Сапер. Том III

Слегка привел себя в порядок — умылся из бочки с дождевой водой, причесался пятерней. Теперь я готов к встрече с герром Штраузе.

***

Не столько эти гаврики меня вели, сколько я их подгонял. Видать, прикидывали, что с теплого места их могут согнать. Ну не говорить же, что им и жить осталось день-второй, не больше. Так что прошло совсем немного времени, а я уже стоял перед дверью, на которой висел листочек бумаги с каллиграфически выполненной надписью «Гауптман Штраузе». Видать, чтобы не заблудиться, если лишку выпьет.

Я постучал, аккуратно, но громко. Дождавшись ослиного рева И-А из-за двери, вошел, прикрыл за собой дверь и встал на пороге. Видать, гауптману вчера было хорошо, об этом говорили кроличьи глаза и жадно поглощаемая вода из стакана.

— Разрешите обратиться, герр гауптман, — сказал я на чистом немецком с умопомрачительным громовским акцентом.

— Кто такой? — Штраузе попытался рявкнуть, но, видать, голова и без этого звенела.

— Громов. Петр Громов, гражданское лицо, попал сюда совершенно случайно. Вот, у меня есть бумага, в которой говорится, что я не являюсь военным. — я помахал своей замечательной справкой, но внимание коменданта было приковано к графину с водой, стоящему перед ним.

Я шагнул вперед и взял на себя смелость помочь Штраузе. Вода из стакана исчезла в арийском организме со скоростью звука.

— Что надо? — несмотря на то, что вода у него чуть не из ушей лилась, легче фашисту не становилось.

— Военнопленный, который помогал солдатам и герру коменданту, сегодня ночью умер. Замерз, — судя по всему, это как раз немца волновало мало. — Я мог бы взять на себя обязанности…

— Иди, — отмахнулся от меня Штраузе. — Скажешь, что я приказал…

Выговорить, что он там разрешает, он не смог, а я не стал уточнять. Да уж, надо было дождаться, пока он опохмелится или в себя придет. Так кто же знал? Ладно, потом еще немного поокучиваю фашиста, чтобы закрепиться.

Спрашивается: а на кой ляд я пошел к немцам услуги предлагать? Затем, дорогие товарищи, что добровольный помощник, который подошел к часовому, подозрений не вызывает. Немецкий зольдат поспешит послать его за куревом или питьем, а не будет судорожно сдергивать с плеча карабин и целиться в непонятного русского.

Мои спутники никуда не делись, наоборот, терпеливо дожидались, переступая с ноги на ногу — вон, целую поляну возле крыльца натоптали. Стоило мне выйти из двери, как они с какой-то непонятной надеждой уставились на меня.

— Чего расселись? — я решил не давать им шансов подумать, а озадачить по самое никуда. — Я теперь вместо Пики. Вперед, к караулке! — замешкавшемуся чернявому ханурику я даже успел придать ускорение пониже спины.

Вот так они вдвоем и бежали мелкой рысью сколько-то метров до караулки. Калитка была заперта, но я смело в нее затарабанил.

— Кто там? — спросили изнутри через несколько секунд.

— Громов, привел помощников для уборки помещения! — бодро ответил я.

Загремел засов и нам открыл какой-то рыжий фельдфебель. Видать, отдыхал от службы, потому что на кителе пара верхних пуговиц была расстегнута.

— Наконец-то нашелся кто-то говорящий на нормальном языке, — приветливо сказал он. — А то этот собачий лай надоело слушать. Тебя как зовут?

— Петер. Я фольксдойч, случайно сюда попал. Вот герр комендант…

— Он тебя не прибил? — засмеялся фельдфебель. — Штраузе с похмелья ужасен. Ладно, заводи этих бездельников.

— Так, ты, как тебя, — дернул я военного, — будешь Карликом Носом. Бегом в караульное помещение, убраться там. Ты, — ткнул я пальцем в грудину гражданского хрена, — будешь Чумой. Тебе достался приз — дворик караульного помещения. Чтобы через пол часа здесь ни соринки не осталось! Бегом, что сопли жуем?! — закричал я.

— Вот это я понимаю, — сказал фельдфебель. — Пойдем, налью тебе чая.

А вот это дело хорошее, сейчас я караулку со всех сторон срисую. А черти пусть шуршат, от них не убудет.

***

Налили не только чаю, но даже шнапсу. Прямо как в фильме «Судьба человека», который нам показывали в лагере за неделю до попадания сюда. В том, другом лагере. Который уже и вспоминается расплывчато, будто не со мной все это было.

Повторять Бондарчука я не стал — после первой сразу закусил салом, хлебом, что на стол выложил фельдфебель. Ведь зачем наливают на голодный желудок? Правильно, чтобы человечек захмелел побыстрее, язык у него развязался и лагерный кум много чего нового мог узнать. Кто готовит побег, есть ли подполье и кто в нем состоит… Понятное дело, что начкар — не кум, но лишнее слово и тут помешать спокойной жизни может. Да и не стакан предложили, а так, рюмочку для вони.

Взамен шнапса пришлось выслушивать длинные жалобы рыжего про то, как не по правилам воюют советы. Устраивают засады, диверсии…

— Слыхал поди, как самого Гиммлера взорвали на параде? Твари, — фельдфебель аккуратно выпил рюмку, пригладил топорщащиеся во все стороны усы. — А сколько там еще наших парней погибло! Представляешь, после первого взрыва, как начали разбирать завалы, раздался второй. Спасателей тоже в клочья. Какая-то самодвижущаяся мина… Придумали на нашу голову. Куски потом, говорят, долго собирали. Так и похоронили кучу мяса и кишок, кто там разберет, где чьи?

— И что же теперь делать? — спокойно поинтересовался я, засовывая в себя колбасу с чесноком. Этого добра, кстати, тоже не гору наложили, парочку кусков на почти прозрачный кусок хлеба размером с пару спичечных коробков — и хватит.

— Пусть у гестапо болит голова, — отмахнулся рыжий. — Решили устроить повальные облавы и аресты в Киеве. Но ты поди обыщи такой огромный город. Да, кстати! Вы там в бараках уплотняйтесь. Скоро новую порцию пленных приведут.

— Сколько? — поинтересовался я

— Не знаю — пожал плечами фельдфебель, потом засмеялся — Но долго они у нас не задержатся. Получено указание, прямо из Берлина, ускорить экзекуции. А кого не успеют, в другой лагерь выведут. А то тут… сам видишь, всё на скорую руку, забор от ветра упасть может… Вот как такое охранять?

— Вешать будут?

— И вешать, и стрелять, наш Штраузе предложил живыми закапывать. Евреев и коммунистов в первую очередь. Да, а вот ты…

Рыжий с подозрением посмотрел на меня.

— Не из этих ли ты часом?

Рука подвыпившего фельдфебеля опустилась на кобуру.

— Боже, нет, конечно! — я перекрестился.

— А ну ладно… Коммунисты, они все атеисты, — рыжий икнул. — А еще фанатики. Помню, едем в колонне мимо поля. А там копны с сеном. В них окруженцы часто прятались. Ну дали очередь, вторую. Кто-то застонал внутри. Наш лейтенант велел поджечь. Плеснули бензином, подожгли. И сразу несколько голосов проклинают нас на разный лад. Ротный потом перевел. Огонь разгорается, а они Интернационал поют. И никто! Никто не выбежал!

— Так они наверное раненые были! — я до боли сжал себе коленку

— Это точно! Но сомнений нет. Это все недочеловеки, бросовая раса. Нам на курсах объясняли. Вот, посмотри.

Фельдфебель достал из стола довольно затасканную брошюрку со свастикой. Авторства Альфреда Розенберга. Я быстро просмотрел ее. Уберменши, унтерменши, Ницше, какие-то изображения черепов. «Мы позаботимся, чтобы никогда снова в Германии, сердце Европы, не могла быть разожжена изнутри или через эмиссаров извне еврейская-большевистская революция недочеловеков…». Короче, фашизм в изложении для умственно отсталых.

— Мы самой судьбой поставлены властвовать в Европе, — убежденно вещал рыжий. — А может, и во всем мире. Но это еще не точно, там японцы в Азии вроде как тоже высшая раса. По мне так макаки — хуже славян. Глаза узкие, подлые…

— Где же ты их видел?

— Тоже на курсах показывали плакаты. Как отличить китайца и японца. И зачем нам это?

— И как же?

— Да поди пойми. Уши там, скулы… Не запомнил.

Пока мы болтали, шныри тем временем помыли полы, протерли окна.

— Ладно, валите обратно, — дал команду фельдфебель. — Нам скоро опять на экзекуцию собирать народ. Кстати, с вашего барака и начнем!

Глава 3

Разумеется я первым делом предупредил майора Ваню. Велел брать всех «сочувствующих» и бежать в дальний барак. Еле успели.

Потащили сегодня на казнь не меньше сотни человек, вдвое против вчерашнего. И снова люди побрели почти без слов. Точно, валить надо, да побыстрее, а то ничего не спасет, это же как асфальтовый каток: проедет по тебе и не заметит.

После этого я без особой охоты сходил к той части колючки, где собирались местные. А вот и Аня, от нетерпения аж пританцовывает. Меня, что ли, заждалась? Но только я шагнул к ней, оказалось, что не про Петю были девичьи мысли и мечты. Товарищ Енот, хоть и с неполным комплектом ушей, но вызвал неподдельную радость при свидании. На кого же ты меня променяла? А я так верил! Ладно, не буду мешать вашему счастью, милуйтесь, голубки. А я схожу, посмотрю на новую партию. Вон, ворота открыли, заводят.

Привели человек триста, наверное. Почти целый батальон получается. И, видать, этот загон для скота у них не первый по пути в ад. Одеты слишком уж разномастно, на многих не по одному слою одежки. Да и лица… пожухлые сильно. Много ходячих раненых, которых поддерживают товарищи. О-па-на! Знакомая физиономия! Да это же лейтенант-разведчик, это же он мне в Конотопе «голиаф» подогнал! Как же его? Бычков? Нет, Быков. Алексей, вроде. Я же на него и его ребят потом оформлял наградные. Да уж, в таких местах встречаться со знакомыми не очень-то и хочется. А гимнастерка на нем с сержантскими петлицами, чужая. Еще и с дыркой на брюхе.

Вот ты мне и нужен, лейтенант Быков! Разведчик в нынешней ситуации — это не просто хорошее дело, а целый козырный туз! И мы его обязательно предъявим герру Штраузе.

Только вот выглядел он… тоже не очень. Глаз замотан грязной повязкой, еле волочит ноги.

— Привет, Алексей, узнаешь?

Я тихонько отделил разведчика от толпы, отвел к колючке.

— Соловьев? — Быков вскинулся, но потом опустил голову — Только я Андрей. А почему в гражданском?

— Так надо. Ты как? Что с глазом?

— Комом земли от взрыва прилетело. Теперь не открывается, все отекло.

Да… в этом я не специалист. Ему бы окулиста, но где его тут возьмешь? Одни похоронные агенты в наличии. Могилу отрыть и зарыть — вот это мы можем. Некоторые особо грамотные предлагают всех в траншею загнать и прикопать сверху, не дожидаясь, пока сами передохнут. Опять же экономия ценного пищевого ресурса.

— Ладно, пойдем, познакомлю с нужными людьми. Только ты это… не свети меня, спросят, скажи, мол, по Конотопу знал, помнишь только, что Петром зовут.

— Конечно, скажу, раз такое дело, — разведчик даже оживился немного.

Подвел Андрея к майору, познакомил. Пусть ребята пообщаются, а у меня дел еще много, везде успеть надо.

Первым делом я нашел товарища Енота. Не, ну а что: с девчонкой моей миловался, так пусть хоть куском хлеба поделится. Жлобиться нехорошо. Нашелся он примерно на том же месте, где я его вчера обнаружил. Прогуливался, играя в кулака-единоличника. Расправлялся с моей законной пайкой. Кто его знает, сколько он сожрал без меня? А ведь делить будет, скажет, что так и было. Я эту хохляцкую натуру знаю хорошо, сам такой.

— Здравствуй, — говорю я, подходя поближе. — Не меня ли ждешь?

— Може, й тебе, — хмуро отвечает мне представитель подпольного чего-то.

Вот спрашивается: что ты весь из себя такой рыцарь печального образа? Я ведь со всей душой, а ты смотришь, будто я тебе в третьем классе в чернильницу помочился, и забыть такое не в силах.

— Видел, справочку про меня получил? — спрашиваю как можно дружелюбнее. Да что там, я почти улыбался этому Еноту!

— А ты що, следил за мною? — да, похоже, фокус с чернильницей повторялся не однажды, вон как фыркает. А парень точно с запада, говорит не как в центре и на востоке, переиначивая русские слова на украинский лад, и наоборот, а просто мешает их в предложении, заменяя родной речью слова, чтобы не думать над переводом.

— Нет, не обучен. Просто видел, как ты возле колючки с нужным товарищем базарил. Ты хлебушек-то перестань щипать, мне им еще одного хорошего парня кормить надо.

— Це хто такий? — с деланным равнодушием интересуется Енот.

— Командир разведчиков. Самое то для нашей задачи. Поможет часового снять.

— План ще не утвержден, ніякої самодеятельности, — занудил подпольщик как лектор про международное положение.

— Смотрю я на тебя: вроде и умный, а присмотришься, так дурак дураком. Мне сегодня немчик похвалился, что скоро нас тут всех на ноль помножат. Кого не повесят, того расстреляют, а выживших в землю закопают. Не иначе, для повышения урожайности в Киевской области. Будешь ждать, когда начнется?

— Коли отримані сведения? Источник? — я враз почувствовал как у особиста в гостях.

— Говорю же, сегодня. Начкар рассказал, фельдфебель Матиас Корф, если тебе так надо знать подробности. Время начала акции еще не согласовано, но в ближайшем будущем.

— Чому зразу не доложил? Такие сведения треба в обком…, — зашипел товарищ Енот.

— Притормози! — оборвал я его. — Не подскажешь, с какого перепугу я тебе должен что-то докладывать? Ты здесь неизвестно сколько уже штаны протираешь, а результатов — одно хождение с таинственным видом по территории и сообщения в неизвестную даль. Я вчера пришел, к немцам в доверие втерся, группу сколотил. И чего я дождался? Что ты мне через губу цедишь, мол, ждите, вас когда-нибудь примут. Мне такое нахрен не надо, дорогой товарищ!

— Та я не про те, не так выразился, — попытался успокоить меня подпольщик. — И в думках не було…

— Ладно, слушай, что я придумал, — уже поспокойнее говорю я. Вот же нервы! — Вечером, как прожектора зажгут…

***

Поговорили с Енотом, согласовали что да как. План он мой принял, только уточнил кое-что. Напрасно я на него так, психовать чего-то начал. Одно дело делаем, а что с подозрением отнесся поначалу, так это специфика работы. Ну да, если считать каждого встречного предателем, пока обратное не выяснится, то есть шансы прожить подольше.

Понес я для начала честно отобранный хлеб Андрею Быкову. Для него у меня самое важное задание. Можно даже сказать, если не он, то и никто. Потому что артиллеристы есть, танкисты есть, даже саперы — и то есть, а вот снять часового, чтобы шухер не поднялся, до сей поры не было.

К тому же надо сообщить участникам операции, что они в ней участвуют. Я-то их записал, а они еще не знают. Навроде как облигации на работе раздают: пришел деньги получать, а тебе ведомость подсовывают, что ты их вроде и не хочешь.

Пока Андрей под завистливыми взглядами и возгласами «Да нам особо и не хочется!» поедал ровно половину дополнительной пайки, я коротко довел до майора Вани и прочих участников немножко подрихтованную версию событий. Дескать, подпольный обком загорелся желанием, и всякое такое. Долго думал, говорить ли им про предстоящее ускоренное освобождение территории лагеря, а потом рассказал. Чтобы не было соблазна предложить провести учения и тренировки личного состава. А то я этих военных знаю, любое дело под бумагами похоронить способны.

Что-то не с той стороны я начал обход, надо было то, что сейчас сделать собрался, сначала организовать. Но хлеб подвел. Не отбери я его, сточил бы Енот буханочку, а потом у него от сухомятки живот болел. Так что спас я товарища от опасной для здоровья обжираловки. Как говорили персонажи какой-то книги из чердачной библиотеки, лучше поздно, чем никогда. Вот и я направился к начкару. Собутыльнику, можно сказать. И почти лепшему другу. Фельдфебель Корф про меня не забыл, хотя за день устал очень сильно: от выхлопа, исходящего из его глотки, неподготовленный человек тоже устал бы и упал без чувств. И мое желание привести чертей для уборки вечером он воспринял понимающе. Обещал новой смене сообщить, чтобы они меня с помощниками не расстреляли.

— А лучше всего, — сказал Матиас, — подходи через часок, я тебя и покажу сразу. А собачников не бойся, в питомнике чумка, так что сегодня ночью эти твари вообще мешать не будут.

Вот тут я понял, что всё в нашу пользу складывается, даже собачья чумка, и та за нас. Не напрасно Михаил Петрович меня везучим называет!

— Схожу пока к коменданту, — говорю я начкару. — А то неудобно, так толком и не представился.

— Давай, — хлопнул он меня по плечу. — Сейчас Штраузе в отличном настроении. Самое время, пока он не нажрался опять.

Возле комендантского крыльца никого не было, чтобы спросить разрешения. Удивительная беспечность. Хотя попкарь на вышке и караульный дворик с конторой охраняет, так что чужие здесь не ходят.

Как я уже говорил, вышки в этом санатории ставили те еще умельцы. Площадочка на кривых ногах высотой метра два с мелкой копейкой. Ни тебе нормальных бортов, ни двери, закрывающейся изнутри. Одна только подставка под пулемет, вот и всё. Но этих часовых мне не жалко ни грамма. Очень даже наоборот.

В предбаннике перед дверью в кабинет гауптмана никого не было. Только сам начальник что-то бубнел внутри. Прислушался: по телефону трындит. Ну, сюси-буси, как дела, еще не родила, пустая брехня, как обычно. И вот Штраузе наконец переходит к делу. Мол, нельзя ли, чтобы вместо него заместитель службу потащил. Всего три дня, вот прямо начиная со следующего понедельника. А то страсть как хочется съездить к друзьям-товарищам в Дарницкий лагерь по обмену боевым опытом. Ха-ха, да, конечно, посмотреть на сына Сталина тоже хочется, пока его не повесили на том самом месте, где я уконтрапупил очкарика. Вот это номер! Сын Сталина уже в плену? Вроде бы он в Белоруссии должен быть. Детали я помнил смутно, будто бы бежать пытался, через колючку прыгал, его и застрелили. А сначала пытались сменять на Паулюса. На что, опять же по слухам, Сталин ответил, что рядовых на генералов не меняет. Похоже это все свистеж, ибо Яков службу тащил старшим лейтенантом.

Я продолжил аккуратно подслушивать, что там вещает херр майор. Про тяготы и лишения, фанатиков русских. Ну и про скуку. Ах, как хочется развлечься с камрадами. Тварь, я бы тебя в говно истоптал, да не время пока. Пару-тройку часов побухай еще.

Дождался, когда любитель земляных работ с участием военнопленных повесит трубку и постучал в дверь. Аккуратно, но твердо. Типа, имею право, но из вежливости даю знать. Дождался спокойного «Войдите», ну, и явился пред ясны очи. Нет, насчет ясных я погорячился. Порядком залитые уже. Но я внимания не обращаю, пускай человек воспользуется уникальной возможностью нажраться без похмелья. Раз в жизни бывает, и то не у всех. Начал опять про себя, что я фольксдойче, сугубо гражданский человек, попал по ошибке, готов помочь по мере сил, вот и господин фельдфебель…

— Хватит говорить, пока у меня голова не заболела, — остановил меня гауптман. — Что там у тебя за бумаги?