающий в доходном доме купца Яблокова, нумер седьмой по Подкопаевскому переулку, квартира двадцатая, женатый на Аграфене Петровой, урождённой Семёновой, мне не нравился. Очень не нравился. Не то чтобы он обладал какой-то отталкивающей внешностью, обыкновенный типаж московского купеческого приказчика в процветающем деле. Не то чтобы он как-то неуверенно или, наоборот, нагловато держался, так, в меру побаивался. Не то чтобы я ощущал в нём лживость или ещё что, хотя, конечно же, всю правду говорить он явно не стремился, нет. Он не нравился мне просто так, сам по себе. Вот сидел бы он просто, молчал и не шевелился, всё равно бы я испытывал к нему откровенную антипатию. Кстати, тем, что у меня никак не получалось понять причины этой антипатии, он мне не нравился особенно сильно.

Старший губной пристав Елисеев обещание своё исполнил, и сейчас я присутствовал при допросе Лизунова. Вопросы Лизунову Елисеев задавал вроде как и не особо важные, зато спрашивал много и часто, не давая приказчику много времени на обдумывание ответов. Если я правильно понимал, Фёдор Павлович загонял Лизунова в ловушку, чтобы тот либо сказал что-то такое, что противоречило бы его предыдущим ответам, либо проговорился о чём-то, о чём раньше не говорил вообще. Пока что, впрочем, это приставу не очень-то удавалось, что, ясное дело, тоже мне не нравилось. В особенности не нравилось то, что Лизунов никак не признавался в получении от Малецкого им и Бабуровым платы за молчание о его беседах с другими посетителями лавки, да и о самом Бабурове почти ничего не говорил.

Но, как известно, если постоянно и целенаправленно бить в одно и то же место, рано или поздно это приводит к успеху. Вот и Елисеев пробил-таки стену умолчания, которую Лизунов так старательно строил между собой и губным сыском. Видимо, приказчик уже запутался, что он говорил и чего не говорил, потому и брякнул лишнего.

— Нет, ваше благородие, из блядни на Сивцевом Вражке уже потом приходила девка, летом дело было. Петька её и привёл.

— Петька — это Бабуров? — уточнил Елисеев.

— Ну да, — Лизунов, похоже, сам не понял, что он только что ляпнул.

— Значит, ты, Лизунов, с Бабуровым встречался и после того, как он из лавки ушёл, — как бы безразлично отметил пристав.

— Н-ну... это... да, — повинился приказчик.

— Так что ж ты, через семь гробов твою душу, господину старшему губному приставу Шаболдину врал, что Бабурова после того не видал?! — рявкнул Елисеев. — Как ту девку звали?!

— Ал-лия, — кое-как пролепетал Лизунов. — Ж-ж-жангулова...

— А в блядне ты у неё был?

— Ни разу, ваше благородие, я ж человек-то женатый! — почти искренне возмутился приказчик.

— А Бабуров зачем её приводил? — с усмешкой поинтересовался пристав.

— Так сладости покупать у нас, — поведал Лизунов. — У них же гости до сладкого охочие, и, видать, не только по бабской части, — сально ухмыльнувшись, добавил он.

— И часто она покупала?

— Да каждую седмицу ходила, — меланхолично пояснил приказчик. — Только вот третьего дня да в запрошлый и прошлый четверг другая уже была, Гуля. Сказывала, померла Алия. Да мне-то с того что? Что Алия покупала, что Гуля теперь, всё одно ж покупают, а мне с тех покупок копеечка малая тоже идёт.

Что-то слишком уж спокойно Лизунов про Жангулову говорит, знает, мерзавец, что сама она никому и ничего не скажет. Уж не сам ли к тому руку приложил?

Елисеев задал Лизунову ещё несколько вопросов, на мой взгляд, совершенно пустяковых, но и голос повышал, и грозил, и ловил на противоречиях с ранее дававшимися показаниями. Видимо, создавал у Лизунова впечатление, что вопросы про Жангулову и Бабурова тут не главные. Знает человек своё дело, прямо любо-дорого посмотреть!

— Что скажете, Алексей Филиппович? — довольно потирая руки, поинтересовался Елисеев, когда отпустил Лизунова и своего помощника, что вёл запись.

— Что надо проверять всех, кто периодически ходят в блядню Аминовой, — улыбнулся я. Это что же, Фёдор Павлович мне тут испытание устраивает? Ну-ну. — Не просто же так Бабуров Жангулову в лавку приводил, я так понимаю, через блядню эту сообщники Малецкого связь и держат. Или держали.

— Это вы, Алексей Филиппович, правильно понимаете. Ну, я так полагаю, что правильно, — поправил Елисеев сам себя. — А розыск по убийству Жангуловой Борис Григорьевич ведёт?

— Да, — подтвердил я.

— Значит, надо ему список с допросного листа Лизунова передать, — заключил Елисеев. — И что-то я с ним вообще давненько не виделся... А давайте, Алексей Филиппович, все втроём встретимся? Вы, я, Борис Григорьевич. Есть ведь о чём нам поговорить?

А что, мысль совершенно здравая. Да, у каждого из троих интерес свой. Елисееву нужны сообщники Малецкого, Шаболдину надо поймать убийцу Жангуловой и прояснить вопросы относительно доктора Ломского, мне и опять же Шаболдину следует выяснить судьбу Бабурова и найти его останки. И все эти три интереса тесно переплетены вместе, да так, что не сразу и поймёшь, где кончается одно и начинается другое. А раз так, то объединение наших усилий всем нам на пользу и пойдёт. Московская городская губная управа, конечно же, будет как-то налаживать взаимодействие Замоскворецкой и Елоховской управ, но мой-то интерес городской управе ни к какому месту не прилепишь. Да и Шаболдин с Елисеевым напрямую быстрее договорятся и сработают, чем через городскую управу. Нет, прав Елисеев, прав целиком и полностью. Мне даже жалко стало, что это не я предложил такую ценную мысль.

...Встреча состоялась через день в трактире Дятлова на углу Ирининской и Ладожской улиц. Мы заняли отдельный кабинет во втором этаже, заказали совсем немного ореховой настойки, холодных и горячих закусок, да кофею со сладостями. Начали с того, что поделились новостями — Елисеев рассказал о допросе Лизунова, я повторил своё предположение относительно связи сообщников Малецкого через блядню Аминовой, но самым для меня интересным оказался рассказ Шаболдина. Времени Борис Григорьевич не терял и накопал много-много интересного.

Розыск по убийству Жангуловой пока что, правда, топтался на месте, тут Шаболдину хвастаться было нечем, что он честно и признал. Не удалось пока даже установить, кому именно Жангулова сообщила об интересе, проявленном губными к её давней встрече с Бабуровым. Зато вокруг доктора Ломского работа у Бориса Григорьевича кипела. Из шести пациентов доктора, пребывавших в настоящее время на каторге или в тюрьме, свидетельства о непереносимости инкантационных воздействий он выписал двоим. Одного уже забрали на обследование в Иосифо-Волоцкий монастырь, второго пока что везли в Москву из Сибири, и прояснение их истинного состояния оставалось лишь вопросом времени. Пока же Шаболдин собрал аж целую коллекцию слухов, ходивших о докторе Ломском как в среде самих врачей, так и среди пациентов самого лекаря и Головинской больницы. Да уж, не зря доктор Штейнгафт морщился, когда я спрашивал его о коллеге...

Врачи, как выяснилось, доктора Ломского не любили. Нет, его профессиональные качества никто из коллег сомнению не подвергал, но вот про качества душевные говорили всякое. И шашни с сёстрами милосердия и пациентками Игнатий Федосеевич якобы вовсю крутил, и опиум несчастным, страдавшим зависимостью от оного, втридорога продавал, и пьянствовал прямо в больнице, и даже, будучи в изрядном подпитии, залечил кого-то из пациентов насмерть. Зато пациенты в докторе Ломском души не чаяли, и отзывались самым благоприятственным образом и о его лекарском искусстве, и о его доброте, отзывчивости и готовности помочь всем и каждому. Их послушать, так Игнатий Федосеевич был прямо-таки подвижником и бессребренником.

Однако же одними только слухами Шаболдин не ограничился. Накопал он и вполне достоверных сведений о докторе Ломском, и вот эти самые сведения представлялись мне куда более интересными.

Во-первых, если Игнатий Федосеевич и лечил кого из благородных сословий, то тех лишь, кто обращался в Головинскую больницу, а таковых имелось не так и много. Среди частных же пациентов Ломского ни одного князя, боярина или дворянина не было, одни лишь купцы да мещане. Во-вторых, супруга доктора, Евдокия Ильинична, урождённая Сенина, оказалась целительницей, преимущественно по женской части. В-третьих, вот среди пациенток Евдокии Ломской боярыни с боярышнями да дворянки составляли подавляющее большинство, хватало и купчих, а мещанок почти что и не имелось. Получалось, что вдвоём супруги Ломские лечат москвичей всех сословий, поэтому когда Шаболдин отметил изрядное богатство семьи доктора, мы с Елисеевым не удивились.

Принесли ореховую и закуски. Мы выпили по рюмочке, закусили и я поспешил поделиться пришедшей мне в голову мыслью:

— А ведь доктора многое о своих пациентах знают... И многое могут узнать. Так что наш добрый доктор вполне может быть и соучастником шайки вымогателей...

— И правда, Алексей Филиппович, очень может такое быть, — подхватил Елисеев. — Откуда-то ведь узнавал Малецкий о делишках купцов, с коих потом деньги вымогал! Надо будет проверить, кто из известных нам жертв Малецкого лечился у Ломского, — Фёдор Павлович сразу принялся переводить вопрос в область розыскных действий.

— А я посмотрю, кто из девок с Аминовской блядни лечился у Ломского или просто в Головинской больнице, — добавил Шаболдин. — Тем более, там ближе в Христофорову больницу идти, и если кто в Головинскую ходит, уже подозрительно.

— Тогда я возьму на себя узнать, поддерживал ли Бабуров связь с Ломским, когда служил у Эйнема и мотался потом неведомо где, — решил и я сделать вклад в розыск сообщников Малецкого.

Мы все втроём посчитали, что за такое надобно выпить, что без промедления и совершили.

— Борис Григорьевич, — на волне такого подъёма пришла пора продвинуть и свой интерес в общем деле, — не узнаете, есть ли среди тех, кто знал Бабурова лично, по школе там или по службе в больнице, изографы?

— Узнаю, если есть, — отозвался Шаболдин. — А зачем вам?

— Не мне одному, — отметил я. — Одно дело, будете вы у тех же девок или ещё у кого просто так про Бабурова выспрашивать, так не все его по фамилии знают. И другое — если портрет покажете.

— Этак и я велю губному изографу Лизунова нарисовать, — Елисеев оценил идею первым.

— Да, Алексей Филиппович, умеете вы удивить! — Шаболдин принялся наливать по третьей. — Прямо как тогда с пулей от литтихского штуцера! Простите великодушно, — осёкся он, сообразив, что мне о гибели Аглаи вспоминать неприятно. [1]

— А что было с той пулей? — захотел узнать Елисеев, не поняв особенностей момента. Ну да, ему-то откуда знать...

— Да вот, Алексей Филиппович подсказал, как убедиться, что пуля выпущена именно из определённого оружия, — пояснил Шаболдин.

— Отстрел пули и сличение следов на ней с имеющейся? — переспросил Елисеев. — Так это вы придумали? — повернулся он ко мне. — Нам эту методу из городской управы лет пять назад спустили, я сам с её помощью Гложевича изобличил, мерзавца, что отца родного из-за наследства застрелил, да пытался выдать это за нападение неведомых разбойников.

Ну вот, и это в дело пошло, теперь меня знают не только как изобретателя колючей проволоки. Нарабатывается репутация-то, однако...

— Моё почтение, Алексей Филиппович, — когда я подтвердил, что да, моя идея, Елисеев встал и поклонился. — Что ж, будем, стало быть, вместе розыск вести.

Мы выпили по последней и в ожидании кофе и сладостей успели посетовать на то, что нет пока законного повода взяться за доктора Ломского. Несколько отстранившись от беседы приставов, я прислушался к предвидению, которое настойчиво подсказывало, что браться за Ломского надо. Хм, похоже, чего-то я тут всё-таки не понимаю, раз предвидение подсказывает то, что и так было принято исключительно путём обычных умственных рассуждений... Но тут принесли кофе, и мне стало не до разбирательства с особенностями своих ощущений.

...Изографа среди бывших школьных приятелей Бабурова Шаболдин всё-таки нашёл, и вскоре я показал его рисунок Лиде. Мужа она узнала, но посетовала, что на рисунке он слишком уж юный. Делать нечего, свёл меня Шаболдин с тем изографом, и обещание трёх рублей серебром смирило типографского гравёра Дмитрия Федотова с необходимостью переделывать рисунок под руководством какой-то сестры милосердия, оказавшейся вдовой Петьки, с которым он когда-то вместе ходил в школу, да непонятного боярича, властного и строгого, несмотря на молодость. В итоге человек, изображённый Федотовым, поменял причёску, обзавёлся щегольскими лихо закрученными усиками и стал заметно постарше. Рисунок Федотова Лида забрала себе, но прежде изограф, присланный из городской губной управы, сделал с него несколько списков, один из коих подшили в розыскное дело, другой забрал себе я, а ещё по одному взяли Шаболдин и Елисеев. По моей подсказке списки губной изограф сделал в небольшом формате, подходящем для ношения их в кармане, а чтобы не мялись, наклеил их на толстый и твёрдый картон. Эх, вот не помню никаких подробностей по фотографии, за исключением самого принципа, а какое подспорье было бы для губного сыска! Изографов губных, как я узнал, на всю Москву было всего пятеро, и делать портреты для составления картотеки уголовников они просто не успевали бы. Ладно, насчёт самого принципа запечатления изображения путём засветки обработанной соответствующими химикалиями поверхности при случае надо будет кому-нибудь подкинуть идейку...

Ясное дело, после всей этой суеты с портретированием Бабурова мы с Лидой отправились к ней, и я у неё остался. Участие в работе над портретом мужа ввергло Лиду в очередной приступ переживаний, так что мне пришлось как-то приводить свою женщину в состояние, более пригодное для любовных утех. Вот тут я и применил, наконец, любовную магию, первый раз после Кати. Результат оказался феерическим, такое полное растворение в наслаждении у нас с Лидой до того если и было, то пару раз, да и то, честно-то говоря, не дотягивало...

Утром с самого ранья Лида отправилась в Головинскую больницу, а я домой. По пути подумалось, что осторожность в сокрытии наших с ней встреч надо, пожалуй, усилить. Потому что скрывать нашу связь теперь нужно не только от собратьев по сословию, но и от доктора Ломского — мне-то он ничего сделать не сможет, а вот для Лиды, если, не дай Бог, что-то пронюхает о нас с ней и о моих стараниях прояснить судьбу Петра Бабурова, он будет попросту опасен. Ох, скорее бы уж монахи дали губным повод заняться Ломским вплотную!..

И ещё мне не давала покоя выходка моего предвидения на посиделках с Шаболдиным и Елисеевым. С чего бы вдруг оно требовало обратить внимание на Ломского, когда я и так пришёл к тому? Или есть тут что-то такое, что касается меня лично? Хм, а получается именно так... А что может вообще сейчас касаться меня лично? Либо что-то, связанное с неприятным открытием относительно истинных чувств подобранной мне невесты, либо наши встречи с Лидой, уж на мои затеи с огнестрелом ни доктор Ломский, ни сообщники Малецкого повлиять никак не смогут. А раз так... А раз так, сегодня же потребую от Шаболдина, чтобы его люди приглядывали за Лидой! И ходить к ней надо пореже, кстати. Не для того она меня выхаживала, чтобы я стал для неё опасен, вот честное слово, не для того!

[1] См. роман «Жизнь номер два»

Глава 8. Дела и мысли

— Здравствуй, Яков Матвеевич! — отставного есаула Турчанинова, когда-то учившего меня владеть шашкой. я застал за чтением книги, судя по виду, довольно старой. Наверняка какой-то старинный фехтовальный учебник, — сообразил я.

— О, Алексей! Здравствуй-здравствуй, — обрадовался он моему приходу. — Давно не виделись! Ты, смотрю, «георгия» получил! Поздравляю! За что?

— Парголово, — ответил я. — Отобрали у шведов пару пушек, решили, что нам они нужнее.

— А это, — Турчанинов глазами показал на трость, — тоже оттуда?

— Попозже, — усмехнулся я. — Те пушки, увы, у шведов оказались не последними...

Есаул вежливо хохотнул, оценив мой незатейливый юмор.

— Второй-то орденок, это у тебя что? — поинтересовался Турчанинов.

— Баварский, вместе с той саблей, что прошлый раз показывал, — пояснил я. Есаул понимающе кивнул. Ну да, носить иностранные награды, не имея наград русских, у нас можно только по особым случаям, вот я и не носил.

— Шашка-то пригодилась? — спросил есаул, усадив меня на диван.

— Пригодилась, Яков Матвеевич, — погладил я шашку, лежавшую у меня на коленях. — И шашка пригодилась, и наука твоя тоже. А пришёл я к тебе вот с чем...

Турчанинов аккуратно отложил книгу, которую так пока и держал в руках, и показал своё полное внимание.

— Доктор сказал, что прихрамывать я буду ещё долго, может быть, всю жизнь, — начал я. — Вот я и подумал: а можно ли поучиться работать шашкой с этой хромотой? Мало ли, вдруг по жизни понадобится...

— Вот оно как, — призадумался Яков Матвеевич. — Ну-ка, пойдём, поглядим, что ты сейчас вообще можешь.

Поглядели. Есаул явно фехтовал не в полную силу, больше обозначая атаки, чем проводя их, внимательно отслеживая мои ответы. Впрочем, даже так мне пришлось несладко, всё же раненая нога фехтовальным упражнениям та ещё помеха.

— Понятно всё с тобой, — заключил Турчанинов, когда мы закончили. — Ты вот что, приходи-ка ко мне послезавтра с утречка. А я покамест подумаю, что для тебя тут можно измыслить...

Уходил я довольный. Раз уж Яков Матвеевич мои попытки вернуться к работе с шашкой не пресёк сразу, значит, обязательно что-то придумает. Пригодится оно мне или нет, это, конечно, ещё вопрос, но что-то стала потихоньку надоедать некоторая ограниченность моих физических возможностей. Упражнения, показанные мне штаб-лекарем Трухановым, я выполнял регулярно, но вот присесть и встать без опоры три дня кряду у меня пока не получалось. Что ж, может, хоть у Турчанинова ногу разработаю...

От есаула я направился в мастерскую известного ваятеля, профессора Царской Академии живописи, ваяния и зодчества Павла Вителли. Понятно, надгробия в основном делали его ученики, сам мастер до столь заурядной работы снисходил лишь за очень большие деньги, однако же меня Павел Осипович принял сам, принял вполне любезно, и мы с ним договорились, что он самолично нарисует три проекта памятника, я выберу тот, что мне больше понравится, затем, если потребуется, мастер внесёт в проект правки, а уже воплощать всё это в мраморе будут его ученики. Да, давно я хотел поставить на могиле своей Аглаи мраморное надгробие, а в свете предстоящих изменений в моей жизни решил, что откладывать более нельзя.

Да уж, изменений... Пока я никак не мог придумать, как бы мне именно таких изменений не допустить. А придумывать надо, потому как брак с княжной Александрой ни к чему хорошему не приведёт.

Вот с такими тяжкими размышлениями я и пришёл на кладбище. Могилка Аглаи, ухоженная и чистая, показывала, что сторож полученные от меня деньги отрабатывал честно. Погрустив и мысленно поделившись с моей первой в этом мире женщиной своими трудностями, я дал сторожу ещё денег, да зашёл помолиться в ближайший к кладбищу храм. Никакого озарения не меня не снизошло, как выбраться из того незавидного положения, в которое я попал с предстоящей женитьбой, я так и не придумал, но стало легче. А раз легче, надо было возвращаться к своим делам и своим мыслям.

Думалось на ходу легко, и очень скоро меня озарила мысль, показавшаяся мне самому едва ли не гениальной: чтобы правильно решить задачу, она, эта самая задача, должна иметь чёткие и недвусмысленные условия. Правда, ещё через некоторое время я сообразил, что как раз с такими условиями у задачи избежать крайне нежелательного для меня брака далеко не всё в порядке. Чёткости в тех условиях нет никакой, да и недвусмысленности что-то совсем не наблюдается.

Ну хорошо, брак Александры с Юрием Азарьевым князю и княгине Бельским нежелателен. Настолько нежелателен, что они готовы презреть чувства дочери и выдать её за другого. А почему, спрашивается? Да, лейтенант не так уж и богат, но и бедным его не назовёшь. На допустимом уровне содержать семью он может и на своё жалованье, да и казённые ценные бумаги будут давать доход не особо большой, но постоянный. Опять же, принимают не жениха в семью невесты, а наоборот, так что никакого покушения на капиталы Бельских со стороны лейтенанта Азарьева не предвидится.

Идём дальше. Да, Азарьевы не князья и не бояре. Но московское дворянство, оно тоже, знаете ли, не просто так. Старший брат Юрия Геннадий Азарьев служит капитаном в Стремянном Гренадёрском полку, где полковым командиром состоит сам государь. То есть у царя Азарьев-старший на виду, как на виду у царей были и несколько предшествующих поколений Азарьевых, в каждом из которых хотя бы один мужчина служил в Большом Стремянном полку. А раз так, то и говорить о каком-то недопустимом уроне для чести Бельских от породнения с Азарьевыми причин тоже нет.

Ну и не забываем, что на приём к Бельским, которые старшие, Юрий Азарьев был всё же приглашён. Скорее всего, конечно, с остальными Азарьевыми, как соседями младших Бельских, но тоже интересная деталь общей картины.

С причинами, по которым Бельским непременно нужно породниться с Левскими, ещё хуже. Точнее, хуже с пониманием этих самых причин. Да, слухи об охлаждении государя к Пушкиным и о благоволении к Левским в свете предстоящих выборов старосты Боярской Думы наверняка уже просочились в высшее общество, и со стороны Бельских просматривается желание породниться именно с будущим думским старостой. А зачем им это? Какие-то дела, где нужна его поддержка? Выглядело такое предположение вполне вероятным, вот только что это за дела такие, я представить не мог.

Теоретически можно было подумать, что нужен Бельским именно я, как отмеченный, но тут опять же стоило помнить, что они не меня в семью принять собираются, а Александру нам отдать. Нет, понятно, что зять должен принимать во внимание интересы тестя и идти навстречу его просьбам, но не особо убедительно такое предположение смотрелось. И потом, если узнать про мою отмеченность Бельские могли запросто, то вот выяснить, в чём же она проявляется, это уже намного сложнее — про моё предвидение за пределами семьи никто из нас не говорит. Значит, остаётся только само стремление Бельских к более тесным отношениям с думским старостой.

Что же, стало быть, с этого и начну, больше-то всё равно не с чего. Но если поинтересоваться у дяди и отца, что Бельским надобно от будущего старосты Боярской Думы, да поинтересоваться в правильной формулировке, это, пожалуй, заронит в их умы семена сомнения в верности выбора невесты для меня. Вот сочинением той самой формулировки и займусь, но попозже, потому что цель моего движения уже вот она, и думать сейчас придётся о другом...

— О, Алексей Филиппович, здравия желаю! — радостно поприветствовал меня старший губной пристав Шаболдин. — Хорошо как, что вы зашли, а то я звонил по телефону, но мне сказали, что дома вас нет.

— И что же у нас такого хорошего? — стало мне интересно.

— Да вот, появились кое-какие подвижки по убийству Жангуловой, — сообщил Шаболдин.

Так, это и правда неплохо. Что-то расследование её убиения как-то мимо меня шло, узнавать про сообщников Малецкого и странности врачебной практики доктора Ломского оказалось интереснее, но это я зря. Всё же Жангулову убили после того, как губной сыск проявил интерес к её знакомству с Бабуровым, а это уже прямо затрагивает мои интересы в деле.

— И что же за подвижки? — послушаю, что там у Бориса Григорьевича...

— Что утром в день своей смерти она в лавку Эйнема ходила, мы знали, — поведал Шаболдин. — Да только я-то тогда не знал, что это значит. Вчера допросили Нечаева, второго приказчика в лавке, он вместо Бабурова туда поступил на службу, так Нечаев говорит, что с Лизуновым Жангулова особо и не переговаривала, только по покупкам. Ну, могла пару слов и шепнуть, я так думаю.

Ну это да, могла. Я кивком пригласил Шаболдина продолжать.