Помоги проекту - поделись книгой:
Брекенбери вежливо и с большим достоинством сообщил о своем согласии, и, после того как они выпили еще по стакану-другому вина, полковник выдал им заряженные револьверы, троица села в дожидавшийся их кэб и отправилась по обозначенному адресу.
Рочестер-Хаус оказался крупным красивым зданием на берегу канала, которое пряталось от городского шума в глубине собственного необычайно большого сада. Резиденция эта походила на
Отпустив кэб, трое джентльменов отыскали небольшую калитку – это был один из боковых входов в каменной ограде парка. До назначенного времени все еще оставалось десять-пятнадцать минут, шел проливной дождь, поэтому искатели приключений укрылись под нависающим плющом и стали негромко делиться мыслями о том, что их ожидает.
Неожиданно Джеральдин предостерегающе поднес к губам палец, и все трое прислушались. С другой стороны стены сквозь шум дождя послышались шаги и голоса двух человек. Когда они приблизились, Брекенбери, обладавший отличным слухом, даже расслышал обрывки их разговора.
– Могила готова? – спросил один.
– Готова, – ответил другой. – За лавровым кустом. Когда закончим, можно будет забросать ее ветками.
Первый из говоривших рассмеялся, и его веселье поразило притаившихся с другой стороны стены слушателей.
– Через час, – произнес он.
И по звуку шагов можно было судить, что двое разошлись в разных направлениях.
Почти сразу после этого осторожно приоткрылась калитка, из нее показалось бледное лицо, и рука поманила их жестом. В полной тишине мужчины прошли через калитку, которая тут же закрылась, и устремились по лабиринту садовых дорожек следом за своим провожатым к кухонной двери. Пройдя по каменным плитам огромной, но почти пустой кухни, освещенной одинокой свечой, вся компания, продолжая хранить гробовое молчание, подошла к винтовой лестнице и начала подъем. В пустом ветхом доме загадочная возня крыс в стенах слышалась особенно отчетливо.
Впереди со свечой в руке шел проводник, тощий мужчина, в летах, очень сутулый, но все еще довольно подвижный. Время от времени он оборачивался и жестами призывал сохранять молчание и быть начеку. За ним следовал полковник Джеральдин, который под одной рукой нес футляр с рапирами, а в другой держал наготове пистолет. Брекенбери, ощущая тревожный трепет сердца, думал о том, что, хоть они и прибыли вовремя, судя по тому, как торопился их провожатый, то, ради чего они оказались здесь, должно было произойти совсем скоро. Обстоятельства этого приключения были настолько таинственными и зловещими, место казалось до того подходящим для самых темных и неблаговидных дел, что старшему из ветеранов, замыкавшему небольшую поднимавшуюся по винтовой лестнице процессию, можно было простить некоторую долю волнения.
Дойдя до конца лестницы, проводник, открыв дверь, пропустил трех офицеров в небольшую комнатку, тускло освещенную закоптелой лампой и тлеющим камином. В углу у камина сидел молодой мужчина в расцвете сил, немного полноватый, но исполненный достоинства и величия, весь вид которого указывал на невозмутимое спокойствие. С видимым удовольствием и даже увлеченно он курил сигару. На небольшом столе рядом с ним стоял высокий стакан с какой-то пузырящейся жидкостью, которая наполняла комнату довольно приятным запахом.
– Добро пожаловать, – промолвил он, протягивая руку полковнику Джеральдину. – Я знал, что могу положиться на вашу пунктуальность.
– Это честь для меня, – с поклоном ответил полковник.
– Представьте меня своим друзьям, – велел первый и, когда эта формальность была соблюдена, продолжил с изысканной учтивостью: – Господа, мне бы хотелось предложить вам более приятное времяпрепровождение – невежливо совмещать знакомство с другими серьезными занятиями, – но обстоятельства вынуждают меня отойти от правил приличия. Я надеюсь и не сомневаюсь, что вы простите мне эту неприятную ночь. К тому же людям вашего склада будет достаточно знать, что вы оказываете значительную услугу.
– Ваше высочество, – произнес тут майор, – вы уж простите меня за прямодушие, но я не могу не сказать то, что у меня на уме. Какое-то время назад у меня возникли кое-какие сомнения по поводу майора Хаммерсмита, но не узнать мистера Годалла невозможно. Вряд ли в Лондоне сыщется человек, который не знал бы принца Богемии Флоризеля.
– Принц Флоризель! – изумленно воскликнул Брекенбери и с величайшим интересом стал рассматривать лицо знаменитости.
– Я не жалею о том, что мое инкогнито раскрыто, – заметил принц, – поскольку это дает мне возможность отблагодарить вас по достоинству. Я не сомневаюсь, что для мистера Годалла вы сделали бы столько же, сколько для принца Богемского, разница в том, что последний может сделать куда больше для вас. Так что в выигрыше остаюсь я, – прибавил он с величественным жестом и безо всякого перехода заговорил с двумя офицерами об индийской армии и туземных войсках – о предмете, в котором он (как, впрочем, и в любых других) великолепно разбирался и о котором имел собственное взвешенное мнение.
В минуту смертельной опасности от этого человека веяло таким благородным спокойствием, что Брекенбери преисполнился почтительным восхищением. Не мог он не почувствовать и мягкого обаяния его разговора, и удивительной приятности обхождения. Каждый жест, каждая интонация не только излучали благородство сами по себе, но и, казалось, облагораживали того простого смертного, к которому они относились. Брекенбери признался себе, что перед ним суверен, ради которого любой герой не пожалеет жизни.
Так прошло несколько минут, а затем встретивший их у калитки господин, который сидел все это время в углу с часами в руках, встал и что-то шепнул на ухо принцу.
– Хорошо, доктор Ноэль, – громко ответил Флоризель, а потом обратился к остальным: – Простите меня, господа, но я должен оставить вас в темноте. Час близок.
Доктор Ноэль погасил лампу. Тусклый серый свет, предвестник скорого рассвета, осветил окно, но его было недостаточно, чтобы осветить комнату, и, когда принц встал на ноги, было невозможно различить его лицо или определить природу чувств, которые явно охватили его в тот миг. Он подошел к двери и замер возле нее в напряженной позе, указывающей на то, что он очень внимательно прислушивается.
– Благоволите соблюдать полную тишину, – прошептал он. – И спрячьтесь где-нибудь в тени, там, где потемнее.
Трое офицеров и медик поспешили выполнить его указание, и последующие почти десять минут единственным слышимым звуком в Рочестер-Хаусе была крысиная возня за деревянной обшивкой стен. Наконец раздался громкий скрип дверной петли, прозвучавший на удивление отчетливо в гробовой тишине. А вскоре после этого послышались медленные крадущиеся шаги, приближающиеся к винтовой лестнице. Тот, кто проник в дом, казалось, останавливался и прислушивался после каждого второго шага. И в эти промежутки, представлявшиеся бесконечными, огромное волнение сжимало сердца притаившихся наверху слушателей. Доктор Ноэль, уж насколько был привычен к опасности, пожалуй, испытывал настоящую муку: дыхание вырывалось из его легких со свистом, зубы стучали, суставы громко хрустели, когда он нервно менял позу.
Наконец с наружной стороны на дверь легла рука и раздался негромкий щелчок затвора. Последовала очередная минута тишины, и Брекенбери увидел, как принц весь бесшумно собрался, как будто перед каким-то резким движением. Потом дверь приоткрылась, впустив в комнату еще немного утреннего света, и на пороге показалась фигура стоявшего неподвижно мужчины. Он был высок ростом и сжимал в руке нож. Даже в полутьме было видно, как поблескивают его верхние зубы, ибо рот его был открыт, точно у пса, готовящегося сделать прыжок. Человек явно только что побывал в воде – с его одежды стекали и громко падали на пол капли.
В следующий миг он переступил порог. Мгновенно последовал прыжок, сдавленный вскрик, звуки борьбы, и, прежде чем полковник Джеральдин успел броситься на помощь, принц уже обезоружил и надежно держал пришельца за плечи.
– Доктор Ноэль, – громко произнес он, – зажгите, пожалуйста, лампу.
И, передав пленника в руки Джеральдина и Брекенбери, он пересек комнату и прислонился спиной к камину. Как только зажглась лампа, вся компания смогла увидеть, какими необычайно строгими сделались черты лица принца. Это уже был не Флоризель, беспечный джентльмен, то был принц Богемии, разгневанный и полный непоколебимой решимости. Он величественно поднял голову и обратился к плененному председателю Клуба самоубийц.
– Председатель, – промолвил он, – вы устроили мне последнюю ловушку, но сами угодили в нее. Сейчас настанет утро, и это будет ваше последнее утро. Вы только что переплыли Риджентс-канал, и это было ваше последнее купание в этом мире. Ваш старый сообщник, доктор Ноэль, вместо того чтобы предать меня, передал вас в мои руки для справедливого суда. И могила, которую вы выкопали для меня этой ночью, сегодня волей Божественного Провидения послужит для того, чтобы навсегда скрыть от глаз любопытного человечества справедливое возмездие, которое сегодня падет на вас. Преклоните колени и помолитесь, если вам угодно, ибо ваше время истекает и Судье Верховному уже прискучили ваши беззакония.
Председатель не отвечал ни словом, ни жестом, он стоял с поникшей головой, угрюмо вперив взгляд в пол, словно не в силах вынести долгого беспощадного взгляда принца.
– Господа, – продолжил Флоризель своим обычным голосом, – перед вами человек, которому долго удавалось ускользать от меня. Теперь же, благодаря доктору Ноэлю, он находится в моей власти. Чтобы перечислить его злодеяния, не хватит имеющегося у нас времени, но, если бы можно было наполнить канал, который только что переплыл этот негодяй, кровью его жертв, он вышел бы из берегов. И все же даже сейчас я намерен поступить с ним так, как велят правила чести. Но я призываю вас в судьи, господа. Это больше казнь, нежели дуэль, поэтому предоставить преступнику право выбора оружия было бы нарушением этикета. Я не могу позволить себе погибнуть в подобном деле, – продолжил он, открывая замки на футляре с рапирами. – Пуля слишком часто летит на крыльях случая, и даже опытный и бесстрашный стрелок может пасть от выстрела дрожащего новичка, поэтому я решил остановить свой выбор на рапирах. Надеюсь, вы одобрите мое решение.
Когда Брекенбери и майор О’Рук, к которым были обращены последние слова, высказали свое одобрение, принц обернулся к председателю:
– Поторопитесь, сударь. Выбирайте клинок и не заставляйте меня ждать. Я хочу как можно скорее покончить с вами.
В первый раз после своего пленения председатель поднял голову, и стало заметно, что в его глазах засветилась надежда.
– Так это будет поединок? – не без волнения спросил он. – Между вами и мной?
– Да, я намерен оказать вам такую честь, – ответил принц.
– Не советую! – воскликнул тут председатель. – Если условия равны, кто знает, как распорядится судьба? Но я должен сказать, что это благородный поступок со стороны вашего высочества, и, если случится худшее, я погибну от руки одного из достойнейших джентльменов в Европе.
Председателя отпустили, он подошел к столу и начал очень тщательно и придирчиво выбирать рапиру. Настроение его значительно повысилось, – похоже, он не сомневался, что победа в поединке достанется ему. Его уверенность вызвала беспокойство у присутствующих, и они принялись уговаривать принца Флоризеля заново обдумать свое решение.
– Это всего лишь фарс, господа, – ответил он им. – И думаю, я могу уверить вас, что он будет недолгим.
– Ваше высочество, будьте осторожны. Не переоцените свои силы.
– Джеральдин, – ответствовал принц, – я когда-нибудь отказывался от долга чести? Я обещал вам смерть этого человека, и теперь вы получите ее.
Тем временем председатель наконец остановил свой выбор на одном из клинков и объявил о своей готовности жестом, не лишенным грубого благородства. То, что даже в такую роковую минуту этот страшный человек не утратил некоторой доли мужества, придало ему определенного достоинства.
Принц взял первую попавшуюся рапиру.
– Полковник Джеральдин, доктор Ноэль, – сказал он, – вас я попрошу оставаться в этой комнате, пока я не вернусь. Я не хочу вовлекать своих друзей в это дело. Майор О’Рук, вы – человек почтенного возраста и признанной репутации. Позвольте мне рекомендовать вам председателя. Лейтенант Рич, надеюсь, согласится уделить внимание мне. У столь молодого человека не может быть большого опыта в подобных делах.
– Ваше высочество, – ответил Брекенбери. – Эта минута навсегда останется у меня в памяти как величайшее событие моей жизни.
– Прекрасно, – ответил принц Флоризель. – Я же надеюсь, что смогу когда-нибудь оказать и вам свою дружескую помощь в более важных обстоятельствах.
С этими словами он вышел из комнаты и стал спускаться по винтовой лестнице. Второй участник дуэли и назначенные секунданты последовали за ним.
Двое оставшихся распахнули окно и высунулись, напрягая все чувства, чтобы не упустить ничего из тех трагических событий, которые должны были последовать с минуты на минуту. Дождь к этому времени уже прекратился, почти рассвело, и из кустов и крон деревьев в парке стал доноситься птичий щебет. На какой-то миг показались принц и его компаньоны, идущие по аллее между цветущими кустарниками, но на первом же повороте они снова скрылись из виду. Больше полковнику и доктору ничего рассмотреть не удалось, ибо сад был настолько обширен и место поединка, по-видимому, располагалось так далеко от дома, что до их слуха не долетал даже звон клинков.
– Он повел его к могиле, – с содроганием произнес доктор Ноэль.
– Боже мой! – вырвалось у полковника. – Господи, защити того, кто достоин!
И они стали молча дожидаться исхода поединка – доктор, весь дрожа от страха, полковник – обливаясь холодным потом. Наверное, много минут прошло с тех пор, как принц и председатель вышли из дома, сделалось значительно светлее, и доносящиеся из сада птичьи трели зазвучали веселее, когда раздавшиеся шаги приковали их взгляды к двери. В комнату вошли принц и два офицера индийской армии. Господь защитил того, кто был достоин.
– Прошу меня простить за недавнюю многословность, – произнес принц Флоризель. – Подобная слабость недопустима для человека моего положения, но существование этого дьявола во плоти начинало тяготить меня как недуг, и смерть его освежила меня лучше ночи крепкого сна. Вот кровь человека, убившего вашего брата, Джеральдин, – сказал принц, бросив рапиру на пол. – Вам будет приятно ее видеть. И все-таки, – задумчиво добавил он, – как же странно мы, люди, устроены. Не прошло и пяти минут, как свершилась моя месть, а я уже начинаю задумываться над тем, что же такое возмездие. Вообще, достижимо ли оно в этой жизни? Как быть с тем злом, которое породил этот человек, и можно ли избавить от него мир? Промысел, который дал ему громадное богатство (а дом, в котором мы находимся, принадлежал ему), этот промысел теперь стал навеки частью удела всего человечества. Я могу хоть до судного дня делать выпады из
– Свершилось божественное правосудие, – сказал доктор. – Я это так понимаю. Для меня, ваше высочество, история эта послужила жестоким уроком, и теперь я с трепетом ожидаю своей участи.
– Что же я такое говорю! – воскликнул тут принц. – Я не только покарал, но и нашел человека, который поможет мне исправить зло. Ах, доктор Ноэль, у нас впереди много дней тяжкого и почетного труда. И возможно, задолго до того, как работа наша будет закончена, вы искупите сделанные в прошлом ошибки.
– Пока же, – промолвил доктор, – позвольте мне пойти похоронить самого старого из моих друзей.
Таков, замечает мой ученейший араб, счастливый конец этой повести. Стоит ли говорить, что принц не забыл никого из тех, кто помогал ему в его великой и благородной затее? И по сей день его могущество и влияние помогают их продвижению по общественной лестнице, а дружба с ним придает их личной жизни особое очарование. Если записать, продолжает мой автор, все те удивительные события, в которых принц сыграл роль Провидения, это заполонило бы всю подлунную книгами, но истории, которые имеют касательство к судьбе АЛМАЗА РАДЖИ, слишком интересны, чтобы о них умолчать, говорит он. Итак, осторожно следуя по стопам нашего восточного собрата, мы приступаем к изложению серии повестей, которые он начинает «РАССКАЗОМ О ШЛЯПНОЙ КАРТОНКЕ».
Алмаз раджи
Рассказ о шляпной картонке
К своим шестнадцати годам, обучаясь сначала в частной школе, а затем – в одном из тех учебных заведений, которыми вполне заслуженно славится Англия, мистер Гарри Хартли получил обычное для джентльмена образование. После этого он проявил необычайное отвращение к учебе, и, поскольку его невежественная овдовевшая родительница обладала слабым характером, ему было позволено проводить время в оттачивании мелочных, исключительно светских навыков. Два года спустя он сделался круглым сиротой и ступил на порог нищенского существования, поскольку ни от природы, ни воспитанием не был приспособлен для достижения целей и активной жизни. Он исполнял романсы, аккомпанируя себе на фортепиано, был неплохим, хоть и робким кавалером в танцах, обожал шахматы, и природа наградила его одним из самых миловидных лиц, какие можно себе представить. Блондин с розовой кожей, кротким взором и милой улыбкой, вид он имел нежный и слегка печальный, а манеры – самые мягкие и нежные. В общем, он был не из тех, кто бросает в бой армии или вершит судьбы держав.
Благодаря счастливому случаю и кое-какой протекции после постигшей его тяжкой утраты Гарри получил место личного секретаря генерал-майора и кавалера ордена Бани сэра Томаса Ванделера. Сэр Томас был мужчиной шестидесяти лет, несдержанным и властным. В свое время раджа Кашгарский в благодарность за какие-то услуги (об их природе постоянно возникали самые разнообразные слухи, но сэр Томас не уставал их опровергать) подарил этому офицеру алмаз, по размеру – шестой из известных в мире алмазов. Этот подарок превратил генерала Ванделера из бедняка в богача, из безвестного и мало кем почитаемого военного в одного из светских львов Лондона. Обладателя Алмаза раджи стали приглашать в самые высокие круги, и он нашел юную и красивую леди из знатной семьи, которая ради того, чтобы называть алмаз своим, была готова даже на замужество с сэром Томасом Ванделером. Когда это произошло, в обществе стали поговаривать, что как масть к масти подбирается, так и один алмаз притянул к себе другой. Конечно же, леди Ванделер и сама по себе была драгоценным камнем чистейшей воды, но вдобавок к этому она имела привычку преподносить себя обществу в очень дорогой оправе, и некоторые особо осведомленные и уважаемые ценители признавали ее одной из трех-четырех наиболее красиво одевающихся женщин Англии.
Служба Гарри не была особенно обременительной, но он не любил всякой продолжительной работы. Пачкать свои персты чернилами ему было противно, и очарование леди Ванделер и ее туалетов часто привлекали юношу из библиотеки в ее будуар. С дамами он всегда находил общий язык, мог с восторгом обсуждать платья, и счастью его не было предела, когда он высказывал свое мнение об оттенке какой-нибудь ленты или бежал с поручением к модистке. Короче говоря, корреспонденция сэра Томаса пришла в полный упадок, а миледи обрела еще одну горничную.
Закончилось это тем, что однажды генерал, будучи одним из самых несдержанных военачальников английской армии, в порыве гнева вскочил с места и одним из тех весьма доходчивых жестов, которые крайне редко используются джентльменами, дал понять своему секретарю, что более не нуждается в его услугах. К несчастью, дверь в тот миг оказалась открытой, и несчастный мистер Хартли кувырком скатился по лестнице.
Гарри поднялся. Ушибся он лишь слегка, гораздо значительнее было его огорчение. Ведь жизнь в доме генерала устраивала его во всех отношениях. Он был на достаточно короткой ноге с очень воспитанными людьми, работал мало, питался отменно да и в присутствии леди Ванделер испытывал теплое и приятное чувство, которое про себя именовал куда более возвышенным названием.
Незамедлительно после того, как генерал в столь оскорбительной форме, при помощи ноги, указал Гарри на его место, тот поспешил в будуар, чтобы там излить свои печали.
– Вы же сами прекрасно знаете, дорогой Гарри, – ответила леди Ванделер, а звала она его именно так, по имени, как ребенка или домашнего слугу, – что вы никогда не выполняли его указаний. То же самое вы можете сказать и обо мне. Но это другое. Женщина может заслужить прощение за целый год непослушания, в нужный момент подчинившись в чем-то одном. И кроме того, никто ведь не женится на своих личных секретарях. Мне очень грустно расставаться с вами, но, раз уж вы не можете оставаться в доме, в котором вам нанесли оскорбление, я могу только пожелать вам всего самого лучшего и пообещать очень строго поговорить с генералом о его поведении.
Гарри так и сник. На глаза его набежали слезы, и он посмотрел на леди Ванделер с нежным упреком.
– Миледи, – промолвил он, – что для меня оскорбление? Я вообще невысокого мнения о тех, кто не в состоянии прощать обид. Но оставлять друзей! Разрывать узы любви…
Он не смог продолжить, потому что чувства захлестнули его, и он заплакал.
Леди Ванделер посмотрела на него с интересом.
«Этот дурачок, – подумала она, – вообразил, будто влюблен в меня. Почему бы ему не стать моим слугой, раз уж генерал его выгнал? У него доброе сердце, он послушен и в платьях понимает. По крайней мере, так он не попадет в беду. Такому хорошенькому определенно нельзя оставаться одному». Тем же вечером она поговорила с генералом, который и сам уже начал раскаиваться в своей вольности, и Гарри перевели на службу в женскую часть дома, где жизнь его мало чем отличалась от райской. Одевался Гарри всегда изысканно, в петлице его неизменно красовался прекрасный цветок, и любую гостью он мог занять приятной светской беседой. Услужение прекрасной женщине было предметом его гордости. Приказания леди Ванделер он воспринимал как знаки расположения и находил особое удовольствие в том, чтобы покрасоваться перед другими мужчинами, которые высмеивали его и презирали за то, что он превратился в эдакую горничную и модистку мужского пола. Не мог нарадоваться он своей жизнью и с моральной точки зрения. Любую грубость и испорченность он считал исключительно мужской чертой характера и полагал, что проводить дни в обществе утонченной женщины, занимаясь в основном украшением платьев, было все равно что жить на волшебном острове посреди штормов жизни.
Одним прекрасным утром он вошел в гостиную и стал складывать ноты, оставленные кем-то на пианино. В эту минуту в другом конце комнаты леди Ванделер несколько взволнованно разговаривала со своим братом Чарли Пендрегоном, еще довольно молодым человеком, который, однако, выглядел старше своих лет, был сильно потрепан разгульной жизнью, к тому же заметно хромал на одну ногу.
– Сегодня или никогда, – произнесла леди. – Это должно быть сделано сегодня. Одним махом!
– Сегодня так сегодня, – вздохнув, ответил брат. – Но это будет ошибкой. Роковой ошибкой, Клара. Мы еще чертовски пожалеем об этом.
Она посмотрела на брата внимательным, но каким-то отстраненным взглядом.
– Ты забываешь, – сказала леди Ванделер, – когда-нибудь он должен умереть.
– Тысяча чертей, Клара, – воскликнул Пендрегон, – да ты, оказывается, самый бессердечный мошенник во всей Англии.
– Вы, мужчины, – возразила она, – до того грубые существа, что воспринимаете все дословно. Вы сами несдержанны, самонадеянны и легкомысленны, но, когда женщина начинает задумываться о будущем, это становится для вас настоящим потрясением. Терпеть этого не могу. Вы всех нас считаете глупыми, хотя, если бы вы увидели какого-нибудь глупого банкира, вы бы его презирали.
– Пожалуй, ты права, – ответил ее брат. – Ты всегда была умнее меня, но ты же знаешь мой девиз: «Семья важнее всего!»
– Да, Чарли, – сказала она и взяла его ладонь в свои руки. – Я твой девиз знаю лучше, чем ты сам. «И Клара важнее семьи» – разве не так он заканчивается? Ты самый лучший из братьев, и я очень тебя люблю.
Мистер Пендрегон встал, несколько смущенный этим проявлением родственной нежности.
– Я, пожалуй, пойду. Лучше, чтобы меня не видели, – сказал он. – Что мне делать, я знаю. С твоего котеночка я глаз не спущу.
– Не спускай, – ответила она. – Это жалкое создание может все погубить.
Она послала брату воздушный поцелуй, и он вышел из гостиной через черный ход.
– Гарри, – сказала леди Ванделер, повернувшись к секретарю, как только они остались одни. – Сегодня утром у меня есть для вас задание. Только вам придется взять кэб. Я не хочу, чтобы у моего секретаря появились веснушки.
Последние слова она произнесла с особым выражением, почти с материнской гордостью, что необычайно обрадовало Гарри, и он поспешил заверить ее, что возможность служить ей для него счастье.
– Пусть это будет еще одной нашей тайной, – игриво продолжила она. – Об этом никто не должен знать, только я и мой личный секретарь. Если об этом узнает сэр Томас, он устроит жуткую сцену, а если б вы только знали, до чего мне надоели эти скандалы! Ох, Гарри, Гарри, вы можете объяснить мне, почему вы, мужчины, такие грубые и несправедливые? Хотя я знаю, что не можете. Вы – единственный мужчина в этом мире, который лишен этих постыдных качеств. Вы такой хороший, Гарри, и такой добрый. По крайней мере, вы можете оставаться с женщиной друзьями, ведь правда? Если бы только все мужчины были такими, как вы!
– Вы так добры ко мне! – галантно произнес Гарри. – Вы ко мне относитесь как…
– Как мать, – не дала ему договорить леди Ванделер. – Я хочу быть вам матерью. Ну или почти матерью, – поправила она себя с улыбкой. – Ведь я еще слишком молода для этого. Лучше сказать, другом. Добрым другом.
Она выдержала паузу, достаточную для того, чтобы слова ее дошли до одухотворенного сознания Гарри, но недостаточную, чтобы он успел что-либо ответить.
– Но не об этом я сейчас хочу с вами поговорить. В моем дубовом гардеробе, слева, лежит шляпная картонка. Она под розовым чехлом, который я надевала в среду под кружевное платье. Отнесите ее немедленно по этому адресу. – Она протянула ему конверт. – Но ни при каких условиях не выпускайте ее из рук, пока не получите расписку, написанную моей рукой. Вам понятно? Прошу вас, ответьте, вам это понятно? Это очень важно, и поэтому я прошу вас отнестись к моей просьбе особенно серьезно.
Гарри успокоил ее, в точности повторив указания. И она собиралась сказать ему что-то еще, но в это мгновение в комнату ворвался генерал Ванделер, красный от бешенства как рак. В руке он сжимал длинный и подробный счет от модистки.
– Что это такое, сударыня? – завопил он. – Не соблаговолите ли взглянуть на сей документ? Я прекрасно знаю, что вы вышли за меня из-за денег. Но я также хорошо понимаю, что даю вам на расходы не меньше любого в нашей армии. Провалиться мне на этом месте, если я позволю и дальше швырять деньги на ветер подобным образом!
– Мистер Хартли, – сказала леди Ванделер. – Вы поняли, что нужно делать. Сделайте это, пожалуйста, прямо сейчас.
– Стойте! – гаркнул генерал, обращаясь к Гарри. – Еще пару слов, пока вы не ушли. – А потом, снова повернувшись к леди Ванделер: – Что это за срочное задание? – требовательным тоном произнес он. – Чтобы вы знали, этому парню я доверяю не больше, чем вам. Будь у него хоть капля чести, он бы не остался в этом доме. Чем он вообще занимается, получая такой оклад, – величайшая загадка в мире. Так какое же задание вы ему поручили, позвольте узнать, сударыня? И почему вы его так торопите?
– Я подумала, вы хотите поговорить со мной наедине, – пояснила леди.
– Нет, вы говорили о каком-то задании, – гнул свое генерал. – И не пытайтесь меня обманывать, когда я в таком настроении. Я совершенно отчетливо слышал, что вы отправляли его с каким-то поручением.
– Если вам так хочется посвящать слуг в наши унизительные споры, – ответила леди Ванделер, – наверное, стоит предложить мистеру Хартли сесть. Нет? – продолжила она. – В таком случае, вы можете идти, мистер Хартли. Надеюсь, вы запомните все, что услышали здесь. Это может вам пригодиться.
Гарри пулей выбежал из гостиной и, пока быстро поднимался по лестнице, все еще слышал громогласные нравоучения генерала, прерываемые тонкими интонациями холодных и насмешливых ответов леди Ванделер. Как же он восхищался ею! С каким мастерством ей удавалось уходить от неприятных вопросов! Как ловко и в то же время незаметно она напомнила ему инструкции под самым носом у ненавистного мужа!
Вообще-то, для Гарри этим утром не произошло ничего необычного, поскольку он довольно часто выполнял тайные поручения леди Ванделер, в основном связанные с приобретением шляпок. У этой семьи была тайна, и ему она была известна. Безграничное расточительство и какие-то неведомые долги леди Ванделер давно исчерпали ее собственное состояние и грозили со дня на день поглотить состояние ее мужа. Раз или два в году разоблачение и крах казались неминуемы, и тогда Гарри начинал обход всевозможных магазинов и лавок, плел там всяческие небылицы и выплачивал в счет долгов незначительные суммы. Когда очередная отсрочка была получена, леди, а вместе с ней и он могли вздохнуть спокойно. За свою хозяйку преданный секретарь был готов идти в огонь и воду. Гарри не только обожал леди Ванделер и боялся и не любил ее супруга, но и всем сердцем сочувствовал ее любви к нарядам и всяческим украшениям. Да он и сам ни в чем себе не отказывал, когда заходил к портному.
Поделиться книгой: