Помоги проекту - поделись книгой:
Из Бутырской тюрьмы Миронов написал главе ВЦИК М.И. Калинину длинное письмо, надеясь на снисхождение. Вот его избранные места:
«Уважаемые товарищи и граждане!
В письме (№ 61, «Правда») Центрально-контрольной комиссии говорится:
«Партия сознает себя единой сплоченной армией, передовым отрядом трудящихся, направляющей борьбу и руководящей ею так, чтобы отстающие умели подойти, а забежавшие вперед не оторвались от тех широких масс, которые должны претворить в жизнь задачи нового строительства»…
За 4 года революционной борьбы я от широких масс не оторвался, но отстал ли или забежал вперед, и сам не знаю, а сидя в Бутырской тюрьме с больным сердцем, чувствую, что сижу и страдаю за этот лозунг…
К Вам обращается тот, кто ценой жизни и остатков нервов вырвал 13–14 октября 1920 года у села Шолохова победу из рук барона Врангеля, но кого «долюшка» сохранила, чтобы дотерзать в Бутырской тюрьме, тот, кто в смертельной схватке свалил опору Врангеля – генерала Бабиева, и от искусных действий которого застрелился начдив Марковской, генерал граф Третьяков.
К Вам обращается тот, кто в Вашем присутствии 25 октября 1920 года на правом берегу Днепра у села Верхне-Тарновское звал красных бойцов 16-й кавдивизии взять в ту же ночь белевший за широкой рекою монастырь, а к Рождеству водрузить Красное знамя труда над Севастополем. Вы пережили эти минуты высокого подъема со 2-й Конной армией, а как она и ее командарм исполнили свой революционный долг, красноречиво свидетельствует приказ по Реввоенсовету республики от 4 декабря 1920 года за № 7078.
К Вам обращается тот, кто вырвал инициативу победы из рук Врангеля 13–14 октября, кто вырвал в эти дни черное знамя генерала Шкуро с изображением головы волка (эмблема хищника-капиталиста) с надписью «За единую и неделимую Россию» и передал Вам в руки как залог верности социальной революции между политическими вождями и с ее вождями Красной Армии.
К Вам обращается за социальной справедливостью именно усталый и истерзанный, и если Вы, Михаил Иванович, останетесь глухи до 15 апреля 1921 года, я покончу жизнь в тюрьме голодной смертью.
Если бы я хоть немного чувствовал себя виноватым, я позором счел бы жить и обращаться с этим письмом. Я слишком горд, чтобы входить в сделку с моей совестью. Вся моя многострадальная жизнь и 18-летняя революционная борьба говорит о неутомимой жажде справедливости, глубокой любви к трудящимся, о моем бескорыстии и честности тех средств борьбы, к которым я прибегал, чтобы увидеть равенство и братство между людьми.
Мне предъявлено чудовищное обвинение «в организации восстания на Дону против Советской власти». Основанием к такой нелепости послужило то, что поднявший восстание в Усть-Медведицком округе бандит Вакулин в своих воззваниях сослался на меня как на пользующегося популярностью на Дону, что я его поддержу со 2-й Конной армией. Он одинаково сослался и на поддержку т. Буденного. Вакулин поднял восстание 18 декабря 1920 года, а я в это время громил на Украине банды Махно, и о его восстании мне стало известно из оперативных сводок. Помимо восстания в означенном округе, таковые почти одновременно вспыхнули в других округах, под влиянием, как можно судить, антоновского восстания в Воронежской губернии. Ссылка Вакулина на поддержку Антонова была естественна, но ссылка на меня и т. Буденного – провокационная ложь…
…Не хочу допускать мысли, чтобы Советская власть по подлому необоснованному доносу гильотинировала одного из лучших своих борцов – «доблестного командира 2-й Конной армии», как сказано в приказе РВС Республики от 4 декабря 1920 года за № 7078. Не хочу верить, чтобы подлая клевета была сильнее очевидности моих политических и боевых заслуг перед социальной революцией и Советской властью, моей честности и искренности перед ней. Не хочу верить, чтобы подлая клевета затмила яркий образ ордена Красного Знамени, этого символа мировой пролетарской революции, который я ношу с нескрываемой гордостью. Не хочу верить, чтобы под ядовитым дыханием клеветы потускнел клинок золотого почетного оружия и чтобы минутная стрелка золотых часов остановила свой ход, когда рука предателя сдавит мое горло под его сатанинский хохот.
Не хочу верить, чтобы старый революционер, ставший на платформу Советской власти с первой минуты ее зарождения – 25 октября 1917 года, – чтобы старый революционер из царских офицеров, гонимых за «красноту», помогший генералу Каледину оставить рабочих в покое, бивший Краснова, Деникина и Врангеля, был томим в тюрьме на радость врагам.
Я хочу верить, что вновь поведу красные полки к победе к Бухаресту, Будапешту и т. д., как я говорил в злополучное 8 февраля злополучной для меня «пятерке», в коей нашлись провокаторы.
Откуда же я черпал такую надежду?
Прежде всего в своей невиновности перед Советской властью. Затем то, что заставляло страдать и неотвязчиво стучало в голову, признано Вами и X съездом партии; «Без сплоченного союза рабочих и крестьян победа невозможна. Что эти основные силы, на которых держится революция, – разлагаются, и наша задача снова сплотить и объединить их, чтобы каждый понял, что усталость грозит не только партии коммунистов, но всему трудовому населению республики» (Газ. «Правда» № 63).
Я ратовал за самостоятельность трудящихся масс – смотрите показание следователю от 26 февраля, а 22 марта появляется статья в газете «Правда» № 61, где говорится, «что нужна самодеятельность земледельца». Отстал ли я или забежал и тут – не знаю.
Все вышеизложенное, в связи «с новым поворотом в хозяйственной политике Советской власти» (газ. «Правда» № 62), в связи со «взятым курсом на решительное сближение с массами» (газ. «Правда» № 58), дает мне веру, что ВЦИК по Вашему докладу ускорит мое освобождение, ибо я не признаю за собою никакой вины.
Режим тюрьмы пагубно действует на мое слабое, расшатанное тяжелою многолетнею борьбою здоровье. Я медленно чахну.
Что помогло мне сделать на протяжении месяца, с 5 сентября по 5 октября 1920 года, 2-ю Конную армию не только боеспособной, но и непобедимою, несмотря на двукратный ее перед этим разгром, несмотря на пестрое пополнение, бросавшееся наспех республикой со всех концов? Только искренний голос души, которым я звал разбить Врангеля. Только таким голосом можно увлечь массу. Эхо его Вы найдете в моих мемуарах «Как начался разгром Врангеля», отобранных у меня при аресте.
«К массам» – главный лозунг X съезда. И если этот лозунг иллюстрировать декретом (газ. «Известия» № 67) о разрешении свободного обмена, продажи и покупки хлебных и зернофуражных продуктов, то, казалось бы, что для Советской власти как раз наступило время через меня как партийного и для партии претворить в жизнь во всей силе брошенный лозунг и решительно сблизиться с массами, – а меня вместо этого бросили в тюрьму. Этот новый декрет перенес мои воспоминания назад и заставляет поделиться с Вами весьма характерным явлением нашего бурного времени.
В числе отобранных у меня при аресте бумаг и документов имеется ряд заявлений на то, как население Усть-Медведицкого округа, гонимое голодом, вынуждалось ехать в соседний Верхне-Донской округ, где еще в отдаленных станицах и хуторах имелись запасы хлеба, чтобы на последнюю рубашку выменять кусок хлеба для пухнущих детей, и как оно там безбожно обиралось.
Приемы агентов власти на местах были просты. Если им нужны были вещи, то, не допуская обмена, они отбирали их; если нужен был хлеб, то они, дав возможность совершиться обмену, выпускали назначенную жертву в путь, а потом, нагнав, отбирали хлеб.
Страдания и слезы голодных, обираемых людей заставили меня поднять этот вопрос на окружной партийной конференции в Михайловке 12 февраля 1921 года и всесторонне его осветить, дабы принять какие-нибудь меры и против надвигающегося голода, и против чинимого над голодными людьми произвола, а также и в целях приобретения на весну посевного материала, чтобы не повторить осеннего опыта, когда из-за отсутствия семян поля остались необсемененными.
Предложение мое вызвало горячие споры близоруких политиканов, не замедливших бросить мне обвинение в тенденции к свободной торговле, то есть чуть ли не контрреволюции, что заставило меня сделать протест против пристрастного освещения моей мысли. Я думаю, что это было зафиксировано протоколом для очередного доноса на крамольные мои мысли.
Отстал ли я тут или забежал вперед, но жизнь нам показала, что и центральная власть 23 марта 1921 года своим декретом о свободном обмене, продаже и покупке стала на ту же точку зрения, что и я.
И вот за эту прозорливость меня собираются судить. Советская власть фронт принуждения заменила фронтом убеждения, на котором я был так силен (разгром Каледина, Краснова, Врангеля), но стоять в ряду бойцов этого жизненного фронта мне пока не суждено…
…Еще раз хочу верить, что, освободив меня от клеветы и тяжкого незаслуженного подозрения, вернув мне вновь доверие, как перед разгромом Врангеля, ВЦИК найдет во мне по-прежнему одного из стойких борцов за Советскую власть. Ведь это испытание для коммунистов не за горами. В своей речи товарищ Ленин говорил: «Оказалось, как оказывается постоянно во всей истории революции, что движение пошло зигзагами…» (газ. «Правда» № 57).
Острые углы этих зигзагов в 1918–1919 годах больно резали мою душу за темное, невежественное, но родное мне донское казачество, жестоко обманутое генералами и помещиками, покинутое революционными силами, заплатившее десятками тысяч жизней и полным разорением за свою политическую отсталость, а в 1920–1921 годах эти углы стали еще больнее резать за судьбы социальной революции при страшной экономической разрухе.
И теперь, когда всеми осознаны эти острые углы, когда сами вожди открыто признались в том, если бы я действительно был виноват, мое оправдание, что мы зашли дальше, «чем теоретически и политически было необходимо», когда произнесено, чтобы отстающие успели подойти, а забежавшие вперед не оторвались от широких масс; когда сказано, что «мы должны помогать везде и всюду усталым и истерзанным людям», неужели клевета восторжествует над тем, кто искренне и честно, может быть, спотыкался и ошибался, отставая и забегая, но шел все к той же, одной для коммунистов цели – для укрепления социальной революции.
Неужели светлая страница крымской борьбы, какую вписала 2-я Конная армия в историю революции, должна омрачиться несколькими словами: «Командарм 2-й Конной Миронов погиб голодной смертью в Бутырской тюрьме, оклеветанный провокацией».
Да не будет сей позорной страницы на радость битым мною генералам Краснову и Врангелю и председателю Войскового круга Харламову.
1921 год. 30 марта. Бутырская тюрьма.
Остаюсь с глубокой верой в правду – бывший командарм 2-й Конной армии, коммунист Ф.К. Миронов».
Советская власть только в одном пошла навстречу просьбам Миронова: не дала ему умереть в тюрьме вследствие голодовки, а, не дожидаясь 15 апреля, расстреляла его уже 2-го числа. Скорее всего, в Политбюро решили, что второй раз судить ранее судимого, но помилованного Миронова нецелесообразно: народ подумает, что власть слова не держит и казнит уже помилованного. Наоборот, открытый процесс вызовет недовольство среди тех казаков, которые сражались вместе с Мироновым. Так же нехорошо будет, если он умрет в тюрьме в результате голодовки – революционерам полагалось умирать от голодовок в царских, а не в советских тюрьмах. Поэтому предпочли Миронова тихо расстрелять, никак об этом не оповещая общественность.
Скорее всего, на трагической судьбе Миронова сказалось соперничество Троцкого и Дзержинского. Председатель Реввоенсовета как будто готов был использовать бывшего командарма 2-й Конной и дальше, только назначив его на достаточно декоративный пост начальника кавалерии, где Миронов не смог бы непосредственно командовать войсками. Характерно, что впоследствии на этот пост, переименованный в инспектора кавалерии, назначили Буденного, также подозревавшегося в бонапартизме. Но Дзержинский решил на всякий случай ликвидировать Миронова, заодно сделав неприятность Троцкому.
Обвинение было сформулировано задним числом, уже после того, как Миронов был расстрелян в тюрьме часовым по постановлению Президиума ВЧК от 2 апреля 1921 года. Текст этого постановления столь секретен, что не найден до сих пор. Можно предположить, что он хранится в Президентском архиве (бывшем архиве Политбюро ЦК), так как все многолетние поиски в архивах ФСБ так и не увенчались успехом. Этому постановлению Президиума ВЧК наверняка предшествовало решение Политбюро, которое, скорее всего, хранится в том же недоступном для простых смертных Президентском архиве.
В годы Гражданской войны часто сперва расстреливали, а потом задним числом оформляли обвинительное заключение. Вот этот поразительный документ – посмертное обвинительное заключение на Ф.К. Миронова, причем следователь, его составивший, искренне верил, что подследственный все еще жив:
«Заключение. 1921 года, августа 13 дня, я, сотрудник по поручению 16 спец. отдела ООВЧК Копылов, рассмотрел настоящее дело по обвинению в организации контрреволюционных ячеек с целью свержения коммунистической партии бывш. командиром 2-го конкорпуса (к тому времени Вторую Конную спешно переформировали во Второй конкорпус. –
На произведенном по сему поводу следствии выяснилось, что направлявшийся в распоряжение Главнокомандующего Всеми Вооруженными Силами Республики на основании приказа по войскам Кавфронта от 20.1. с. г. за № 160 § 1 и телеграммы заместителя Председателя Рев. Совета Республики от 4.ХII – п. г. за № 7078 и имевший 10-дневный отпуск от Рев. Воен. Совета Кавфронта бывш. командующий 2-м конкорпусом Миронов 6 февраля проезжал в станицу У.-Медведицкую через слободу Михайловку, не явился ни в Нарком, ни в Ревком, ни в штаб командующего У.-Медведицкого Военного округа, а остановился ночевать у кулака станицы Арчадинской, наказав в Исполкоме лошадей на утро следующего дня для дальнейшего передвижения. Утром 7.II, явившись в Арчадинский Исполком, Миронов в присутствии граждан избил предисполкома тов. Барышникова за неприготовление лошадей к просимому времени, избиение тов. Барышникова Мироновым сопровождалось словами: «Неудивительно, что такие старые революционеры, как Вакулин, восстают против такой сволочи из коммунистической партии, где сапожники не делают дела, а управляют государством».
2. 8.II вечером на квартире Миронова после состоявшегося митинга в станице У.-Медведицкой, на котором выступал Миронов, восхваляя бандита Вакулина, состоялось собрание, на котором Миронов коснулся формы правления РСФСР и подчеркнул, что в данное время правит государством не народ, а маленькая кучка людей: Ленин, Троцкий и др., которые бесконтрольно распоряжаются достоянием и честью народа. Попутно Миронов останавливал внимание участников собрания на инородническом происхождении лидеров партии и наталкивал их мысль на то, что такое положение неустойчиво и ненормально. Для большей вескости и авторитетности своего мнения Миронов сослался на беседу с председателем ВЦИК Калининым, который якобы также не уверен в прочности существующего строя. Коснувшись международного положения Советской Республики, Миронов подчеркнул то обстоятельство, что блокада Республики не прорвана, рабочие Запада отвернулись от Российского пролетариата, и Антанта не отказалась от интервенции, и весною Врангель по главе 60 тысяч армии при поддержке иностранцев предпримет поход против Советской власти. Развивая дальше мысль свою, Миронов указал, что Ленин и Троцкий, разочаровавшись в революционности западно-европейского пролетариата, направляют свою агитацию на Восток, с целью зажечь его огнем революции. Миронов остановился на политике Советской власти в казачьих областях, стремящихся к тому, чтобы казаков из положения хозяев и господ обитаемых ими земель поставить в положение подневольное. Такая политика Советской власти в целом, по мнению Миронова, приведет Республику к краху, который произойдет весной или осенью этого года. Подготовив в умах участников собрания антисоветское настроение, Миронов предложил организовать ячейки и рекомендовал на первых порах не отходить от Советов, а работать в них. Задача этих ячеек – бороться с коммунистами и развивать в массах идею необходимости учредительного собрания. Для технической связи и конспирации Миронов ознакомил участников собрания с шифром, причем раздал каждому слепок сургучной печати и схему организаций контрреволюционных ячеек. На заседании Миронов доложил об антисоветских настроениях кубанских казаков, делегация которых жаловалась ему на свою судьбу, на что Миронов ответил, что если они будут восставать, то он их будет усмирять. Миронов тут же разъяснил, что кубанцы поняли его не в буквальном смысле слова, а иносказательно, т. к. он их никогда не будет подавлять. По окончании заседания Миронов рекомендовал всем держаться конспиративно и не болтать о данном соседям.
3. На телефонограмму члена Донисполкома, председателя Тройки по восстановлению Советской власти в У.-Медведицком округе с сообщением, что именем Миронова злоупотребляют банды Вакулина, определенно утверждает, что в своих действиях против Советской власти встретят поддержку его, Миронова, и что демобилизованные из 2-й Конной упорно твердят о том, что с приездом Миронова начнется чистка, а посему просил написать воззвание к населению с опровержением этой клеветы, связанной с его именем, и указать преступность, провокационность подобных слухов и на митингах проводить эту линию. Миронов ответил, что к подобному роду слухов он относится безразлично, ибо его имя треплется повсюду.
4. 10 февраля Миронов явился на партийную конференцию в сел. Михайловка, на вопрос присутствующего на конференции члена Донисполкома, поручившего Миронову от имени Окрпарткома выпустить воззвание к населению с опровержением гнусных наветов в связи с его именем, выполнил ли он это поручение, Миронов ответил уклончиво: «Голова болит». В приветствии 2-й Конной Миронов на конференции подчеркнул свои персональные заслуги и высказал так: «Мы выполнили свой долг, а коммунисты на местах окопались и ничего не делают, и необходимо произвести чистку партии». Два раза Миронов пытался сорвать конференцию, но безуспешно. В посевной кампании Миронов выступил с предложением разрешения покупки семян на вольном рынке в соседних губерниях. Касаясь госразверстки, Миронов возмущался тем, что у крестьян силою оружия отнимают хлеб. По мнению Миронова, коммунисты должны честно признать, что из создавшегося положения они страну не выведут, и потому должны отойти от власти. По докладу хозяйственного строительства Миронов в своей речи заявил, что необходимо объявить свободную торговлю хлебом. Коснувшись на конференции Вакулина, Миронов не счел нужным заклеймить его, как изменника, а, наоборот, обозвал его честным революционером и коммунистом, вынужденным восстать благодаря безыдейным коммунистам и ненадежности Советского аппарата. Характерно, что на конференции всех возражающих ему и инакомыслящих Миронов называл господами, Миронов противопоставил себя, пользующегося доверием населения, – коммунистической партии и органам Советской власти, к каковым население относится враждебно.
11 февраля начали прибывать на станцию Арчада части конкорпуса. Высланною разведкою установлено, что красноармейцы определенно ждали Миронова, который должен сделать чистку их тыла и примазавшихся коммунистов и вообще установить новый порядок. Положение создавалось серьезное – запахло антисоветским душком среди местного населения. Достоверно подтверждается, что Миронов имел тайную связь с темными и подозрительными элементами.
На основании вышеизложенного и принимая во внимание, что организация авантюристов с целью свержения коммунистической партии является не первой авантюрой Миронова, полагал бы о применении высшей меры наказания обвиняемому Миронову… Что же касается арестованной Мироновой Н. В., жены обвиняемого Миронова, за отсутствием улик обвинения полагал бы о необходимости изолирования в пределы Архангельской губернии, ввиду возможности со стороны ея зловредной агитации, могущей пагубно отразиться на казачестве Донской области, среди коего имя Миронова популярно.
Справка: Миронов Ф.К. содержится во внутренней тюрьме ВЧК.
Сотрудник поручений 16 Спец. отд. В. Копылов. 13.8.21 г.»
И тут же резолюция: «Тов. Копылов. 1) Миронов расстрелян. 23.8.21 г.»
То, что даже следователь не знал, что Миронова казнили еще несколько месяцев назад, говорит о сугубой секретности его казни.
Ни в последнем письме Миронова, ни даже в весьма пристрастной чекистской сводке нет никаких доказательств, что, прибыв в Михайловку по пути в Москву, Миронов действительно замышлял мятеж. Фактически поводом для его расстрела послужили разговоры – критика продразверстки, которую все равно вот-вот должны были отменить.
Надо признать, что при большевиках Миронов был обречен. Он, как и Думенко, мечтал о воплощении в жизнь крестьянской утопии: чтобы ни кадетов, ни большевиков, а власть народная, то есть крестьянская. А себя и Думенко, и Миронов видели в качестве вождей.
Главная крестьянская партия, эсеры, к взглядам которых были близки и Думенко, и Миронов, за месяцы, прошедшие с момента Февральской до Октябрьской революции, показала свою полную неспособность к управлению. То же самое произошло и с левым крылом эсеров, оформившимся в отдельную партию и еще восемь месяцев остававшимся у власти в блоке с большевиками – утопия всегда остается утопией. Шансов победить большевиков у Миронова не было, а то, что он любил их ничуть не больше, чем белых, несмотря на свое членство в РКП(б), в Кремле хорошо знали от многочисленных осведомителей в мироновском окружении.
Вероятно, прав был белый генерал А.Л. Носович, осенью 1918 г. служивший в штабе красных в Царицыне, когда следующим образом характеризовал роль Миронова:
«Миронов со своим военным талантом и политическим значением совершенно не может играть большой роли, иметь какого-либо значения либо влияния.
Из всего вышесказанного можно заключить, что Миронов – дутая величина, и потому невольно являются следующие вопросы:
– Велика ли территория, на которой Миронов пользовался влиянием?
Нет, всего лишь неполный Усть-Медведицкий округ.
– Велики ли силы примкнувшего к нему красного казачества?
Силы эти исчислялись в самые лучшие моменты удач Миронова едва лишь 5-ю тыс. человек.
– Мог ли Миронов, обладая такими ничтожными силами, поднять казачество?
Нет, тем более что разложение и перемены в настроении казачьих масс были вне района влияния Миронова.
– Мог ли Миронов иметь какое-либо влияние на ход наступления красных сил на Дон вообще?
Нет и нет, потому что сам Миронов никогда никаким значением и влиянием среди всемогущих комиссаров не пользовался и по своему властному и крайне неровному и вспыльчивому характеру пользоваться таковым никогда не будет».
Что ж, предсказания Носовича, сделанные в 1919 году, оказались весьма точны.
Тем не менее, несмотря на свою ограниченную популярность лишь среди казаков Верхнего Дона, Миронов рассматривался большевиками как очень опасный потенциальный враг, в том числе и потому, что он ориентировался на все российское крестьянство.
Пока победа в Гражданской войне оставалась под вопросом, Думенко и Миронов были нужны и даже необходимы Ленину и его соратникам. А вот когда основные силы белых были разгромлены, большевики тотчас казнили Думенко. К тому времени в Красную Армию уже вовсю вступали казаки, и конкурент Буденного из иногородних больше не был нужен. Миронова продержали на воле чуть дольше – он был еще нужен, чтобы агитировать тех донских казаков, которые остались у Врангеля (иногородний Думенко для такой агитации подходил гораздо хуже). А вот после разгрома Врангеля Миронов стал для Советской власти опасен. Полыхало антоновское восстание на Тамбовщине, восстал Кронштадт. Ленин, Троцкий, Сталин, другие вожди боялись, что Миронов станет новым Антоновым и поднимет казачество против Советов. Поэтому спокойнее было его расстрелять – пусть даже безо всякой вины, при явно сфабрикованных обвинениях.
Думенко и Миронова сгубило то, что они порой достаточно откровенно высказывались и по поводу новой власти, и по поводу комиссаров, а также подчеркивали, что главное для них – интересы крестьянства. Тем самым они навлекли на себя подозрение в намерении оттеснить большевиков от власти и по сути обрекли себя на гибель. Кроме того, оба значительно переоценивали собственную популярность в Красной Армии за пределами ими же сформированных соединений. В то же время, как и все красные атаманы, и Думенко, и Миронов в ходе Гражданской войны воевали только в составе Красной Армии, никогда не переходя, даже на короткое время, на сторону белых, зеленых или каких-либо антибольшевистских национальных формирований. Ни Думенко, ни Миронов против большевиков по-настоящему не восставали, хотя их постоянно подозревали в намерении восстать. И тот и другой имели территориальную базу своих бойцов на Верхнем Дону, но претендовали, особенно Миронов, на то, чтобы быть выразителями чаяний всего российского крестьянства, хотя их известность за пределами Донской области была ничтожной. И Думенко, и Миронов в своих частях поддерживали своего рода «атаманскую дисциплину», основанную на личной преданности вождю, но приказы вышестоящих советских штабов выполняли достаточно избирательно, только тогда, когда они совпадали с их собственными целями и намерениями. Для Думенко также был свойственен антисемитизм. И Думенко, и Миронов крайне негативно относились и к политике расказачивания, к продразверстке, и к комиссарам, что в конечном счете погубило обоих.
Белые атаманы
Григорий Михайлович Семенов
Вот что писал в мемуарах о Семенове и Унгерне, чьи имена навеки связала вместе Гражданская война в Забайкалье, их полковой командир в годы Первой мировой войны барон П.Н. Врангель, будущий главнокомандующий Русской армией. Эта характеристика представляется достаточно объективной: «Большинство офицеров Уссурийской дивизии и в частности Нерчинского полка во время гражданской войны оказались в рядах армии адмирала Колчака, собравшись вокруг атамана Семенова и генерала Унгерна. В описываемое мною время оба генерала, коим суждено было впоследствии играть видную роль в гражданской войне, были в рядах Нерчинского полка, командуя 6-ой и 5-ой сотнями; оба в чине подъесаула.
Семенов, природный забайкальский казак, плотный коренастый брюнет, с несколько бурятским типом лица, ко времени принятия мною полка состоял полковым адьютантом и в этой должности прослужил при мне месяца четыре, после чего был назначен командиром сотни. Бойкий, толковый, с характерной казацкой сметкой, отличный строевик, храбрый, особенно на глазах начальства, он умел быть весьма популярным среди казаков и офицеров.
Отрицательными свойствами его были значительная склонность к интриге и неразборчивость в средствах для достижения цели.
Неглупому и ловкому Семенову не хватало ни образования (он окончил с трудом военное училище), ни широкого кругозора, и я никогда не мог понять, каким образом мог он выдвинуться впоследствии на первый план гражданской войны.
Подъесаул барон Унгерн-Штернберг, или подъесаул «барон», как звали его казаки, был тип несравненно более интересный.
Такие типы, созданные для войны и эпохи потрясений, с трудом могли ужиться в обстановке мирной полковой жизни. Обыкновенно, потерпев крушение, они переводились в пограничную стражу или забрасывались судьбою в какие-либо полки на Дальневосточную окраину или Закавказье, где обстановка давала удовлетворение их беспокойной натуре».
Изгнанный, после очередной пьяной выходки в Каменец-Подольском, из 1-го Нерчинского полка, с которым успел за два года совместной боевой работы сродниться, Унгерн отправился на Кавказский фронт. Здесь он оказался вместе со своим другом по 1-му Нерчинскому полку Григорием Михайловичем Семеновым, будущим атаманом забайкальских казаков, переведенным в стоявший Персии в районе города Урмии 3-й Верхнеудинский полк. Семенов прибыл в Персию уже в январе 1917 года, вероятно, в одно время с Унгерном. Вот что вспоминал Семенов: «Полк был расположен в местечке Гюльпашан, почти на берегу Урмийского озера. В библейский период это озеро носило название Генисаретского, столь знакомого каждому школьнику по Священной истории.
Полком в это время командовал полковник Прокопий Петрович Оглоблин, бывший мой сослуживец по 1-му Нерчинскому полку, доблестный боевой офицер и георгиевский кавалер. Ныне П.П. Оглоблин является войсковым атаманом Иркутского казачьего войска и генерал-майором и проживает в Шанхае.
3-й Забайкальской отдельной казачьей бригадой, в состав которой входил полк, командовал мой троюродный брат, в то время генерал-майор, Дмитрий Фролович Семенов. Его штаб находился в гор. Урмия.
Предполагавшееся в то время наступление на Кавказском фронте, из-за которого я перевелся на этот фронт, не развивалось, но я не сожалел о своем приезде в Персию, ибо все же лучше было нести службу на передовых позициях, чем, имея дело с предателями родины, заниматься уловлением дезертиров в тылу армии…
Вообще, надо сказать, что Персидский фронт, как второстепенный, привлекал к себе внимание большевиков в меньшей степени, чем другие фронты, поэтому там было значительно спокойнее; не было особенно бурных выступлений, и фронт держался крепче, чем где-либо в другом месте. Дезертирство не получило столь широкого распространения, вследствие дикости природы и отсутствия удобных путей сообщения в тыл. Поэтому на Персидском фронте офицерам было сравнительно легче держать в порядке свои части и вести борьбу с разлагающим влиянием правительственных мероприятий, с одной стороны, и большевистской агитацией – с другой.
Приказ № 1 (изданный после Февральской революции приказ Петросовета по столичному гарнизону, введший в частях солдатские комитеты и фактически отменивший единоначалие, что сыграло важную роль в разложении русской армии. –
К сожалению, старшие войсковые начальники, в видах собственной карьеры и установления хороших отношений с новым начальством, весьма часто держали себя не на высоте и даже подыгрывались под новые направления в правительстве и стране. Генерал от кавалерии Брусилов является образцом такой приспособляемости и оппортунизма, которые лишили его всякого уважения со стороны порядочных людей и свели на нет все прежние заслуги перед Родиной. Я припоминаю то отвратительное впечатление, которое произвел на нас устроенный в Урмии, по распоряжению командира 2-го Кавказского корпуса, праздник революции, в котором сам корпусной командир принял непосредственное и очень деятельное участие…
Первые же дни революции показали невозможность для офицерского состава справиться с развалом в армии, который еще усугублялся выделением из полков лучших элементов для формирования так называемых ударных частей при штабах дивизий, корпусов и армий. В полках оставались солдаты, вовсе не желавшие воевать и постепенно расходившиеся по домам, и офицерский состав, который чувство долга заставляло оставаться на своем посту до конца. Видя полный развал, охвативший армию, я вместе с бароном Р.Ф. Унгерн-Штернбергом решил испробовать добровольческие формирования из инородцев с тем, чтобы оказать воздействие на русских солдат, если не моральным примером несения службы в боевой линии, то действуя на психику наличием боеспособных, не поддавшихся разложению частей, которые всегда могли быть употреблены как мера воздействия на части, отказывающиеся нести боевую службу в окопах.
Получив разрешение Штаба корпуса, мы принялись за осуществление своего проекта. Барон Унгерн взял на себя организацию добровольческой дружины из местных жителей – айсаров (айсоров, ассирийцев. –
В апреле месяце 1917 года к формированию айсарских дружин было приступлено. Дружины эти, под началом беззаветно храброго войскового старшины барона Р.Ф. Унгерн-Штернберга, показали себя блестяще; но для русского солдата, ошалевшего от революционного угара, пример инородцев, сражавшихся против общего врага, в то время как русские солдаты митинговали, оказался недостаточным, и потому особого влияния появление на фронте айсаров на практике не оказало. Фронт продолжал митинговать и разваливаться». По всей вероятности, за успешные действия айсорских дружин Унгерн был произведен Временным правительством в войсковые старшины и в чинах даже обогнал своего друга Семенова, который все еще оставался подъесаулом.
Семенов некоторое время спустя, в конце мая – начале июня 1917 года, направил военному министру А.Ф. Керенскому план, как атаман писал в мемуарах, «использования кочевников Восточной Сибири для образования из них частей «естественной» (прирожденной) иррегулярной конницы, кладя в основу формирования их принципы исторической конницы времен Чингисхана, внеся в них необходимые коррективы, в соответствии с духом усовершенствования современной техники».
План был одобрен, и уже 26 июля 1917 года Семенов выехал из Петрограда в Забайкалье. 1 августа он прибыл в Иркутск. Семенов был назначен комиссаром Временного правительства на Дальнем Востоке по формированию национальных частей. В Березовке он формировал монголо-бурятский полк. Туда охотно принимали не только инородцев, но и русских добровольцев, единственное требование к которым было – не питать никаких симпатий к революции. Фактически в Забайкалье Семенов и Унгерн готовились к будущей Гражданской войне с большевиками, неизбежность которой осознавали. Местное инородческое население, как они надеялись, будет достаточно устойчивым к большевистской пропаганде, что позволит сформировать надежные воинские части как для продолжения войны против Центральных держав, так и для подавления внутренних беспорядков. Однако масштаб и скорость формирования бурят-монгольских частей оказались совсем не такими внушительными, как рассчитывали друзья-офицеры, и в общероссийском масштабе их инициатива так и не была замечена. До Октябрьской революции в формируемый монголо-бурятский полк удалось привлечь всего несколько десятков добровольцев.
После Октябрьской революции 1917 года центр формирования монголо-бурятского полка был перемещен на станцию Даурия. Читинский совдеп, зная о контрреволюционных настроениях Семенова, пытался его арестовать. Но Григорий Михайлович с помощью своего ординарца, младшего урядника Евгения Бурдуковского, будущего прославленного палача Азиатской дивизии, и горстки казаков-добровольцев, сам арестовал Читинский Совет, заявив, что здание окружено преданной ему сотней казаков. Члены Совета арест Семенова отменили, а пока они приходили в себя, Семенов скрылся вместе с соратниками в Даурию. Вскоре туда прибыли из Березовки Унгерн и еще несколько казаков.
На китайской пограничной станции Маньчжурия Семенов оказался всего с семью казаками, среди которых были Унгерн и Бурдуковский. Последний, по определению Семенова, «был предан мне и весьма пунктуален и свиреп в исполнении изложенных на него обязанностей». Свою деятельность горстка семеновцев начала с того, что разоружила пробольшевистски настроенный русский гарнизон. Семенов потребовал от начальника станции предоставить свободный эшелон в 30 теплушек для своего еще не существующего монголо-бурятского полка, чем изрядно напугал и его, и солдат гарнизона, сдавших оружие без сопротивления.
19 декабря в 4 утра «полк» прибыл на станцию Маньчжурия. Семенов с одним казаком разоружил 720-ю ополченческую дружину, а Унгерн с другим казаком – железнодорожную роту и команду конского запаса. Еще три казака прочесали станцию, отлавливая большевистских агентов. Полторы тысячи солдат и несколько десятков агитаторов были посажены в эшелон из 37 вагонов и в 10 часов утра отправлены в глубь России. По утверждению Семенова, большевистские агитаторы были, по примеру Ленина со товарищи, посажены в запломбированный вагон и благополучно доставлены в Россию. Позднее распространился слух, что агитаторы, включая членов Маньчжурского Совета, предварительно зарубили, и в Россию прибыли только трупы. Кто здесь прав, Семенов или народная молва, сказать трудно.
Но скорее права все-таки молва. Ибо вот рассказ семеновского офицера О.Л. Тамарова о деятельности семеновского подчиненного Унгерна в первый же день нового, 1918 года: «Сибирский экспресс, идущий на восток, подходил к Чите. В вагоне 1-го класса два купе занимала кампания на четырех человек – матроса Кудряшева, одного подполковника, интендантского чиновника и харбинского еврея. Ежедневные кутежи советского сановника и его компании, вызывающее и оскорбительное отношение к пассажирам вагона и, особенно, к женщинам, возмущало всех – но ничего нельзя было сделать, так как железная дорога находилась уже во власти большевиков, и сановный матрос чувствовал себя как дома.
31-го декабря вечером поезд был в Чите. Здесь веселая компания уже начала встречу нового, 1918-го, года. Шампанское лилось рекой, и пассажиры вагона пережили немало неприятных минут. Пьянство продолжалось до станции Карымской, и перепившийся Кудряшев забыл здесь пересесть в поезд, идущий по Сретенской ветке, чтобы ехать во Владивосток по Амурской железной дороге, так как Семеновской заставы в Даурии боялись, как смерти.
После обильного возлияния, крепко спал «помощник министра» в своем купе, а быстро идущий поезд уносил его все ближе к Даурии. Радовались этому все пассажиры поезда. Уж очень им насолила эта компания в пути, и пассажиры, вместе с одним иностранцем, послали в Даурию атаману Семенову телеграмму о следовании в поезде важной советской персоны. Поезд с грохотом подкатил к Даурскому вокзалу и остановился. Все пассажиры с нетерпением ждали развязки. Через четверть часа после прихода поезда, в вагон комиссара вошел стройный офицер, блондин, с породистым строгим лицом, в сопровождении группы других офицеров. Это был барон Унгерн-Штернберг.
– Это ты помощник комиссара по морским делам? – грозно спросил он «товарища» матроса, и стальной, пристальный взгляд больших серых глаз впился в Кудряшева.
И куда только девались спесь и важность вчерашнего хама! Все исчезло – и перед железным бароном стоял жалкий, раболепствующий трус.
– Так точно, я, – смертельно побледнев, ответил Кудряшев.
В его документах значилось, что он ехал во Владивосток за покупкой технических материалов для Балтийского флота. Барон Унгерн, посмотрев документы, сделал так знакомый его приближенным характерный резкий жест рукой, круто повернулся и пошел из вагона…
– А эту сволочь, – проходя мимо, указал он на остальную компанию Кудряшева, – выпороть и выгнать вон!
Офицеры приказали комиссару идти с ним. Вся группа во главе с бароном Унгерном двинулась по снегу, в сторону от линии железной дороги. Кудряшев сразу понял, в чем дело, и, обезумев от страха, ползая на коленях, стал умолять барона о пощаде, целовал офицерам ноги, обещая подданной службой рядовым у Семенова загладить свою вину.
Но матросам уже никто не верил. У всех еще свежи были в памяти матросские зверства над офицерами, а Кудряшев, хваставшийся в вагоне перед пассажирами тем, что он подписал и лично привел в исполнение 400 смертных приговоров над офицерами в Гельсингфорсе, каковые будто бы были утоплены в проруби, – менее чем кто-либо другой мог рассчитывать на пощаду.
Поделиться книгой: