Помоги проекту - поделись книгой:
Подойдя к ближайшей от станции Даурия горке, вся группа остановилась. Семь казаков отделились и отошли от «помощника морского министра» на несколько шагов. Раздалась команда, и семь винтовок одновременно взглянули своим единственным страшным взглядом на Кудрявцева.
– Пли! – и треск ружейных выстрелов слился с криками о пощаде. Все было кончено.
Свыше двухсот тысяч рублей, конфискованных у Кудряшева, пошли на выплату жалованья чинам отряда. Еще был отобран и чек на четыре миллиона рублей, переведенных на его имя во Владивостокское отделение Государственного банка, но так как чек был именной, то он остался неиспользованным для отряда».
Это свидетельство тем более ценно, что принадлежит оно человеку, относящемуся к Унгерну с нескрываемым восторгом. Но при мало-мальски критическом анализе с точки зрения здравого смысла оно оборачивается против барона.
Начнем с того, что в рассказе Тамарова, слишком уж литературном, есть бросающаяся в глаза неточность.
В действительности всего во время Февральской революции русский морской офицерский корпус на Балтике понес следующие потери: к 15 марта в Гельсингфорсе были убиты 45 флотских офицеров, в Кронштадте – 24, в Ревеле – 5 и в Петрограде – 2. Кроме того, в Кронштадте были убиты 12 офицеров сухопутного гарнизона. Еще четверо офицеров Балтийского флота покончили жизнь самоубийством и 11 пропали без вести. Всего, таким образом, жертвами разгула матросской стихии стали 103 человека, из них в Гельсингфорсе – 45. Таким образом, Кудряшев при всем желании не мог утопить в проруби в десять раз больше офицеров, чем их было убито на самом деле. Скорее всего, эту цифру и весь эпизод с пьяным признанием Кудряшева придумал Тамаров, чтобы оправдать убийство «комиссара» Унгерном.
Но был ли Кудряшев (если Тамаров правильно называет его фамилию) «комиссаром» и вообще важным советским сановником? Помощник наркома по морским делам, по тогдашней терминологии, – это заместитель министра. Такого ранга большевистские чиновники без охраны по железным дорогам в принципе не ездили, тем более – в первые послереволюционные месяцы «триумфального шествия Советской власти». Комиссара посылали с отрядом – чтобы эту самую власть установить, если местные жители не проявят к ней сочувствия. И уж, понятно, такого ранга «комиссара» не послали бы во Владивосток принимать какие-то материалы или технику, закупленные для флота и, по всей видимости, доставленные во Владивосток морем. Для этой цели не годился и простой матрос, а нужен был специалист. Так что несчастный Кудряшев, скорее всего, был либо морским офицером, либо чиновником, либо инженером, и компанию водил соответствующую – с подполковником, интендантским чиновником и харбинским коммерсантом. Единственным же его преступлением, за которое он и был расстрелян, было наличие крупной суммы денег, которой он должен был расплатиться во Владивостоке за полученные грузы. Эти деньги понадобились Семенову и Унгерну для формирования отряда. Попутчики же Кудряшева отделались поркой – в сущности, только за то, что вместе с ним пили шампанское.
Если уж Унгерн без всякого разбирательства расстрелял такого сомнительного большевика, как Кудряшев, то уж Семенов вряд ли оставил в живых пойманных им большевистских агитаторов на станции Маньчжурия.
В Маньчжурии Семенов стал формировать Особый маньчжурский отряд. Унгерна он назначил комендантом станции Хайлар, приказав привести в порядок расквартированные там пехотные части Железнодорожной бригады и конные части корпуса Пограничной стражи. По мнению Семенова, большевистская агитация разложила не только солдат, но и большинство офицеров хайларского гарнизона. Атаман вспоминал: «Назначение барона Унгерна комендантом города было встречено упорным сопротивлением, чуть ли не полным бойкотом со стороны офицерского состава, не желавшего подчиниться вновь назначенному коменданту города. Небольшая часть офицеров, понимавшая обстановку и готовая помочь барону, встретила противодействие со стороны старой комендатуры, подыгрывавшейся под настроения распущенной солдатской массы. Одним из выдающихся офицеров местного гарнизона являлся штабс-ротмистр Межак; он не только не поддался разлагающему влиянию большевизма, но сумел сохранить свою сотню, единственную часть в Хайларе, имевшую в то время воинский облик. Штабс-ротмистр Межак со своей сотней добровольно подчинился барону и предоставл себя в полное его распоряжение.
В середине января 1918 года я получил от барона Унгерна донесение о необходимости принятия решительных мер в отношении преступного поведения некоторых офицеров гарнизона. В связи с этим я вынужден был поехать в Хайлар, чтобы согласовать вопрос с монгольскими властями. Вопрос был быстро разрешен, и ночью я решил произвести разоружение старого хайларского гарнизона, несмотря на то, что в нашем распоряжении находился только наскоро сформированный дивизион Монголо-бурятского полка, укомплектованный баргутами. Мы имели основание также рассчитывать на содействие конной сотни штабс-ротмистра Межака.
Было установлено, что в день предположенного разоружения комитет гарнизона должен был иметь заседание около 11 часов вечера. Это время мы и решили использовать для разоружения казарм. Численность гарнизона достигала 800 штыков, мы имели 250 конных баргут и одну сотню штабс-ротмистра Межака. Здесь уже наша уверенность в успехе была полной, не то, что было 19 декабря на ст. Маньчжурия, когда мы в числе 7 человек разоружили 1500 человек.
Разоружение было произведено бароном Унгерном в течение не более двух часов времени настолько безболезненно, что гарнизонный комитет, заседавший в это время, даже не подозревал о случившемся. Разоруженные наутро следующего дня были эвакуированы через станцию Маньчжурия в глубь России».
Эти операции по разоружению пробольшевистски настроенных частей русской армии в то время большой сложности не представляли. Солдатам надоела война, они хотели быстрее вернуться домой, и им в принципе было все равно, кому сдавать оружие. Они были только рады тому, что их отправляют домой. Тем не менее в энергии и сообразительности Семенову с Унгерном в данном случае не откажешь, причем, если верить мемуарам Семенова, главную роль в успехе всех операций по разоружению играл именно он, Семенов, а Унгерн был, так сказать, рядом, на подхвате. Впрочем, всем мемуаристам свойственно преувеличивать собственное значение для истории, а Унгерн мемуаров не оставил.
Семенов вскоре отправил Унгерна занять еще одну станцию КВЖД, Бухэду, где стоял китайский гарнизон. Начальник гарнизона позвал Унгерна на обед, и, пока барон обедал, 150 бывших с ним баргутов китайцы разоружили, а самого Унгерна арестовали. Для их освобождения Семенов применил не раз уже удававшийся трюк с пустым эшелоном, где будто бы располагается его до зубов вооруженный монголо-бурятский полк. На этот раз он взял два товарных вагона и платформу, которую с помощью бревна и обозной двуколки закамуфлировал под артиллерийскую площадку бронепоезда. Начальнику китайского гарнизона Семенов послал телеграмму, где потребовал немедленно освободить Унгерна и его людей и вернуть им оружие, грозя в противном случае разнести станцию артиллерийским огнем. Два часа спустя, увидев подходящий к Бухэду «броневик», китайцы освободили семеновцев и вернули им оружие. Инцидент решено было считать недоразумением. Но Унгерн решил, что китайский гарнизон слишком велик, и оставаться в Бухэду опасно. Поэтому он вернулся в Хайлар.
Вот еще одна зарисовка деятельности Особого маньчжурского отряда на ранней стадии его формирования. Вольноопределяющийся 1-го разряда и бывший земгусар Борис Николаевич Волков, участвовавший в антибольшевистском восстании юнкеров и казаков в Иркутске в начале 1918 года вместе с уцелевшими участниками восстания с эшелоном сербского корпуса прибыл в Маньчжурию, где Семенов формировал Особый маньчжурский отряд. В своих неопубликованных мемуарах «Призванный в рай» Волков, в эмиграции ставший известным поэтом, писал: «Тяжелое впечатление произвела на меня станция Маньчжурия, находящаяся в 20 милях от русско-китайской границы, на китайской стороне. Нестерпимо холодный ветер, заметая ее пустынный перрон, бил в лицо колючим снегом и песком. Говорили, что этот песок принесен ветром, через монгольские степи, из гобийских пустынь.
Еще более тяжелое впечатление произвел формировавшийся здесь отряд Атамана. Противу всем слухам, отряд насчитывал не более двухсот человек, и оказалось, что влил в него значительные силы наш поезд. Присоединилось немало сербов-солдат, на дезертирство которых их прямое начальство смотрело сквозь пальцы. И немало русских юнкеров и офицеров, скрывавшихся, как и я, в сербских вагонах, и внезапно появившихся в «атаманской зоне» на Божий свет… Несомненно, в отряде имелись идейные люди, и излишне подчеркнутая «театральная» дисциплина: вытягивание, козыряние, звон шпор. Но чувствовалось, что царит дух беззакония и насилия, нет настоящей внутренней дисциплины… Объемистые шаровары, громадные, лохматые папахи, нагайки… Скорее на банду походил отряд.
В станционном зале я встретил юнкера, знакомого по иркутским боям. Это был высокий, стройный юноша. Дубленый полушубок, раскрытый меховыми отворотами на груди, туго стянутый в талии ремнями. На ремне в кобуре кольт. На кисти руки нагайка. Шаровары, сапоги. Папаха пушистым мехом окаймляет молодое, безусое, розовое от натурального румянца и мороза лицо. Как другие, он молодцевато вытягивался, щелкал шпорами, козырял… Мы решили напиться вместе чаю. Мой приятель рассказал мне о знаменитом «ответе» Атамана Семенова. На предложение большевиков сложить оружие Атаман велел отправить в подарок в Забайкалье запломбированный вагон. Когда в Чите вагон открыли, в нем оказались обмерзлые трупы расстрелянных членов Маньчжурского Совета.
По мнению юнкера, этим «ответом» Атаман окончательно сжигал за собой корабли. Ответ являлся доказательством решительности и намерения драться против большевиков до конца… Мне почему-то припомнилась картина Репина… Запорожцы пишут письмо турецкому султану… Это был «ответ», достойный тех далеких, средневековых времен.
– Кормят на «ять». Вещевое довольствие, как полагается, – продолжал юнкер. – Кроме того, уклоняющиеся все равно попадут под суд… Являлись ли вы к коменданту?
– Нет еще, – ответил я.
– Советую поторопиться. Объявлено следить за теми, кто не явится и не запишется добровольно.
– Мне говорили, – осторожно заметил я, – что в Полосе Отчуждения Китайской железной дороги формируются другие отряды.
– Да, несколько, но больше дрянь… Расхлябанность… Нет настоящих людей.
– Что вы делаете с теми, – спросил я, – кто не поступает добровольно?
– Пока что порем, – ответил юнкер (слово «порем» он выговорил с расстановкой, с особым молодцеватым ударением), и добавил: – Хотя уже многие говорят: «Таких шкурников лучше выводить в сопки на расстрел»…
Из разговора я понял, что большинство присоединилось к отряду Семенова добровольно, часть потому что, оставшись без денег, друзей и крова, – некуда было деться, были и такие, которых загнал в отряд страх. Я поблагодарил судьбу, что был счастливее других: в моей бобриковой куртке было зашито свыше десяти тысяч Керенских рублей.
Прощаясь, юнкер указал мне, где на станции я могу найти коменданта, и я обещал, что «немедленно явлюсь», но в тот же день, не говоря никому ни слова, занял место в поезде, уходящем далее – «на Восток».
Конечно, мемуары Волкова заранее писались как литературное произведение, и к степени достоверности сообщаемых им сведений надо подходить очень осторожно. Но эпизод с казнью членов Маньчжурского Совета и отправкой их тел в запломбированном вагоне выглядит правдоподобно. Семенов действительно мог таким образом объявить войну большевикам. Вероятно, близка к действительности и картина атаманского произвола в ОМО.
Тогда, в Маньчжурии, зарождалась белая «атаманщина», сыгравшая столь пагубную для антибольшевистских сил и мирного населения роль в Гражданской войне. Семенов и Унгерн были ее ярчайшими представителями. Самовластье полевых командиров, чаще всего из казаков, творивших полный произвол на подконтрольных территориях, изобретая самые дикие пытки и казни, и не подчинявшихся никаким властям, – вот что такое атаманщина. Это явление было особенно характерно на востоке России, куда попадали служить чаще всего не самые достойные представители русского офицерства. Среди населения за Уральским хребтом добрую половину составляли либо ссыльные, либо их потомки, причем большинство были сосланы отнюдь не по политическим статьям. Немало было здесь и искателей легкого богатства. Привлеченные в Сибирь золотом, алмазами и пушниной, они не останавливались ни перед чем в достижении своих целей. Многие из них впоследствии записывались в ряды новых восточных казачьих войск – Сибирского, Амурского, Забайкальского, Уссурийского, Семиреченского, которые и стали основной базой «атаманщины». В отличие от них старые казачьи войска, Уральское и Оренбургское, имели давнюю историю и традиции, в рядах уральских и оренбургских казаков было немало староверов. Именно Оренбургское и Уральское казачьи войска до конца оставались верными, сначала Комучу, затем адмиралу Колчаку, и с самых первых дней Гражданской войны несли всю тяжесть борьбы с большевиками на фронте. В это время остальные казаки восточных войск предпочитали отсиживаться в тылу, отвлекаясь лишь на борьбу с красными партизанами, которые и существовали во многом благодаря эксцессам атаманщины. Семенов так и не дал ни одного казачьего полка на Восточный фронт. А в борьбу с регулярной Красной Армией вступил только тогда, когда она вторглась на территорию Забайкалья.
В обзоре деятельности атамана Семенова, написанном в эмиграции генерал-майором Леонидом Витальевичем Вериго, бывшим начальником штаба семеновской Восточно-Сибирской отдельной армии, в частности, говорилось: «В Забайкалье первой своей штаб-квартирой Семенов избрал г. Верхнеудинск, как центр расположения бурят и ближайшие и удобные пути в Монголию… Надвигающиеся и разыгравшиеся события заставляют его перенести центр своей деятельности ближе к русской границе – в Даурию, куда прибывает с Кавказского фронта есаул барон Унгерн и урядник Бурдуковский… Формирование… так называемого Монголо-бурятского полка шло очень медленными темпами, и со дня объявления набора в полк до начала января 1918 года прибыло не более 20 человек монголов, племени харачин, бурят же было человек пять, не более.
В это самое же время Унгерн отправился в Хайлар, где начал вести работу по привлечению некоторых монгольских племен в формируемый на ст. Маньчжурия отряд. Работа по привлечению монголов сводилась, главным образом, к трате денег – разным проходимцам давались крупные суммы, но монголов отряд не видел. Заведя собственное интендантство, Унгерн начал продавать все, что было казенного в Хайларе, и, само собой разумеется, совершенно не подчиняясь Семенову…
Унгерн из Хайлара, ведя совершенно самостоятельно работу, переходит в Даурию, где и начинает совершенно самостоятельную деятельность, абсолютно не считаясь и не признавая Семенова. У Унгерна появляется Жуковский, впоследствии сыгравший у безвольного Семенова значительную роль».
Монголо-бурятский полк постепенно пополнялся людьми. К 9 января 1918 года в нем числились уже 51 офицер (почти все – русские), 3 чиновника, 300 баргутов, 80 монголов и 125 казаков, солдат и гражданских русских добровольцев. Кроме того, имелось некоторое число китайцев и военнопленных, находившихся на нестроевых должностях. В середине января в Харбин прибыл эшелон с сербской бригадой, сформированной из бывших военнопленных и военнослужащих сербской армии. Из ее состава более 300 человек во главе с подполковником Драговичем присоединились к Семенову. Удалось раздобыть два орудия, а также винтовки и боеприпасы у управляющего КВЖД генерал-лейтенанта Дмитрия Леонидовича Хорвата, летом 1918 года объявившего себя «временным Верховным правителем России», но позднее признавшего власть адмирала Александра Васильевича Колчака. Семенов также стал формировать пехотный полк, названный Семеновским, а все части под своим командованием стал называть Особым маньчжурскими отрядом. Но вскоре в Забайкалье появились эшелоны пробольшевистски настроенных солдат, возвращавшихся с развалившегося германского фронта. Эти люди были из местных и издавна враждовали с казаками и инородцами из-за земли. Разоружить их было совсем не просто. Большевики также начали вооружать рабочих Забайкалья и формировать там Красную гвардию. 11 января 1918 года Семенов поручил Унгерну с отрядом в 25 человек сделать налет на забайкальскую станцию Оловянная, чтобы разоружить тамошних красногвардейцев. Унгерн благополучно справился с задачей, изъяв 175 винтовок и 4 ящика патронов, и вернулся в Маньчжурию. Но с фронта шли и шли новые эшелоны. Оловянная опять была занята сильным отрядом большевиков с тремя орудиями. Тут на помощь Семенову пришел антибольшевистски настроенный 1-й Читинский казачий полк, занявший Читу и разоруживший красногвардейские отряды. Однако другая часть казаков, в частности, из состава 1-го Аргунского и 2-го Читинского полков, напротив, приняла сторону большевиков. Подошли новые эшелоны, и к концу февраля семеновский отряд вынужден был оставить Даурию и другие станции и отступить в Маньчжурию, удержав лишь небольшой плацдарм на российской стороне границы, в районе реки Онон. В апреле 1918 года ОМО насчитывал 5–6 тыс. человек и состоял из пяти полков. Монголо-бурятский полк был сформирован в основном из забайкальских казаков и офицеров-добровольцев, а также небольшого числа бурят. Два других конных полка состояли из монголов-харачинов. Были и два пехотных полка – 1-й Семеновский и 2-й Маньчжурский. В пехотных частях преобладали китайцы.
Семенов особо отмечает, что китайцы его отряда порой выказывали хорошие боевые качества. Так, при атаке станции Борзя один китайский батальон, следуя за выдвинутой вперед батареей из двух французских пушек, открывших огонь с расстояния не более 1000 шагов от противника, воодушевленный успешной артподготовкой, выбил со станции превосходящие силы неприятеля и захватил богатые трофеи. По поводу же монгольских частей Григорий Михайлович заметил: «Что касается монгол, то боевые качества их имеют своеобразные свойства. Порыв их должен быть всегда использован немедленно, пассивность приводит к дезорганизации и к параличу на долгое время их боевого воодушевления». С этим позднее пришлось столкнуться Унгерну во время похода в Монголию, когда после изгнания из страны китайских войск в боевых действиях, перед походом на север, возникла долгая пауза, которая, среди прочего, негативно сказалась на боеспособности монгольских частей.
Обратил внимание Семенов и на напряженные, мягко говоря, отношения между китайцами и монголами. По этому поводу он писал в мемуарах: «В период развертывания Монголо-бурятского полка и дальнейшего формирования частей отряда я до конца придерживался принципа национализации частей своей армии и всегда находил и нахожу теперь, что это наиболее правильное решение, принимая во внимание разноплеменность состава бойцов, их различное воспитание и понимание дисциплины, вытекающие из того обстоятельства, что они принадлежали к разным народам и даже государствам. Я считал, что к такой разноплеменной армии совершенно невозможно подходить с общей меркой психологической и политической оценки частей, ее составляющих, и последующие события доказали полную мою правоту. В обстановке гражданской войны однородные по племенному составу воинские части имели более крепкую воинскую спайку; крупные же войсковые соединения из частей разных национальностей давали гарантию безопасности от политического развала одновременно всех вооруженных сил.
Такая организация давала возможность использовать национальный антагонизм, существовавший издавна между монголами и китайцами; также соревнование между казаками-добровольцами, с одной стороны, и кадетами и гимназистами, с другой; в то же время соревнование между русскими и татарами и пр. … В ОМО же, в состав которого входили добровольцы не менее десяти национальностей, роль начальника усложнялась отсутствием единого языка.
Солдаты-китайцы понимали только по-китайски, монголы – по-монгольски, сербы и японцы имели своих доблестных офицеров, и с ними вопрос управления был легок (к тому же подавляющее большинство сербов в той или иной степени знали русский язык. –
Под командой русских офицеров китайские части в бою были неузнаваемы: доблесть их временами поражала очевидцев; но при своем национальном командном составе китайцы были плохими бойцами – причины крылись в отсутствии доверия к боевым качествам своих родичей-руководителей».
Проще говоря, национальный принцип Семенов использовал таким образом, что бунт одних национальных частей он подавлял с помощью других. Китайцев можно было использовать против монголов, монголов – против русских и т. д. Тот же принцип применял и Унгерн в Монголии, когда его войско стало особенно пестрым. Для уничтожения взбунтовавшейся Офицерской сотни он использовал монголов, против японцев – тибетцев, против китайцев – русских и т. д. В письме Семенову от 27 июня 1918 года Унгерн вообще предлагал Семенову, что «надо стремиться, чтобы китайские войска на твоей службе воевали с большевиками, а маньчжуры, и харачины, и торгоуты – с Китаем. Комбинация эта должна выгодна быть и для Японии». Однако вплоть до похода Унгерна в Монголию до прямых столкновений семеновских частей с китайцами не доходило. Атаман понимал свою зависимость от снабжения по КВЖД и стремился ладить с китайцами. Ситуация изменилась лишь тогда, когда Семенов и Унгерн решили отступить с войсками в Монголию. Теперь уже можно было позволить себе воевать против китайцев в расчете утвердить в Пекине маньчжурскую династию. Тем более что снабжение из Маньчжурии все-таки можно было получать, используя вражду различных группировок китайских милитаристов.
Ситуация изменилась в лучшую для семеновцев сторону после восстания по всей трассе Транссиба эвакуировавшегося во Владивосток Чехословацкого корпуса, формировавшегося царским и Временным правительством из военнопленных. Это восстание вспыхнуло 25 мая 1918 года. Чехословацкие легионы сравнительно легко разбили хотя и многочисленные, но плохо организованные красногвардейские отряды в Поволжье, Сибири и на Урале. С помощью чехов семеновцы смогли занять Забайкалье и в начале октября освободить от красных столицу Забайкальского казачьего войска Читу.
Осенью 1918 года Семенов стал походным атаманом Забайкальского, Уссурийского и Амурского казачьих войск. ОМО был развернут в Особую маньчжурскую дивизию. Как командующий самостоятельного фронта борьбы против большевиков, Семенов присвоил себе права командующего отдельной армией, а также высшую гражданскую власть в Забайкалье. Хотя он и издавал распоряжения с оговоркой: «Условно, впредь до утверждения законной Всероссийской властью», но реально считаться с этой властью, будь то Сибирское правительство, правительсиво Директории в Омске или правительство Верховного правителя России адмирала Колчака, не собирался. Признав формально, после длительного конфликта, который чуть было не вылился в вооруженное противостояние колчаковцев и семеновцев, власть Верховного правителя России, Семенов фактически остался самовластным хозяином Забайкалья, не дав ни одной сотни казаков на главный, Поволжско-Уральский фронт и ограничиваясь борьбой с ушедшими в тайгу остатками красногвардейских отрядов, вплоть до 1920 года не представлявших собой серьезной боевой силы. В Забайкалье Семенов был царь, Бог и воинский начальник. На двери его штаба висело объявление: «Без доклада не входить – выпорю».
Тут стоит оговориться, что вице-адмирал Российского императорского флота Александр Васильевич Колчак, уже в Омске произведенный в полные адмиралы, был прекрасным военно-морским специалистом, одним из лучших в мире знатоков минного дела, известным полярным исследователем и просто благородным и приятным в общении человеком. Но вот беда: он был никаким политиком и ни черта не понимал в сухопутной войне, в принципах формирования армии. К тому же Колчак не был сколько-нибудь известен в Сибири и на Дальнем Востоке, имел весьма смутное представление об основных проблемах этих регионов. Положение усугублялось тем, что Александр Васильевич был человеком рефлексивным, долго колебался в выборе того или иного решения и легко поддавался влиянию своего окружения. Все эти личные качества Верховного правителя, наряду с общими политическими причинами, способствовали краху белого движения на востоке России. Вдохновить народ грядущей передачей власти Учредительному собранию, которое только и займется решением аграрного, национального и иных наболевших вопросов, не было никаких шансов. Поэтому белым нечего было противопоставить и популистской пропаганде большевиков.
Л.В. Вериго, хорошо знавший Семенова, так его характеризует: «По натуре – человек в высшей степени добрый и отзывчивый, но абсолютно бесхарактеный и безвольный. Как и все забайкальские казаки, правды никогда не скажет. Склонен к суеверию, и говорить не надо – к авантюрам, и честолюбив.
Случайно вынесенный на ту высоту, о которой не мог и мечтать, никогда не мог и не умел разбираться в людях, его окружающих, а как человек безвольный, всегда и во всем было мнение последнего, и, таким образом, иногда по одному и тому же вопросу бывало пять и больше распоряжений, совершенно противоположных между собой. Способен был отдать распоряжение, даже написать его письменно от его имени, но потом совершенно отказаться от своих слов, отрицая, что никогда подобного распоряжения не отдавал. Так, в 1919 году Семенов ездил в Мукден, к Чжан-Цзо-Лину, для переговоров по поводу выступления его со своими войсками против Советской власти, и по поводу восстановления в Китае монархии. План этот был Семенову предложен ненормальным Унгерном.
Склонность к суеверию заставляла его всегда возиться с разными гадалками, ворожеями и ламами (буддистские священники) и в этом сказалось влияние Унгерна, с которым он дружил еще будучи в полку.
Крайне женолюбивый, Семенов всегда сходился с какой-либо женщиной, а при своем безволии всегда был под ее влиянием. Особенно это ярко сказалось при его совместной жизни с так называемой Машей-цыганкой. Неизвестно, кто такая Маша; обладая незаурядной наружностью, произвела на Семенова неизгладимое впечатление, и как человека, не обладавшего качествами мужчины, могущего нравиться женщинам, заставляла его относиться к ней с большим подозрением в верности, что порождало иногда дикие выходки и угодливость перед ней. Впрочем, такое недоверие к Маше было вполне естественным по ее прошлому. Естественно, боясь потерять ее, он исполнял ее малейшие капризы, а окружавшие его почти всегда случайные люди пользовались этим влиянием, в свою очередь угождая Маше.
Маша терпеть не могла только двух людей около Семенова – это Афанасьева и Вериго, которые, между прочим, многим обязаны ей, что были удалены от должностей. Маша всегда говорила, что Вериго и Афанасьев держат в руках атамана. Однако угодливое и пресмыкающееся отношение перед Машей не останавливало Семенова перед случайными связями в ее отсутствие. Так произошел и окончательный разрыв Семенова с Машей. Во время ее последнего, довольно продолжительного отсутствия Семенов хотел сойтись с одной машинисткой из его личной канцелярии, но девушка оказалась неглупой и на связь не пошла, зная хорошо, что если вернется Маша, то она останется не при чем, а потому предложила Семенову жениться. Влюбчивый и женолюбивый Семенов женился на ней, и теперь это его законная жена. Девушка с характером, всецело забрала его в руки и вертит им как угодно, что чрезвычайно легко при полном безволии Семенова.
Разница между Машей и теперешней женой Семенова заключается в том, что Маша, при всем своем беспокойстве, взбалмошном характере, своей нравственной испорченности, была добрым человеком, тогда как новая жена Семенова, гордая, самолюбивая, чрезвычайно мстительная и злая. Таким образом, окруженный, с одной стороны – женщинами, случайными людьми, иногда гадалками и просто всевозможными авантюристами, а иногда – просто жуликами, Семенов, при своем безволии, был игрушкой в руках всех этих господ. Все более сильное, с характером, волевое убиралось с дороги, если не путем простого наговора, то какими-либо другими путями».
Другой мемуарист, священник отец Филофей, сообщает, что Машка в действительности была иркутская еврейка Розенфельд, позднее крестившаяся в православие под именем Марии Михайловны. В молодости она якобы сбежала из дома, занялась проституцией, а затем стала певицей в кафе-шантане. Она выдавала себя за дочь тамбовского крестьянина и жену вице-губернатора Тамбова. Достоверность сообщаемых Филофеем сведений проверить невозможно.
Неспособность семеновских войск подавить восстание в Иркутске, где 7 февраля 1920 года был расстрелян адмирал Колчак, еще более осложнила положение войск Семенова. В декабре 1919 года он был назначен «Верховным Главнокомандующим всеми вооруженными силами и походным атаманом Дальневосточных казачьих войск Российской восточной окраины». 2 марта 1920 года части Красной Армии при поддержке красных партизан взяли Верхнеудинск. Семенов, лишенный японской поддержки, отступил к Чите.
В конце февраля 1920 года в Забайкалье появились остатки колчаковских войск, проделавших сибирский Ледяной поход. Их вождь генерал-лейтенант В.О. Каппель умер во время похода. Сменивший его генерал-майор С.Н. Войцеховский предпочел перейти на службу в чехословацкую армию, так как рассорился с атаманом Семеновым, и покинул Россию вместе с Чехословацким корпусом. Сменивший Войцеховского во главе каппелевцев генерал-лейтенант Н.А. Лохвицкий предложил влить новоприбывших в семеновские части. Семенов согласился и включил все казачьи части каппелевцев в состав 1-го корпуса своей армии, а остатки 1-й кавалерийской дивизии Сибирской армии влил в состав Особой маньчжурской дивизии, назначив начальником дивизии пришедшего с капеллевцами генерал-лейтенанта В.А. Кислицына. Пехотные же части каппелевцев образовали 3-й стрелковый корпус под командованием В.М. Молчанова, произведенного Семеновым в генерал-лейтенанты. Но Лохвицкий также не ужился с атаманом, причем одной из причин конфликта стал Унгерн. Семенов вспоминал: «…Генерал Лохвицкий потребовал от меня удаления из армии генерала барона Унгерна, поставив вопрос так: или он, Лохвицкий, или барон. Я предложил Лохвицкому поехать в отпуск и сдать армию командиру 2-го корпуса генерал-лейтенанту Вержбицкому. Генерал Вержбицкий не принял решительных мер против интриганов, и искусственно раздуваемая в армии рознь между «каппелевцами» и «семеновцами» не прекратилась при нем».
3 августа 1920 года военный министр Японии Г. Танака секретной телеграммой официально известил Семенова: «Японское правительство не считает Вас достаточно сильным для того, чтобы Вы могли достичь великой цели, которая обеспечит японскому народу великую будущность. Ваше влияние на русский народ с каждым днем слабеет, и все сильнее ощущается ненависть к Вам народа, который нашу политику не поддерживает». Под «великой целью» подразумевалось создание Великомонгольского государства, в котором Семенов фактически был бы военным диктатором. Японцы всегда были крайне скептически настроены относительно жизнеспособности такого государства. В связи с этим заверения Танаки о стремлении сохранить «дружественные отношения» между Семеновым и Японией остались пустым звуком. Японское правительство не верило, что Семенов сможет противостоять Красной Армии без непосредственного участия японских войск. А ввязываться в военный конфликт с Советской Россией Япония в том момент не собиралась.
Атаман Семенов вспоминал: «Фактическая обстановка после падения Омска и разгрома сибирской армии, как внешняя, лишившая меня возможности иметь необходимое для борьбы снабжение, так и внутренняя, не оставляли никаких иллюзий в отношении возможности продолжения борьбы в Забайкалье. Необходимо было решить, что делать: или продолжать сопротивление наступавшим красным в Забайкалье, или искать новую базу.
Все наличные данные и обстоятельства были мною тщательно взвешены и привели меня к решению уйти в Монголию, в Ургу, где я имел уже достигнутое взаимопонимание с правительством Богдо-хутухты, несмотря на все препятствия, которые чинились мне при этом представителями старой дипломатии, оставшимися на местах прежней своей службы и пользовавшимися еще некоторым влиянием в силу прежнего своего служебного положения…
Мое решение перенести борьбу с большевиками на территорию Монголии подкреплялось еще тем обстоятельством, что с эвакуацией чехов из Сибири материальная помощь национальному движению была полностью прекращена, а передача чехами российского золотого запаса большевикам ставила это движение в совершенно безвыходное в смысле его финансирования положение. Кроме того, у себя в тылу я имел опасного врага в лице китайского империализма, возросшего в Маньчжурии под эгидой маршала Чжан Цзо-лина. Для противодействия его политике в Маньчжурии, мне пришлось вступить в особые отношения с некоторыми из подчиненных ему генералов, среди которых я нашел горячих сторонников моей идеологии в вопросах борьбы с коммунизмом и реставрации монархии в Китае. Уже тогда, в 1919–1920 гг., многие из передовых маньчжур понимали, что восстановление императорской власти в Китае является единственной возможностью благополучно ликвидировать тот хаос, который когда-то заварил д-р Сунь Ят-сен и с которым китайцы до сего времени не могут ничего поделать (Семенов писал свои мемуары в 1936–1938 годах. –
Итак, невозможность продолжать борьбу на родине, вследствие отсутствия поддержки со стороны уставшего от войны населения, вследствие прекращения возможности иметь нужные для борьбы ресурсы, наконец, вследствие необеспеченности коммуникации по КВЖД, поставила меня перед необходимостью перемещения базы борьбы с Коминтерном с российской территории в Монголию.
Кадр монгольской армии в Забайкалье мною уже был создан и состоял из Азиатского корпуса под командой генерал-лейтенанта барона Унгерна (возможно, Семенов произвел Унгерна в генерал-лейтенанты после взятия Урги, так как в приказе от 2 марта 1921 года сам барон еще подписывается как генерал-майор. –
Идею этого движения полностью разделял духовный глава Внутренней Монголии Богдо Наинчи-хутухта, который агитировал среди монголов за поддержку моего плана. Впоследствии китайцы жестоко отплатили ему за эту поддержку: будучи обманным образом завлечен китайцами к себе, он был расстрелян ими без всякого суда. В осуществлении моего плана близкое участие принимал и представитель княжества Хамба, который одновременно являлся и посланцем ко мне Далай-ламы, а со многими прочими представителями теократической власти в Монголии, Тибете и Синьцзяне было достигнуто взаимное понимание.
Самое трудное было обеспечение финансовой базы похода и существования корпуса в Монголии в первое время, до занятия им Калгана. С занятием этого пункта монголами мы включили в наше движение крупные китайские группировки, имевшие своей целью реставрацию монархического строя в Китае. Монголия же должна была приобрести полную политическую самостоятельность и искать союза с Китайской империей для совместной с нами борьбы с Коминтерном. В финансовом отношении Азиатский корпус был снабжен, конечно, недостаточно, но я не мог отпустить в распоряжение барона Унгерна более семи миллионов золотых рублей.
Обстановка последних дней моего пребывания в Забайкалье была настолько тяжела, что предполагаемое движение Азиатского корпуса необходимо было скрывать не только от красных, но и от штаба армии (где, кстати сказать, после объединения армии преобладали колчаковцы, панмонгольскую идею никогда не поддерживавшие. –
После выступления Азиатского корпуса и занятия им Урги (на самом деле речь идет о первых, неудачных атаках города. –
Однако в последний момент обстановка сложилась так, что мне внезапно пришлось изменить свой план. Я вынужден был отказаться от намерения идти в Монголию и принял решение перебросить свою ставку и всю армию целиком в Приморье. В Приморье, как я точно знал, находились на складах свыше шестидесяти тысяч винтовок с большим количеством патронов к ним, а также предметы воинского снаряжения и обмундирования. Все это могло быть использовано для нужд Дальневосточной армии.
Приняв это решение, я должен был немедленно известить барона Унгерна и генерала Чжан Куню об изменении принятого нами плана и о внесении вытекающих из этого корректив в выполнение намеченных операций. Кроме того, я инструктировал барона, каким образом ему следовало поддерживать добрые отношения с монголами, чтобы не оттолкнуть их от себя и тем самым не провалить всей намеченной кампании».
Атаман Семенов в мемуарах писал, что около 20 ноября 1920 года отправил к Унгерну посланца с донесением, что он, Семенов, отказывается от первоначального плана идти со своими войсками в Монголию вслед за Азиатской дивизией, а будет отступать в Маньчжурию, чтобы затем перебраться в Приморье.
На допросе у красных Унгерн как будто опроверг эту версию Семенова. Барон утверждал, что, «начав свои действия под Даурией… отошел от нее под давлением партизанских частей Лебедева. После отхода от Даурии имел намерение через Акшу пройти в район Хингана, где и вести борьбу против партизан. Узнав же, что Семенов из Читы «вылетел», решил по этому плану не действовать, тем более что имевшиеся в его отряде пушки вследствие гористой местности в этом районе пройти не могли».
Получалось, что весь поход в Монголию был чистой импровизацией, а не следствием заранее подготовленного плана. Дескать, Азиатская дивизия сначала двинулась на Акшу, чтобы ударить в тыл красным, наступающим на Читу, но, узнав, что Чита Семеновым уже оставлена, решил пойти в Монголию.
В мемуарах Семенов не объясняет толком, почему он не смог последовать за Унгерном в Монголию. Можно только предположить, что дело тут было в позиции Японии. Создавать Великую Монголию без помощи какой-либо из великих держав Унгерн и Семенов не могли. Единственной державой, поддерживающей панмонгольскую идею в тот момент, была Япония. Очевидно, тут и кроется разгадка, почему Семенов вдруг решил идти не в Монголию, а в Приморье, где еще оставались японские войска. По всей вероятности, в Токио решили, что сейчас не время втягиваться в монгольскую авантюру, которая вызовет противодействие других великих держав и для которой сейчас у Японии нет достаточно сил и средств (нескольких тысяч семеновско-унгерновских казаков и бурят для этого было явно недостаточно). Поэтому японцы предложили Унгерну идти в Приморье, где пытались создать последний буфер между Советской Россией и Японией. И от этого предложения атаман не смог отказаться.
А может быть, все объясняется тем, что с силой воли у атамана Семенова, в отличие от Унгерна, были большие проблемы? Атаман мог в последний момент просто испугаться идти в Монголию, навстречу неизвестности, и предпочел более спокойную Маньчжурию с перспективой поставить под свой контроль Приморье с его богатыми складами вооружения и снабжения.
По утверждению бывшего агента правительства Колчака в Монголии Бориса Николаевича Волкова, в дальнейшем – известного в кругах русской эмиграции в Америке поэта, «атаман Семенов и его бурятские сторонники хотели образовать Великое Монгольское государство, в которое должны были войти все те области Китая и России, где население говорило на монгольских наречиях. Предполагалось, что в это государство могут войти Монголия, Внешняя и Внутренняя, Барга и часть русского Забайкалья. На станции Даурия Забайкальской железной дороги, где была резиденция барона Унгерна, было образовано временное правительство будущего Монгольского государства. Правительство возглавлял некто Нейсэ-гэгэн, живой бог одного из монастырей Внутренней Монголии; в состав его входило и несколько выдающихся русских бурят. В качестве вооруженной силы правительство это могло располагать так называемой Азиатской конной дивизией атамана Семенова, состоявшей из конных полков, сформированных – один из внутренних монголов (харачинов), и два – из баргутов и бурят».
Волков достаточно скептически оценивал как боевые качества монголов, так и возможность создания ими действительно самостоятельного государства, которому все равно суждено было бы быть в зависимости от кого-либо из соседей-гигантов, России или Китая. Но зависимость от России, пусть даже от советской, он считал все же предпочтительной, поскольку она спасала страну от массовой иноземной (в данном случае – китайской) колонизации. Здесь он был прав. В дальнейшем во Внутреннюю Монголию, оставшуюся в составе Китая, началась массовая иммиграция китайцев из внутренних районов Китая. Одновременно представителям немногочисленной монгольской интеллигенции уже в коммунистическом Китае предлагались выгодные места работы в собственно китайских провинциях. В результате сейчас монголы во Внутренней Монголии составляют меньшинство населения. Наверняка такая же судьба ждала бы и Внешнюю Монголию, останься она в составе Китая.
В монгольских делах Бориса Волкова можно было считать экспертом. В конце мая 1919 года он отправился в качестве агента (представителя) Омского правительства в Ургу для сбора информации о поддерживаемом Японией панмонгольском движении. Перед отъездом в Монголию 25 апреля 1919 года он получил в Иркутске освобождение от воинской службы по состоянию здоровья. Волков также неоднократно бывал в 1918 и в начале 1919 года в Урге, где, очевидно, и познакомился с семейством Витте. А уже 29 апреля 1919 года в Иркутске Волков женился на Елене Петровне Витте, дочери российского императорского советника при монгольском правительстве барона Петра Александровича Витте, двоюродного брата знаменитого царского премьера, творца Октябрьского манифеста и Портсмутского мира, графа Сергея Юльевича Витте.
По своим политическим взглядам Волков, согласно его собственному признанию, был близок к кадетам, да и барон Петр Александрович Витте слыл либералом. Кстати сказать, выбраться из Монголии барону не удалось. Осенью 1921 года он попал в плен к красным, которые, однако, репрессировать его не стали, а, оставив некоторое время поработать при красномонгольском правительстве, отправили в его бывшее имение в Ростовской области заниматься агрономией, причем барону удалось создать образцовое хозяйство. Ведь по образованию Петр Александрович был агроном. 20 июля 1922 года он писал И.М. Майскому, бывшему колчаковскому министру, ставшему председателем Сибирского Госплана, а затем – заведующим отделом печати НКИД: «В конце концов я, за отсутствием обвинительного материала, 19/VI был освобожден Сиб[ирским] п[редствительст] вом ГПУ. Немедленно вслед за тем я возбудил перед ГПУ вопрос о моем возращении в Монголию, куда меня влечет перспектива восстановить часть утраченных материалов экспедиции обследования Монголии и продолжить мои работы по исследованию лошадного скотоводства, пастбищ Монголии и намечению наиболее легкого эволюционного перехода к более продуктивному скотоводству и использованию пастбищ Монголии». Однако в Москве не рискнули оставлять барона в Монголии: вероятно, опасаясь, что оттуда он легко может сбежать в Китай.
Брак с Е.П. Витте, заключенный не без явного политического расчета, открыл Волкову в Урге доступ к самым значительным монгольским чиновникам и самым видным представителям русской колонии, так как Витте в Урге был чрезвычайно популярен. Он в 1915–1916 годах возглавлял первую русско-монгольскую экспедицию по обследованию Монголии, а также был первым управляющим государственными имуществами Внешней Монголии. Он предложил план реформ, призванный способствовать созданию в Монголии современного государства.
В Урге Волков должен был противодействовать японской интриге по поощрению панмонгольского движения, поддерживавшегося также атаманом Семеновым. Целью этого движения, как мы помним, было создание обширного Монгольского государства в составе Забайкалья, Внешней и Внутренней Монголии, а также, если обстоятельства позволят, Маньчжурии и Тибета. Это – «Центральноазиатское королевство всех монгол» мыслилось под протекторатом Японии. Впоследствии, в начале 30-х годов, этот проект был частично реализован Японией с созданием из Маньчжурии и Внутренней Монголии марионеточного государства Маньчжоу-Го во главе с последним представителем династии Цин императором Пу И. Правительство Колчака, боровшееся за «единую и неделимую Россию», видело в этом проекте безусловное нарушение этого принципа, так как предполагалось отторгнуть от России Забайкалье.
Барон Унгерн, выступая в поход на север, направил к атаману Семенову полковника Ивановского с просьбой, чтобы атаман поддержал наступление Азиатской дивизии действиями своих сил. Тогда появлялись хоть какие-то шансы на то, что удастся установить на какое-то время контроль пусть над частью Дальнего Востока. Но Семенову, из-за того, что командиры бывшей Сибирской армии (колчаковцы) отказались ему подчиняться, не удалось открыть новый фронт против красных в Приморье ни до конца 1920 года, как он это планировал первоначально, ни позднее. Атаман прибыл в Порт-Артур, где начал готовиться к перевороту в Приморье. Он вспоминал: «Этим актом открытого неповиновения мне генералы Сибирской армии заставили меня отказаться от попытки произвести немедленный переворот во Владивостоке и воссоздать противокоммунистический фронт в Приморье… Таким образом, план образования национальной государственности в Приморье был сорван. Мало того, было затруднено мое дальнейшее пребывание на Приморской территории, так как я получил определенный совет покинуть Приморскую область, дабы не служить причиной возможных столкновений между частями армии, причем мне было дано понять довольно ясно, что в случае отказа моего выехать из Приморья верные мне части Дальневосточной армии и их семьи не будут впущены туда из Пограничной, что обрекло бы их на голод и распыление. Хуже всего было то, что я не мог вернуться и к реализации моего первоначального плана Монгольского похода, ибо части 1-го корпуса, предназначенные к участию в экспедиции, находились уже на станции Пограничная и вернуть их обратно в Хайлар не представлялось возможным из-за отсутствия средств (все перевозки по КВЖД совершались за наличный расчет в золоте) и невозможности вновь их вооружить, так как при переходе границы все наше оружие было сдано китайцам…
Я со своим штабом 5 декабря оставил Владивосток и выехал на Гензан-Сеул. 9 декабря прибыл в Порт-Артур. Немедленно же были восстановлены нити связи моей с оставленной территории России и Монголии, и я возобновил свою организационную работу по подготовке выступления предстоящей весной 1921 года».
В январе 1921 года в Дайрене Семенов разработал «План мировой войны с большевизмом», который, вполне возможно, успел довести и до Унгерна. Главными врагами объявлялись Советская Россия и созданный ей Коминтерн как главные агенты мировой революции. План предполагал признание белым движением независимости государств, выделившихся из состава бывшей Российской империи, поскольку «по существу своему советская власть должна постоянно находиться в состоянии войны с кем-либо из соседей, и обстановка в этих войнах не всегда бывала и, очевидно, не всегда будет благоприятна ей». Очевидно, атамана вдохновил разгром Красной Армии под Варшавой. Крах советского режима, как думал Семенов, мог бы наступить в результате неудачной войны с коалицией стран и организаций «Белого Интернационала», который Семенов предлагал создать, и при активном участии отошедших за пределы России белых армий. Очевидно, Монголию и Синьцзян он стремился захватить, рассчитывая создать там, под охраной японцев, плацдармы для своих войск у российских границ.
Семенов в мемуарах следующим образом излагал свой замысел совместных с Унгерном действий в мае – июне 1921 года: «План этого движения был основан на одновременном выступлении на востоке и на западе. Под моим личным руководством должно было осуществиться занятие Владивостока и вообще Приморья; а генерал-лейтенант барон Унгерн должен был начать движение из Урги на запад, если первая и основная его задача – диверсия на Калган – по каким-либо причинам не была бы поддержана теми китайскими кругами, с коими нами был установлен контакт. Но барон Унгерн получил сведения о том, что красная конница, сосредоточенная у Троицкосавска, готова якобы перейти на сторону белых, и потому, отказавшись от диверсии на Калган и вопреки полученным от меня инструкциям, со всем своим корпусом выступил на запад (здесь, очевидно, опечатка в тексте семеновских мемуаров. По смыслу должно быть: на север. –
Л.Н. Вериго описывает эти события следующим образом: «Сидя уже в Порт-Артуре, совместно с японцами был опять-таки разработан план, по которому Семенов, заняв Приморскую область, направляет свою деятельность на КВЖД, развивая там хунхузнические шайки в широких размерах, дабы занять возможно большее количество войск Чжан-Цзо-Лина и одновременно с этим дать сообщение Унгерну в Монголию – открыть военные действия против китайцев же, захватив Ургу, Уде и Калган. Так как сообщение с Унгерном было крайне затруднено, то ему заранее назначили время действия, и послано было со специальным курьером-японцем (возможно, с этим курьером было послано и сообщение о производстве Унгерна в генерал-лейтенанты. –
Семенова преследовали сплошные неудачи. С 7 декабря 1920 года по 26 мая 1921 года атаман находился в Дайрене (рядом с Порт-Артуром). Вместе с местными купцами братьями Меркуловами он готовил переворот во Владивостоке, намеченный на конец мая 1921 года. 27 мая атаман, еще не зная, что переворот при поддержке каппелевцев уже свершился, зафрахтовал судно «Киодо Мару», несмотря на противодействие японских властей, полагавших, что во Владивостоке он неприемлем ни для армии, ни для общественности, и отправился на владивостокский рейд, куда и прибыл 30 мая.
Семенов писал в мемуарах: «Я решил остановиться на рейде и, обдумав создавшееся положение, поискать путей к выполнению моего плана, связанного с намеченными шагами барона Унгерна в Халхе». К 30 мая он еще не имел сведений, что барон отправился в поход на север. Поэтому, как вспоминал Семенов, он «срочно отправил к генералу барону Унгерну монгольского князя Цебена с указанием о прекращении движения на запад и о необходимости связаться с генералом Чжан Кун Ю и монголами Внутренней Монголии, имея в виду выработанный нами план совместных с китайскими монархистами действий. К несчастью, к этому времени Азиатский корпус уже начал операции в направлении Байкала, на Мысовск, и вернуть его не представлялось возможным. Не имея еще донесений об этом движении барона Унгерна, я, обдумав положение, пришел к выводу, что при создавшихся условиях наилучшим выходом будет попытка моя уговорить Меркуловых остаться, если они так этого хотят, заниматься домашними приморскими делами, а мне не мешать идти в Хабаровск». Однако переговоры с С.Д. и Н.Д. Меркуловыми на борту «Киодо Мару» 4 июня провалились. Братья наивно надеялись, что, возглавив приморское правительство, они смогут договориться с большевиками о том, чтобы Приморье было признано в качестве некого буферного государства при условии, что оттуда не будет совершаться никаких враждебных действий против Советской России. По словам Семенова, старший из братьев, Спиридон Дионисович, бывший капитан речного флота, заявил, что «перст Божий указал на него как на избранника, и Он Всемогущий поможет ему выйти из создавшегося положения». Этот «мистический» ответ и тупое упорство, с которым мой собеседник шел против логики и фактов, вывели меня из терпения настолько, что я не сдержался и сказал Меркулову, что сильно сомневаюсь, чтобы у Господа Бога нашлось время и желание заниматься братьями Меркуловыми». Семенову удалось 9 июня все-таки пробраться к своим войскам под Владивосток, в Гродеково. Он рассчитывал либо идти на Хабаровск, занятый красными, либо, используя свои связи в окружении маршала Чжан Цзо Лина, добиться пропуска своих войск по КВЖД в Монголию. Семенов вспоминал: «В мои планы… не входили никакие перевороты, так как я стремился поскорее начать движение на Амур или добиться пропуска через полосу отчуждения КВЖД в Монголию, чтобы оказать своевременную помощь барону Унгерну». Очевидно, к 9 июня Семенов уже знал, что Унгерн выступил против Советской России. По всей вероятности, начальник штаба Унгерна Ивановский принес Семенову известие о северном походе Унгерна только в начале июня. Атаман отправил его обратно к барону с обещанием в скором времени выступить к нему на помощь в Монголию или отвлечь на себя силы красных наступлением на Хабаровск. Скорее всего, Ивановский прибыл в Ургу только во второй половине июня, уже после поражения Азиатской дивизии под Троицкосавском, и с Унгерном они так никогда больше и не увиделись. Не исключено, правда, что он все-таки нашел барона, а потом по его приказанию отбыл в Ургу, чтобы позаботиться о ее обороне. В этом случае Унгерн должен был быть воодушевлен на продолжение борьбы ожиданием скорой семеновской поддержки.
Однако 12 июля произошло столкновение семеновцев с каппелевцами у села Раздольное. Бой остановило только вмешательство японцев, причем войска Гродековской группы семеновцев потеряли четверых убитыми и семерых ранеными. К тому же Меркуловы прекратили снабжение семеновцев и обещали возобновить его только после того, как Семенов покинет Приморье. В Японии же пришло к власти новое правительство, которое стремилось к миру с Москвой.
В середине июля 1920 года Семенов собрал совещание командиров своей армии. По словам атамана, «мнение почти всех начальников частей сходилось на том, что политика правительства, раздольненские события и недоедание последнего времени ослабили в людях бодрость и стремление к продолжению борьбы. Все хотят отдыха прежде всего, и потому надежность частей должна быть взята под сомнение. Предположенный мною поход на Запад в Халху, по предстоящим трудностям его, совершенно не давал шансов на благополучный исход, так как неразумно было вести всю эту массу плохо одетых и почти не вооруженных людей: первое же сопротивление китайцев на нашем пути привело бы к сдаче наиболее слабых духом и дезорганизации остальных. Таково было единодушное мнение командиров частей. Не теряя еще надежды найти какой-нибудь выход, я предложил начальникам частей обсудить вопрос, нельзя ли привлечь к выполнению плана только добровольцев, вызвав таковых из всех частей. Результаты были до поразительности неутешительны. По докладу начальников частей, не было надежды на то, что в частях найдется достаточное число людей, готовых пойти на полную неизвестность и риск вооруженных столкновений не только с красными, но, возможно, и с китайцами.
Принимая во внимание, что к этому времени я получил сведения, что движение барона Унгерна к Мысовску потерпело неудачу и положение в Халхе складывается не в нашу пользу, я решил, что дальнейшее мое упорство не может привести ни к чему, и потому вступил в переговоры с меркуловским правительством и японским командованием о ликвидации создавшегося положения и о готовности моей обсудить всякое предложение, которое будет мне сделано».
Да, если Семенов уже не надеялся, что его бойцы выдержат столкновение даже с китайцами, ни о каком походе в Монголию больше думать не приходилось. О неудачах Унгерна и взятии красными Урги Семенов, скорее всего, узнал уже из газет. Он покинул Приморье и отправился в эмиграцию в Китай 14 сентября 1921 года, за два дня до казни Унгерна.
После Второй мировой войны, на допросе в Смерше 23 октября 1945 года атаман Семенов показал: «В 1921 году, поселившись в Порт-Артуре, я договорился с князьями Внутренней Монголии – ургинским хутухтой и баргутским князем Шин-Фу – организовать независимое монгольское государство. Тогда же я выехал на станцию Гродеково, имея намерение увести остатки своих частей в Монголию, но эта операция мне также не удалась, так как японцы запретили мне уводить белогвардейцев и захватили приобретенное мною оружие». После этого Семенову ничего не оставалось, кроме как договориться с Чжан Цзо Лином о расселении своего войска в Маньчжурии. Всего у него было 12 тыс. боеспособных солдат и офицеров и около 14 тыс. больных – в основном участников Ледяного похода из армии Колчака.
Когда в марте Унгерн изгнал китайцев из Монголии, он узнал, что на помощь Семенова можно рассчитывать не ранее мая 1921 года, когда планировались переворот во Владивостоке и свержение тамошнего просоветского правительства, представлявшего «буфер» – Дальневосточную республику. После того, как от генерала Чжан Кунь Ю не удалось получить обещания поднять свои войска против республиканского правительства в Пекине, Унгерн предпочел ударить на север, чтобы попытаться перерезать Транссиб на самом уязвимом его прибайкальском участке. Здесь взрыв тоннелей надолго прервал бы сообщение Дальнего Востока с остальной Россией. Это могло облегчить положение белых войск в Приморье. Идти же на запад, как того требовал семеновский план, Унгерн отнюдь не торопился. Семенов предполагал тем самым вовлечь в единый антибольшевистский фронт корпус генерала Бакича, интернированный с Синьцзяне и все еще насчитывающий до 5 тысяч бойцов. Кроме того, предполагалось занять Синьцзян, используя, как и в Монголии, антикитайские настроения местного населения, и сделать его еще одной базой для продолжения борьбы в России. Однако Унгерн, вероятно, не хотел делить власть с Бакичем. Генерал-лейтенант Андрей Степанович Бакич, черногорец по рождению, произведенный в полковники еще в 1916 году, кавалер ордена Св. Георгия 4-й степени и Георгиевского оружия, был личностью популярной в белом движении. Он вряд ли бы подчинился Унгерну, а сам барон тоже не пошел бы под начало Бакича.
Не исключено, что, когда после неудачи похода в Забайкалье Унгерн собирался идти на запад, в Урянхай, он пытался с запозданием вернуться к первоначальному семеновскому плану, рассчитывая, что рано или поздно Семенов овладеет ситуацией в Приморье и поможет ему.
Австралийский офицер капитан Лэтчфорд так характеризовал семеновцев: «Главой области был атаман Семенов – типичный пират в окружении крепких диковатых парней. Большинство его солдат выглядели полумонголами, и мы не завидовали капитану Марриотту, который был представителем союзников у Семенова. Последний считался наместником Колчака, но было очевидно, что он и его банда просто охотились за всем, что плохо лежит. Со временем он дал японцам возможность оценить его силу… Во время войны некоторые чересчур чувствительные люди считали военнослужащих австралийской армии грубой и агрессивной толпой. Интересно, что бы они сказали при виде этих «хищников»? Австралийцы выглядели по сравнению с ними как контуженые резервисты».
Семенов попытался высадиться во Владивостоке в сентябре 1921 года, чтобы возглавить войска Приамурского земского края, но казаки узнали его, припомнили ему бегство из Читы и не позволили высадиться на берег. Так завершилось участие Семенова в Гражданской войне. В эмиграции он с 1934 года участвовал в Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи (БРЭМ). 24 августа 1945 года, после вторжения советских войск в Маньчжурию и капитуляции Японии, Семенов был арестован органами Смерша на своей вилле в Дайрене (Даляне). Военной коллегией Верховного суда СССР 30 августа 1946 года Семенов был приговорен к смертной казни через повешение как «враг советского народа и активный пособник японских агрессоров». Его повесили в тот же день.
Григорий Михайлович Семенов и подчиненные ему войска все время числились в составе белых армий. Атаман даже стал формальным преемником адмирала Колчака по руководству белым Восточным фронтом, но это произошло тогда, когда белые удерживали здесь лишь его родное Забайкалье. Однако за пределы Забайкалья деятельность Семенова фактически не распространялась. Там он творил полный произвол и не выполнял приказы Колчака. Также ни один полк забайкальских казаков не был послан на фронт против большевиков, несмотря на требования Колчака. План Семенова по созданию фактически независимого государственного образования в составе Забайкалья, Монголии и Маньчжурии был мертворожденной авантюрой, поскольку острые противоречия существовали между монголами и китайцами и между китайцами и забайкальскими казаками. Немногочисленное Забайкальское казачье войско никогда не могло бы контролировать столь обширные территории. Фактически атаман Семенов жил одним днем, не задумываясь о последствиях и о возможном проигрыше белыми Гражданской войны. Его деятельность дезорганизовывала тыл Колчака, так как семеновские отряды нередко захватывали эшелоны с боеприпасами, фуражом и продовольствием, направлявшиеся на фронт. Жестокость же подчиненных Семенова, наряду с бесчисленными реквизициями, только настраивала население против белых и вела к росту краснопартизанского движения.
Роман Федорович Унгерн
Биография барона Романа Федоровича Унгерна в период до революции 1917 года и Гражданской войны достаточно хорошо известна, и здесь мы ее излагать не будем. Отметим только, что в период Первой мировой войны, когда барон получил свой первый боевой опыт, он выделялся как отчаянной храбростью, так и несдержанностью характера. Можно вполне согласиться с его характеристикой в годы Первой мировой войны, данной петербургским историком Ольгой Хорошиловой: «В конце февраля (1916 года. –
Атаман Семенов дает в мемуарах самую лестную характеристику Унгерну: «Успех самых фантастических наших выступлений в первые дни моей деятельности был возможен лишь при той взаимной вере друг в друга и тесной спайке в идеологическом отношении, которые соединяли меня с бароном Унгерном. Доблесть Романа Федоровича была из ряда вон выходящей. Легендарные рассказы о его подвигах на германском и гражданском фронтах поистине неисчерпаемы. Наряду с этим он обладал острым умом, способным проникновенно углубляться в область философских суждений по вопросам религии, литературы и военных наук. В то же время он был большой мистик по натуре; верил в закон возмездия и был религиозен без ханжества. Это последнее в религии он ненавидел, как всякую ложь, с которой боролся всю жизнь». Боролся, надо сказать, довольно оригинально – либо поколачивая тех, кто, по его мнению, ему врал, либо сразу казня их смертью.
Это вынужден был признать и Семенов, отметивший, что «в области своей военно-административной деятельности барон зачастую пользовался методами, которые часто осуждаются. Надо, однако, иметь в виду, что ненормальность условий, в которых протекала наша деятельность, вызывала в некоторых случаях неизбежность мероприятий, в нормальных условиях совершенно невозможных (дескать, нельзя нам без сирот! –
Помню случай: в хайларском гарнизоне был некий доктор Григорьев, который с самого прибытия барона в Хайлар поставил себя в резко враждебные отношения к нему и не останавливался перед чисто провокационными выступлениями с целью дискредитировать барона. Мною было отдано распоряжение о беспощадной борьбе с большевиками и провокаторами, на основании которого, после одного особенно возмутительного выступления доктора Григорьева, барон его арестовал, предал военно-полевому суду, сам утвердил приговор и сам распорядился о приведении его в исполнение, после чего Григорьев был расстрелян. Когда все было кончено, барон поставил меня в известность о случившемся. Я потребовал, чтобы в будущем барон не допускал подобных вопиющих нарушений судопроизводства и без моей санкции не производил никаких расстрелов, но Роман Федорович, который специально приехал из Хайлара, чтобы выяснить этот вопрос, упорно доказывал мне, что в данных условиях не всегда возможно придерживаться буквы закона; обстановка требовала решительности и быстроты в действиях, и в этом отношении, в условиях зарождавшейся гражданской войны, всякая мягкотелость и гуманность должны быть отброшены в интересах общего дела.
Наряду с тем Роман Федорович был искренне верующим человеком, хотя взгляды его на религию и на обязанности человека в отношении ее были достаточно своеобразны.
Барон был твердо убежден, что Бог есть источник чистого разума, высших познаний и Начало всех начал. Не во вражде и спорах мы должны познавать Его, а в гармонии наших стремлений к Его светоносному источнику. Спор между людьми, как служителями религий, так и сторонниками того или иного культа, не имеет ни смысла, ни оправданий, ибо велика была бы дерзновенность тех, кто осмелился бы утверждать, что только ему открыто точное представление о Боге. Бог – вне доступности познаний и представлений о Нем человеческого разума.
Споры и столкновения последователей той или иной религии между собой неизбежно должны порождать в массах, по мнению барона, сомнения в самой сути существования Бога. Божественное начало во вселенной одно, но различность представлений о Нем породила и различные религиозные учения. Руководители этих учений, во имя утверждения веры в Бога, должны создавать умиротворяющее начало в сердцах верующих в Бога людей на основе этически корректных отношений и взаимного уважения религий.
Вероотступничество особенно порицалось покойным Романом Федоровичем, но не потому, однако, что с переходом в другую религию человек отрекается от истинного Бога, ибо каждая религия по своему разумению служит и прославляет истинного Бога. Понимание Божественной Сути разумом человеческим невозможно. Бога нужно чувствовать сердцем, – всегда говорил он».
Поделиться книгой: