Сапер. Том III

— Сейчас нет, а развиднеется? Штурманет нас какой-нибудь мессер — ко дну пойдем.

— Ладно, прикажу. Хотя на носу тоже огневая точка нужна.

— Кто тут без меня распоряжаться надумал? — рявкнул кто-то у меня за спиной. Я обернулся. Подождите, кто нам капитана поменял? Помню же, был такой мужик мировой, дурашливый, шутил постоянно. А вместо него какого-то зверя подсунули, хоть и похожего на прежнего. — Я тут капитан! — горделиво задрал голову Павел Никанорович. — А вы, шелупонь, пассажиры. Да без моего разрешения вы поссать за борт не смеете! Пулеметы они тут ставить надумали, специалисты хреновы! Давайте по норам рассасывайтесь, не мешайтесь тут под ногами! Сказал же: доставлю без сучка и задоринки, никто не узнает. Ваше дело сопливое, указания капитана выполнять беспрекословно! А теперь — кыш отсель!

Много я по жизни всяких начальников слышал. И больших, и маленьких. Но такого, знаете, чтобы после его накачки зубы щелкать начали — первый раз встретил. Так что пошли мы с майором молча, как и велено было.

Глава 7

— Стоять, гады! — послышался зычный крик капитана. — Что ж вы творите, сволота? — по трапику, так до сих пор и не втянутому на борт, прогремели сапоги Павла Никаноровича и он добавил уже на берегу: — Перестань толкать! Соляру слить забыли…

— Тихо ты! — я догнал Закуску, схватил за отворот бушлата. — Немцев к нам хочешь навести?! Сам же знаешь как по воде хорошо звук расходится…

Проняло. Капитан заткнулся, помчался к МАНу.

Ладно, пора разобраться, что тут и как. На первый взгляд на этом катере народу гораздо больше, чем свободного места. Для рыбалки, может, и нормально было, а для отряда «Победа» — тесновато. Главного пассажира уложили на пол. Да уж, ему и без виселицы скоро кирдык бы пришел, с голодухи бы загнулся. Вот как к нему обращаться? По имени-отчеству? По званию? Хрен его знает, определимся позже.

— Ну, как оно, на воле? — спросил я для завязки разговора. Ну, заодно и размоченный сухарь подсовываю. До кормежки еще хрен знает сколько, а подкрепиться не помешает. Тут у всех сейчас проблем с аппетитом не будет, никакими плюшками не перебьешь.

— Спасибо, что спасли, — вполне твердо сказал Яков, когда схарчил сухарик. Он у него, наверное, еще во рту целиком рассосался, как кусок рафинада. — Это что, из-за меня… весь этот тарарам затеяли?

— Получается, что да, — ответил я. А чего таить? И так понятно, что по его душу.

— Вас… из Москвы прислали? — вестимо дело, про батю думает. Но лучше я ему сразу скажу, чтобы не обманывался.

— Нет. Я так думаю, что в Москве даже не знают еще об этом. Мы про вас случайно услышали, — ну а дальше я ему коротенько, пока кораблик готовился отчалить, изложил что и к чему.

Яков подумал над вывертами судьбы, когда одни военнопленные спасают других военнопленных, под это дело похрустел еще немного сухарями, а потом спросил:

— И куда мы теперь? Как выбираться будем?

А вот это хорошо. Раз человек планы на будущее строит и в коллектив себя сразу включает, не всё так плохо. Подкормится чуток, на ноги покрепче встанет, и обузой не будет.

— Сейчас мы по Десне поднимемся, — объясняю ему расклад, — а там до Брянщины недалеко, скроемся в тамошних лесах на время. Обоснуемся на месте, найдем способ и с Москвой связаться.

А глаза-то у товарища Джугашвили загорелись, обрадовался. Надеется, значит, что папка не забудет. Ну и мы тоже этого будем ждать, скрывать не буду.

Остальные и сами распределились. Вон, Махно, не успели мы еще отчалить, уже кемарит, посапывая. И прибившийся к нам Елисей тоже возле него мостится. Так что сейчас подождем, когда запасливый капитан наберет соляры с немецкого грузовика — и в путь.

***

Уж не знаю, какими тайными тропами продвигался Никанорыч, мне оно всё едино — вода и есть вода. Тем более, что стемнело быстро и плыли мы большей частью ночью и в утренних сумерках. Тихонько так крались. Повезло, что почти сразу повалил снегопад, надвигающаяся зима хорошо нас скрыла.

Я, если честно, тоже уснул после всех этих приключений. Да, пора, наверное, переходить в пенсионеры. Мемуары диктовать, с пионерскими организациями встречаться, после обеда читать газетку, сидя в кресле-качалке. Ещё трубочку завести. Как у Закуски. Попыхивать себе. Все лучше папирос.

А с утра, еще только засерело, мы с капитаном поменялись местами. Ну, сначала он нас поднял, мягко похлопывая по плечу каждого, и шепотом говоря «Доброе утро». Это мне только показалось, что он рявкнул: «А ну хватит дрыхнуть, бездельники!» и еще что-то из области специальных корабельных терминов. Потом все дружно растягивали маскировку, хотя небо по-прежнему давало благополучный прогноз в виде сплошной облачности на высоте двенадцати метров.

Не, объем работ у Никанорыча, конечно, запредельный. А ну, порули в темноте, да еще и не на рыбалке в мирное время, а под угрозой расстрела. И это при благоприятном исходе. А я ведь так и не спросил у старика, что он собирается делать после того как доставит нас на место? Судя по всему, живет он один. Я бы его взял старшиной, тогда за хозяйство отряда можно было бы и не переживать. Ладно, время есть, посоветуюсь с Базановым еще, поговорим с дедом.

А вот наши, сойдя на берег, и без меня нашли чем заняться. Уже соорудили костерчик в ямке, поставили котелок с деснянской водой, готовят что-то. Ну и трепятся.

— Я в будке капитана шахматную доску видел, — Быков отрезал прутик от опавшего куста, помешивает им. — Кто хочет сыграть?

— А давайте турнир? — загорелся Енот. — Федорович, ты как?

— В гробу я видел эти шахматы, — нахмурился майор. — Случай у нас тут был. На передке. Сидели в окопах возле УРа, играли с товарищем на скорость. Даже часы специальные были. И вдруг обстрел. Фашисты мины кидают. Мы даже залечь не успели, взрыв, товарищу осколком полчерепа срезало. Он наклоняется… и мозги прямо на игральную доску вывалились.

Народ резко сбледнул, но никто блевать не побежал. Даже Аня. Крепкие тут у нас люди подобрались, пищей бросаться никто не собирается.

— Пойдем, я промою тебе рану, — подпольщица потянула обратно на борт Елисея. — У меня спирт есть.

— У медицины всегда спирт есть, — вздохнул Гаврилов. — Хорошо им живется. Хотя и среди врачей встречаются так себе… В июле тоже был случай. Проткнул чем-то ногу. Болит — сил нет. Прихожу к нашему санинструктору. Бабища такая… Поперек себя шире. Ее даже комбат боялся. Говорю — вот, нога болит, спасу нет. А она мне — ты симулянт так тебя растак… Я сейчас в особый отдел сообщу, тебя шлепнут у стенки! Нам как раз в атаку надо было идти, Клейста бить. Я плюнул, ушел. А ступня все сильнее болит. Тут вижу, что наши на передок на телеге едут. Ну я и попросился подкинуть. А нога в сапоге вся распухла…

Гаврилов стянул обувь, портянку показал нам ступню. Там действительно был шрам. Чистили что ли?

— Ну и прямо до окопов довезли, посадили к пулеметному расчету. До атаки у нас дело не дошло — немцы поперли. Танки, ганомаг, полроты автоматчиков. А у нас, кроме пулеметов и гранат — ничего. Все пушки разбило еще в первую атаку. Я командую хлопцам — затаитесь, подпустим ближе и закидаем гранатами. Ребята у нас были трусоватые новички, что с них возьмешь? Смотрю, двое навострили уже лыжи. Вот-вот, и рванут поближе к тылу. Я им говорю: «Бойцы, вы же знаете, я убежать не могу, нога у меня распухла. Вы идите, только оставьте мне гранат». Переглянулись так, покраснели. Никто не ушел.

— Да ты герой, Гаврилов, — протянул майор. — Отбились?

— Танки наши подошли.

— А начал про медиков, — пожал плечами Махно. — Бабища то что? Осталась в живых?

— В котел все вместе попали, а там кто его знает — женщин сразу отводили в сторону.

Я оглянулся. Что радует, так это прогуливающийся вместе со всеми свободными от вахты по приготовлению пищи Яков. Очухался, значит, немного. Ну и хорошо, потому что тащить на себе даже сорок кило — радости мало. Тут бы себя донести.

А уж по организации отряда — думать не хочется. Надо найти местного, который покажет зимовник для базы, там обустроить место, вырыть землянки. И всё это необходимо делать очень быстро. Температура уже около нуля, плюс-минус пара градусов. Земля пока просто холодная, не промерзла. А ударят морозы, что тогда? Медведей из берлог выгонять? Так не хватит на всех Михал Потапычей. Что-то, конечно, знают Енот и Анна. Уж ее точно не в сугроб отправили. Вот сейчас позавтракаем, я ее, разомлевшую от приема пищи, и прихвачу. Должен я как командир отряда знать всю правду? Или я погулять тут вышел и протоколы собраний подписывать только буду?

На завтрак у нас был кулеш с салом и чай. Не индийский, конечно, какие-то листья сушеные типа смородины выделил капитан, но цвет воды изменился и пахло чем-то. Ну и сало в кулеш покрошили, наверное, из опасений, что оно начнет разговаривать. По крайней мере, цвет у него приближался к яичному желтку, скорее всего. Но это я потом начал рассуждать, когда поел. А до приема пищи цвет сала меня волновал мало, так же, как и факт, что кабанчика, возможно, забили еще до революции.

Пока ели, решил поднять парням настроение. А то что-то рассказы у них — один другого хуже. То про выпавшие мозги, то про плохих врачей. Хороших то в разы больше!

— Тоже у нас был случай в полку. Шли в атаку, подбили моего дружка. Саниструктор перевязала его, начала вытаскивать. А тут артналет. Уже ее ранило. Перебило руку. Так она его одной рукой вытащила. А потом еще помогала на операции — других врачей на передке нет. Сначала дружка зашили, а после — ее. Представляешь?

— Ты же вроде адъютантом при командующем был? — тихо, мне на ухо удивился майор.

— Так… еще до этого было, — махнул я рукой. — Повоевал так, что многим и не снилось!

— А в рукопашной был?

— Тоже приходилось. Дерьмовое, дело это, Иван Федорович, — мы отошли по берегу, я осмотрел все в бинокль. Хоть и выставили посты — Сырцова вверх по течению, Ильяза — вниз, но все равно берегся. Ибо береженого бог бережет, а небереженого конвой стережет.

— Почему дерьмовое?

— Звереешь! Была у нас одна линия окопов, которая переходила из рук в руки. То мы немцев выбьем, то они нас. После одной рукопашной я чуть не двинулся. Положил троих фашистов. Одного штыком, тот застрял. Других саперной лопаткой. Атака закончилась, а я начал метаться по траншее. Где третий?! Помню, что блондинистый такой был, голубоглазый. Бегаю, переворачиваю трупы. Добить все хотел. Лопатка косо прошла, жив поди… Так и не нашел.

— Да, есть такое. Звереют люди на войне, — покивал майор. — Кстати, с Анной надо что-то решить.

— А что?

— Ну… женщина в отряде. Да еще такая красивая… Жди беды.

— Ладно, что-нибудь придумаем. Землянку так точно отдельную выроем. А сейчас пусть для начала вшами займется. Вон по Якову ползают! Да и не только по нему.

*****

Анна Матвеевна, первая красавица нашего отряда и самый полезный человек киевского подполья, скорее всего, собиралась на досуге подумать о работе Ленина под названием «Материализм и эмпириокритицизм», а потому намылилась куда-то в сторону. Я эту книгу не читал, но заголовок выучил. А что, скажешь вот так, без ошибок, сразу за умного сойдешь. Но планам на политическое самообразование, или на что-то другое, сбыться не было суждено. Потому что прихватил я нашу штатную радистку под локоточек и повел в нужном мне направлении.

— Давай, рассказывай, — начал я сразу и без прелюдий. Знаю, женщинам нравится, когда медленно, с ухаживаниями и цветами, а потом чтобы тоже не спеша, но у нас тут сокращенный вариант. Надо побыстрее разобраться, а после уже видно будет, куда цветы носить.

— Что рассказывать? — прикинулась она, что не понимает ничего.

— Куда идем, с кем встречаемся, что за человек, каковы ресурсы на месте. Ты, Анна Матвеевна, не стесняйся. Я же как-никак, а командир отряда. Если не в курсе, то отвечаю за своих людей, в том числе и чтобы им было где поспать и что поесть. А вести их в неизвестность не хочется. Особенно вон того парня, — кивнул я на прохаживающегося поодаль Якова.

— Ну, в Новгород-Северском, мне дали адрес явочной квартиры, там нам выделят проводника, он доведет нас на место. И человек этот, он поможет обустроить там всё. Вот так примерно, — сообщила мне радистка.

— То есть мы как в сказке — идем туда не знаем куда. Всё зависит от неизвестного кренделя, которого еще найти придется. Как-то мне такое не очень нравится.

— Всё будет хорошо, — неуверенно улыбнулась мне Аня. — Вот увидите, получится у нас.

Зато в глаза мне после этого посмотрела — я начал сильно переживать за свой моральный облик. После таких взглядов, наверное, много всякого ранее незапланированного происходит. Вот о чем и говорил только что Базанов. Ладно я — морально стойкий и политически подкованный, любую неправильную мысль цитатой классика марксизма-ленинизма заглушу. А глянет она таким макаром на пацанов молодых, думая, что боевой дух поднимает, так и до мордобоя с дуэлями недолго. А оно нам, отряду «Победа», надо? Правильно, не надо. Это будет полное «Поражение». Значит, сейчас произойдет твердое командирское внушение:

— Ты, — говорю, — поменьше вот так зыркай, боками играй, а то и до греха довести можешь. А от этого дисциплина только разлагается.

— Я, товарищ Соловьев, — лыбится она мне бесстыдно прямо в глаза, — впредь обещаю только на вас таким образом смотреть. А насчет греха — это я вроде как и не против. — засмеялась, гадкая девка, вырвала руку и умотала куда-то в лесок. Покачивая бедрами!

Не, я своей вины не снимаю, нечего было поцелуйные сражения под колючкой устраивать. Но бабу эту надо обязательно прищучить, чтобы особо много о себе не воображала. Это я даже записывать не буду, и так запомню. Нет, ну вот откуда у них это умение берется? В тайных женских школах обучают, не иначе.

Ладно, воспитательная работа удалась не очень, пойду поближе знакомиться с новым членом отряда. А то сведения о нем у меня самые отрывочные. Большей частью про папу — лучшего друга всех физкультурников.

Яков как раз присел поближе к костру, погреться. Конечно, на улице холодно и сыро. Точно, надо бы всех подстричь наголо, а то на кого не глянешь, так и норовят поймать что-нибудь в голове. Хоть и говорят ученые, что просто так живые существа появиться не могут, на вшей это не распространяется — вот они как раз точно из грязи зарождаются. Вместе с крысами.

— Ну что, Яков Иосифович, как настроение?

— Не надо так официально, пожалуйста, — посмотрел он мне в глаза. — Знаете, как надоедает? Все почему-то думают, что я в Кремле живу и в ЦК партии заседаю. А я ведь и из Москвы уехал, чтобы подальше от этого быть. Помощником электромонтера в Ленинграде работал, потом уже в столицу вернулся, когда поступил в институт инженеров транспорта. А в военное училище пошел, мне тридцать уже стукнуло. Отец настоял… На войне с первых дней. Не успел батарею принять, а мы уже в бой вступили. Но ничего, дали жару немцам, — улыбнулся он.

Я только сейчас заметил, как он похож на Сталина. прямо копия, разве что ростом чуть повыше, ну, и помоложе, конечно. Голос позвонче.

— Значит, артиллерист и электрик? — уточнил я.

— Еще по турбинам специалист, но это вряд ли в обозримом будущем пригодится, — вздохнул он. — Немецкий еще неплохо знаю.

— Вот это хорошо, — сказал я ему на языке противника. — Будет с кем практиковаться.

— Акцент у меня тоже неистребимый, — ответил на том же наречии Яков, — но подтянуть друг друга сможем.

— Тяжело в плену было? — спросил я уже на русском после недолгой паузы.

— Поначалу терпимо, — просто начал рассказывать он. — Я же документы сжег, когда понял, что в окружении. Многие наши так сделали. Но как в плен захватили, то узнали, кто я, очень быстро. В тот же день меня потащили на допрос к одному тузу, потом ко второму. И главное, — улыбнулся Яков, — один там натурально начал требовать, чтобы я доказал, что не вру и на самом деле тот, кем назвался. А еще вербовали стать командиром освободительного батальона. «Чистить Россию от евреев и комиссаров». Так и сказали. Но я сразу отказался!

Мнда… Дело РОА живет и процветает. Власова не будет, а кто вместо него?

— Дубов в любой армии хватает, — поддакнул я, игнорирую тему вербовки. В это лезть…. — Точно такие же анекдоты и про наших рассказать можно.

— Поначалу и кормили, и содержание было куда ни шло, — продолжил рассказ Джугашвили. — А как прошел слушок, что Гиммлера взорвали, так и начали лютовать. А потом и в Дарницу переправили. Сказали, меня вроде вешать собирались, а мне, верите, уже всё равно стало. Такая тоска взяла, что сделать ничего не могу…

— Значит, не надо было эсэсовца взрывать, так получается? — спросил я. Очень уж меня этот вопрос волновал.

— Я такого не говорил! — выставил он вперед ладони. — Как можно такое подумать даже?! Я же понимаю, что не случись этого, фашисты другое придумали бы. А представляете, как бойцам нашим это дух подняло? Получается, даже на захваченной территории люди борются! Не сдались! Да встреть я того, кто это сделал, в ноги поклонился бы!

Нет, земных поклонов мне не надо, не стоит оно того. Не для почестей ведь делали. Так что потихонечку разговор скомкал и пошел командирить: нагонять страху на часовых и снимать пробу с кулешей. А то без контроля людям свойственно расслабляться, по себе знаю.

***

День пошел как-то незаметно. Вроде и не делал ничего особенного, а время улетело. То в одно место сходил, то в другое, переговорили с одним, с другим — а уже и темнеть начало. Вылез на берег, потягиваясь, Никанорыч. Я с Базановым посоветовался, и он оказался «за», чтобы старика к нам пригласить. Видать, тоже впечатлился вчера суровым нагоняем.

Так что я дождался, пока капитан поест неспешно, запьет кулеш чайком, закурит трубочку. Вот только после этого и подсел с наветренной стороны, чтобы не дышать дедовым самосадом, очень уж он у него ядреный, глаза щиплет.

— Разговор есть, Павел Никанорович, — со всем вежеством обращаюсь я к нему. Вот примерно так, если бы я с тестем по пьяни подрался, глаз ему подбил, а наутро пришел в долг просить.

— Ну, говори чего надо, — буркнул Закуска. Не может, видать, простить, что я его вчера как пацана отчитывал, да так, что даже последнего слова сказать не дал.

— А вот чем вы, к примеру, собираетесь заниматься после того как мы расстанемся? — не обращая внимания, продолжаю я стелиться перед ним.

— Пойду в церкву, свечку поставлю, что с таким хамьем расстались наконец-то, — не прекращает бурчать Никанорыч.

— А после этого?

— Вдову себе найду, лягу с ней на печку и буду за жопу держаться! Что пристал?! — взвился капитан. — Тебе какое дело?

— Да хотел вот предложить должность старшины у нас в отряде, — пытаясь не улыбнуться, ответил я, — но, наверное, не буду, вдовья задница всё же слаще получается.

— А ну подожди! — не веря своим ушам, перебил меня Никанорыч. — Не брешешь?

— Собаки брешут, — дал я ему ответочку. — А я — командир Красной Армии, предлагаю вам, товарищ Закусин, должность старшины партизанского отряда «Победа» и внести свой вклад в борьбу с врагами. Или все же на печку?

Самосад в трубочке у капитана давно прогорел, так что попытка затянуться поглубже не закончилась ничем. Он начал выбивать ее о ствол дерева на котором сидел. Думает, значит. Цену себе набивает.

— Только вот что я скажу, — начал ставить условия Никанорыч. — Ко мне не лезть! Хоть командиру, хоть кому. Я в жизни копейки чужой не взял, но и разбазаривать не давал! Договор? — и протянул мне руку.

— Договор, — сказал я и скрепил наши слова рукопожатием. — Товарищи! — тут я встал, а капитан за мной. — Хочу представить вам старшину нашего отряда, Павла Никаноровича Закусина. Он себя уже проявил как человек ответственный и рачительный, — тут кто-то, по-моему, Енот, довольно громко крякнул, от восторга, наверное. — Так что за наше хозяйство я спокоен.

***

А дальше всё пошло по плану: маскировочку свернули, на борт погрузились — и вперед. Капитан даже песню какую-то замурлыкал, наверное, представлял уже, как в каптерке сидеть будет и сурово спрашивать за каждую пуговицу и портянку. Пусть порадуется дед. Он же сам мне рассказывал, что родни никакой, один живет. Катерок, как пить дать, рано или поздно немцы бы прикарманили, его — на берег. Скис бы старик, загнулся бы от холода и голодухи.

Я незаметно для себя закемарил, даже сон приснился. Хороший, наверное, потому что не запомнил. Это гадость всякая долго в голове живет. Но проснулся от поганого какого-то предчувствия. Вот ничего не произошло еще, а кажется, что вот-вот случится.