Сапер. Том III

Короче, просветили меня про порядки в этом веселом месте. Пайку привозят раз в день, утром. Холодную баланду, большей частью состоящую из воды с небольшим добавлением картофельных очисток и какого-то мусора. И воду в бочке. Вот и весь рацион. К утру выносят по паре десятков трупов умерших от холода и ран.

Есть еще надежда, что принесут еды местные жители, немцы этому не препятствуют. Но этого добра немного, кому как повезет. И да, байка про то, что родне своих отдают, это правда. Причем, без аннексий и контрибуций, бери своего мужика и топай. Заявление, что ли, пишут. Поэтому с утра к колючке все и идут, даже такие, как я, у которых тут никого нет — а вдруг какая баба себе мужика решит отхватить. Всё же шанс какой-никакой есть.

И про самое главное мне тоже сказали. Про побеги. Да, возможно. Было. Аж два раза за десять дней, сколько тут этот курорт действует. И кончилось. Потому что мало кто захочет деру давать, когда точно знает — из его барака каждого десятого расстреляют. Да и люди здесь с голодухи еле ноги тянут, далеко не уйдешь. Вот такой расклад.

Ладно, посмотрим, Но сдыхать здесь я не собираюсь. Что-то сделаю всё равно. Не будет выхода — лучше на колючку бросится, чем такое.

Спали вповалку всем большим коллективом, чтобы не потерять шанс хоть как-то согреться. Да и какой тут сон на таком дубаке? Так, глаза прикрыть и проснуться от того, что чувствуешь как начинаешь промерзать насквозь.

Утром из нашего барака вынесли двадцать три человека. Я почему так точно знаю? Так сам и участвовал в этом. Взяли за руки-ноги вчетвером и потащили. Нет, не оговорился я. Сил просто мало у кого осталось, чтобы носить. Вот так, протащат метров пять-семь, и останавливаются с языком на плече. Сарай этот забит был полностью. Раз в день трупы вывозят в какой-то карьер, выкладывают в траншею, в которой немного присыпают сверху известкой и землей. А сверху еще рядок. После пятого слоя землицу равняют и идут дальше. Вот вчера пятый слой шестой траншеи начали. Длина траншеи метров тридцать, их там предусмотрительные немцы нарыли немало. А откуда знают? А свои же и ездят, хорошая работа, блатная. Не всех подряд берут. Копарям пайку дают.

Вот за что майору Ивану спасибо, так за котелок. Вернее, крышку от котелка. Видать, от кого-то по наследству перешла вещица. Очень полезная, кстати, потому что баланду привозят и раздают, но во что — это личная проблема каждого. Хочешь — в фарфоровую тарелку, а хочешь — в пилотку или пригоршню. Так что я теперь обладатель очень ценной и полезной вещи. Если вы думаете, что насчет пилотки я пошутил, то нет. Некоторые и так получали свою порцию. Сколько успеешь, выпьешь, остальное на землю. Вот такие тут будни, чтоб им неладно.

Здесь, ребята, всё в ход шло, ничего не пропадало. Соломка тут поначалу была, говорят, гниловатая и мышами поточенная сильно, но ее сжевали. Так же как и случайные островки пожухлой травы. Мыши? Не смешите, они, небось, отсюда деру дали в самом начале. Так что про вкус местной мышатины ничего не скажу.

Ближе к полудню народ потянулся наружу. Нет, не строевой подготовкой заниматься. Просто примерно в это время немцы пускали к ограде местных. Пошел и я. А что, парень я хоть куда, в хозяйстве сгожусь. Может, и возьмет кто. К тому же, говорят, что новичкам везет. Нет, я в курсе, что чаще всего так каталы лохов разводят, чтобы те азартнее играли и побольше денег отдали. Но если судьба только такие карты сдает, то почему бы и не сыграть? Хуже один хрен не будет.

Народ возле колючки, конечно, больше нудил «дайте пожрать». Я будто на паперти оказался, только попрошайки по-настоящему голодают. Еще немного, и у меня бы слезы выступили. Хотя себя, конечно, тоже жалко было.

Вот я и побрел вдоль ограды, стараясь держать голову приподнятой, а спину — ровной. Вот он, я, смотрите и не говорите, что не видели! Берите, пока доходить не начал!

Но вот ведь судьба-злодейка! Получилось, как обычно: чуточку не как я думал. Что-то знакомое мелькнула вроде, я даже остановился и повернулся к колючке лицом. Да нет же, не ошибся! А ну, дай попробую, вдруг повезет? Так что я просто шагнул поближе, раздвигая локтями товарищей по несчастью, стал лицом к лицу со своей судьбой и просто сказал:

— Здравствуй. Ты за мной?

* Реальный случай. Пегов в своих воспоминаниях рассказывает, как Апанасенко послал в октябре 41-го самого Сталина. И ему за это ничего не было.

Глава 2

— И за тобой тоже, Соловей, — блондинка подмигнула мне, показала глазами на соседнюю секцию колючки, где никто не стоял. Да, это была та самая женщина с родинкой, что вставляла запалы в гранаты у Кудри. Эффектная такая, даже в драповом пальто и синяками под глазами. Видать, давненько хорошо не спала.

Мы отошли, «проходите мимо» сунула мне через колючку каравай хлеба. С вышки на нас строго посмотрел немчик у пулемета, но ничего не сказал. Многие женщины делились с пленными вареными яйцами, сухарями…

— Грызи аккуратно, там нож внутри.

— Звать то тебя как? — поинтересовался я, засовывая хлеб за пазуху.

— Анна. Родители тебя, поздравляли, радовались успехам, — блондинка поправила кудри под шапочкой, мило улыбнулась. Губы бантиком, прям такая кокетка-кокетка.

Ну, раз поздравляют, уже хорошо. Думаю, орден за такое дадут. Может, даже с медалью. А что, «дважды Герой» очень неплохо звучит. Блин, это, наверное, от хлебного духа в голове неизвестно про что мысли гуляют. Тут бы живым вылезти, а не про награды мечтать.

Заметил, что рядом кто-то шныряет, откашлялся:

— Из дома не пишут? — я только сейчас заметил, что рука сама по себе отламывает ломтики хлеба и отправляет их в рот.

— Только дядя Илья. Пишет, что все хорошо, радуется, что такие ученики хорошие. Папу увидит сегодня.

Ага, раз сам Илья Григорьевич отметил, значит, точно впечатлились. В учебниках напишут отдельную главу. А папа это у нас, похоже Сталин.

Мы опять остались одни, пожал плечами:

— Спасибо, я бы проставился, но сама видишь, — я развел руками, показывая местную обстановку.

— Да, неаккуратно ты эвакуировался, Петр. Тебе же дали все явки. А теперь поцелуй меня!

— Что?

— Дурак, тут киевские бабы себе мужиков ищут. Посмотри по сторонам.

Ну и правда. Миловались у ограды — будто и войны нет и каждое утро трупы не складываем штабелями.

Я прихватил Анну через колючку чуть пониже талии, она поощряюще взвизгнула. Любовник из меня сейчас, конечно… Голова гудит, в брюхе кишка кишке дули крутит… Немец на вышке громко хмыкнул, закурил. Я поцеловал женщину и надо сказать это было… с языком и глубоко. Аж дыхание перехватило.

— А ты ходок! — Анна отстранилась, достала зеркальце. — Ну вот, всю помаду смазал!

— Дело говори! — я разозлился. В Москве жена под бомбами раненых лечит, а я тут…

— В лагере есть подпольщик. Его кличка Енот. Со шрамом такой, у правого виска. И ухо с той же стороны не совсем целое. Найдешь его, скажи, что он похож на твоего одноклассника Костю Хороленко. Попробуйте устроить побег. Иначе сам понимаешь… На старые явки не ходи — они провалены. Пользуйся теми, что дал Кудря. Понял?

— Понял — я тоскливо посмотрел на пулеметы по периметру. Допустим на колючку можно ночью накинуть рванину какую и перескочить. Но ведь покрошат. Дай бог на рывке треть уйдет.

— Думай, Петя. И действуй. Не жди, пока вас на экзекуциях перевешают.

— Ты тоже подумай, все варианты надо учесть. Не получится с этим вашим парнем, попробуйте забрать меня как родственника. Громов Петр Григорьевич, нулевого года.

Не прощаясь, я пошел к бараку. Надо было собирать вокруг себя народ. А для начала обойти все коровники и разыскать этого мужика с шрамом. Енот! Это ж надо, какую кликуху забацали. Хорошо, что не Ёжик.

***

Как же вовремя я отошел! Немцы именно в этот момент набирали добровольцев для повторения вчерашнего представления. Ну, и где их искать? Да вот, где толпа стоит. Всё быстрее, чем выгонять из бараков да строить. Подошли трое с карабинами и один с собакой, отогнали в сторону с полсотни ходячих и погнали в сторону университета.

Самое главное, что никто даже не возмущался и не протестовал. Шли как положено, не рыпались. Пара человек всего попытались вырваться, но и они успокоились, получив по хребту прикладами.

Как же так? Так быстро утратить волю к жизни… И тут я вспомнил, как сам вчера стоял точно таким же бараном. Только и хватило меня, что крикнуть слова поддержки Опанасу. И самого потащили бы, так тоже поперся бы и шею в петлю засунул.

Надо отсюда уходить. Кто захочет — пойдет воевать, за своё драться. Кто решит помирать — пусть остаются. А иначе нас тут всех перевешают или с голодухи дойдем.

Так, Петя, завязывай, а то за думками своими весь хлеб в одну харю захрумкаешь. Пошел к себе в барак, нашел майора Ивана. Отозвал в угол, показал буханку, в которой я, как тот еврей из книжки, проковырял мышиную нору. Вот только мой товарищ совсем не брезгливым оказался, а руки к еде потянул. Голод — не тетка.

— Сейчас, — говорит он, а у самого слюни изо рта потекли, — на всех поделим.

— Погоди, браток, полсекунды, — отвечаю я, — прикрой меня тут в уголке, надо посылочку достать, — а сам хлеб ломать начинаю.

— Ты что творишь? — зашипел он и подставил под каравай свою фуражку. Чтобы, значит, ни одна крошечка не пропала. А я, морду лица отъевший на штабных харчах, про такое не подумал. И совсем некстати вспомнилось, как еще пару дней назад я нос воротил от тушенки, мол, надоела. Дату годности еще смотрел, дурак. А тут люди крошки делить собираются.

Иван, хоть и следил больше всего за судьбой хлеба, а посылочку увидел. Я смотал с ножика вощеную бумагу и отправил в ту же фуражку — на нее тоже мякушка налипла. Приблуду я в сапог определил. Мельком глянул, конечно. Лезвие годное, сантиметров пятнадцать, ручка хорошая, скользить не должна, с упором. Не нож — сказка.

— Всё вроде, — говорю и подаю майору его фуражку.

— Я так понял, тебя свои нашли? — Иван кивнул на голенище, за которым теперь грелась финка.

— Да. Надо уходить отсюда, — бросил я.

— Но я же тебе говорил…

— И что? Ждать, когда нас всех в траншеях зароют и сверху утрамбуют, чтобы мертвяки наружу не лезли? И так, и так подохнем. А так хоть подеремся напоследок. Поговори со своими, пойдут они? Есть верные люди?

Майор посмотрел на меня скептически, кивнул.

Ну и оставил я его, пусть перетрет с ребятами, дело всё же добровольное. Да и знает он их лучше. А я пойду, прогуляюсь. Благое дело, немцам то, что внутри забора, вообще по барабану.

Походил, посмотрел. У кого-то шрамы на лице, но уши целые, у других наоборот. Наконец, я уже начал думать, что Аня эта мне что-то не то напела и никакого Енота здесь нет. А ведь не начнешь расспрашивать, не видел ли кто такого. Народ разный, пойдут стучать еще. Стоило мне подумать, что поиски напрасные, как в меня врезался мужик, у которого на правом виске был здоровенный шрам, от брови и до самого уха. Вернее, его нижней половинки.

— Привет, — чуть не кричу ему от радости. — Что ж ты так неосторожно ходишь? Эх, если бы не был похож на моего дружбана Костю Хороленко, я бы тебе ответочку дал.

— А що, Костя просто товаришем тобі був? — спрашивает он, а сам меня глазами так и ест.

— Не, одноклассником. Веришь, за одной партой сидели всю школу, прямо с первого класса! — и уже тише добавляю: — Здравствуй, Енот.

— І як же тебе звать-величать, дорогой товарищ? — спрашивает полутораухий. Он и русские слова произносит как украинские. Видать, с Западной недавно, у них там больше польский в ходу был. Да хоть по-китайски пусть журчит, лишь бы помог выбраться.

— Петром кличут, — отвечаю, а сам потихоньку смотрю по сторонам, нет ли поблизости кого особо любопытного. Хорошо, что не спрашивает, от кого я. Вот такие вопросы были бы нехорошим сигналом. Хотя понятно, что в это место по заданию партии не полезут, тоже случайно попал, как и я.

— Есть желание присоединиться к вашему коллективу с целью ухода из этого места, — мы отошли в сторону, за барак. — Не нравится мне тут почему-то.

Во завернул, аж самому понравилось. Видно тлетворное влияние французской литературы, там каждый второй с такими выкрутасами разговаривал. А каждый первый — еще цветистей. Еще бы недельку там посидел, я б и «сударями» начал окружающих называть.

— Шо и план есть? — поинтересовался Енот.

— Будет.

— Ну як буде, заходь.

Ясно. Стережется Енот. Хоть и с паролем я, а подпольщик меня первый раз в жизни видит.

Интересный дядька. Не военный, это точно. Ходит даже как гражданский, вразвалочку, руки в карманах. Чекист? Может, и оттуда. Мне сейчас хоть черта в попутчики давай, я особо кобениться не буду. Уйдем, а потом видно будет, кому и куда.

Ладно, нужен план. Я еще раз обошел по периметру лагерь. Охраняется он будь здоров, фашисты бдят, на всех вышках попкари. Ночью включают прожекторы, пускают патрули с собачками. Нет, не вырваться. Надо идти в администрацию. Но туда посторонних не пускали. Значит, надо стать для них своим. Тогда и подобраться поближе получится.

Я понаблюдал за караулкой, которая была совмещена с домиком администрации. Движение оживленное, но и охрана строгая. А казармы нет. Получается, охранники привозные. Оттрубили сутки — и баюшки в места постоянной дислокации. Считаем. Четыре попки по углам и пятый у ворот — всего пятеро. Если на три смены — то пятнадцать человек получается. Два собачника, начкар, ну, пусть еще два зама. На круг выходит два десятка. Если и пытаться напасть изнутри, то только когда начальник или его замок поведут смену. Так сразу половина выключается. А ночью отдыхающая смена еще и дрыхнуть будет.

А вот и доверенная группа администрации. Выходят из караулки. Видать, загнали их туда пошнырить. А еще говорят, что немцы, мол, порядок блюдут. Да любой салага тебе скажет, что пускать посторонних в караулку нельзя. Расслабились, значит, фашистики. Что ж, нам плюс только. Так вот, уборочку наводили у немцев те же трое шакалов, с которыми я вчера познакомился. И гоняли швабру по полу за жратву: вон, армейский хрен довольно рот рукавом вытер.

Я вернулся в наш барак, пошептался с майором.

— Есть верные люди, но насчет тебя, Гром, сомнения есть, — честно признался Иван Федорович, потирая лысину. — Человек ты штатский, тебя никто тут не знает…

— Понимаю, — кивнул я. — Никаких обид. Ты мне вот что скажи. Вот эти трое, что меня вчера встречали — откуда взялись? Что за люди?

— Говно они, а не люди, — сразу посуровел Иван. — Как пришли сюда, так и начали права качать, да отбирать последнее у тех, кто послабее. А потом мосластый этот, Пика, политрука своего сдал.

— Раз так, — говорю я, — то сегодня ночью я вам докажу, что доверять мне можно. Но нужна помощь.

— Какая?

— На шухере постоять.

— Это мы завсегда.

Я улегся у стены, сделал вид, что засыпаю. Дождался пока придут на ночь в барак шныри. Во главе с мосластым. Начали в углу устраиваться, что-то даже жрали. Ужин у них. Весь барак зло смотрел на уродов, но молчал.

Окончательно стемнело, фашисты зажгли прожекторы. Пленные начали засыпать, захрапели и шакалы. Я подождал для верности часик, другой, пнул майора. Тот как и не спал, мигом открыл глаза.

Я достал финку, кивнул на мосластого. Дождался когда Иван тихо разбудит парочку товарищей, прокрадется с ними ко входу. Сам же скользнул к главному, взял нож обратным хватом. В тот момент, когда он особенно сильно всхрапнул, аккуратно распахнул пиджачок, приподнял рубаху. Мосластый что-то почувствовал, начал открывать глаза, но было поздно. Я закрыл рот ему левой рукой, правой сильно ударил точно в сердце. Шнырь пару раз дернулся, выпучил глаза и все… кончился.

У входа громко вздохнули майор со товарищи, но промолчали.

Я оттяпал у покойника кусок исподней рубахи, запихнул в рану. Хоть кровить особо и не должно, но на всякий случай, для верности. Также аккуратно накинул рубашечку, клифт.

— Ты дурак?! — зашипел гневно мне на ухо Иван Федорович. — Нас за Пику завтра у стенки покрошат.

— Не переживай! — уверенно зашептал я в ответ. — Все продумано.

Я вытер лезвие об одежду убитого. Один хрен не видно. Потом всё же заныкал приблуду в углу барака, зарыв в песок. Так, на всякий случай. Ежась от холода, улегся у стены.

*****

Спал чутко, как только ударили в железную шпалу, подорвался первым. Встал, потянулся на весь барак, зевнул. Пленные просыпаться особо не хотели, но что делать. Начали вставать и шныри. А я уже был рядом.

— Ну что… сегодня опять шакалить? — я пнул по ботинку чернявого хрена со споротыми петлицами. Нос у него разбух, посинел и, наверное, болел при движении головой. Натуральный красавчик! Глаз радуется.

— Отвали, — буркнул тот.

— О, а ваш корешок то, того… посинел уже — я приложил палец к шее мосластого, внимательно осмотрел его. Нет крови, не видно было. И тут главное не давать им раздумывать.

— Да… холод не тетка. Во сне кончился, — я кивнул ошалевшим шнырям и крикнул подошедшим поближе ребятам из компании Ивана. — Давай, взяли, понесли в сарай. Быстрее, вон, еще сколько отошло за ночь!

— А ты чего раскомандовался? — чернявый насупился. За моей спиной встал майор с двумя лейтенантами.

— Теперь я за Пику. Взяли, я сказал! — мне пришлось повысить голос и это сработало. Шныри схватили кого-то из умерших подмышки и за ноги, потащили наружу. А Пику, уже в одном грязном исподнем, бросили в угол сарая рожей вниз. Только отошли, я опять скомандовал, не давая опомниться бакланам:

— Пошли к куму, знакомиться будем.

— Да не будет герр Штраузе с тобой бакланить, — носач был мрачен. Вестимо дело, радости мало, когда вожак ласты склеил, а банкует тот, кто вчера тебя еще по морде лупил.

— Еще как будет. И даже по-немецки пошпрехает. Заложимся?