Помоги проекту - поделись книгой:
Итак – мое, наше дело стало
Помощник прокурора города выслушал обстоятельства
– Дело не подсудное. Горсовет может менять свое решение о выдаче ордера, если квартира не была обжита в течении 10 дней.
– Пока! – сказал я.
Юрист, несомненно, имел разговор с Сильченко.
Побывал я в облисполкоме. Чувствовалось, что зам. пред, облисполкома не хочет заниматься такими мелкими вещами. Начали наведываться милиционеры, требовать документы и прописки. Я вынимал, показывал документы и провожал их: «Заходите, пожалуйста!»
С пропиской дело обстояло так. Отстояв длинную очередь к начальнику Горжилуправления Ковтуненко, я положил ему заявление на стол: мол, такой-то просит прописать его временно, на каникулярные месяцы. Ковтуненко, обрюзгший, мрачный и грубый, бросил заявление назад.
– Не пропишу!
Я засмеялся, не удержавшись. Он со злостью взглянул на меня и уткнулся в бумаги, давая понять, что аудиенция закончена.
– Почему не пропишете?
– А вы почему, не имея никакого полного юридического права, хлопочете квартиру?
– Это мой долг. Я не могу допустить, чтобы моя семья, заслужив всеми своими трудами жилье и имея на него права, – жила под навесом, в сарае.
– А вы-то при чем?
– Так я же приехал сюда отдыхать, к своим.
– Ну и что же?
Я понял, что он издевается надо мной, но собрал все силы, чтобы остаться спокойным.
– Напишите на заявлении, почему вы отказываете в прописке.
– Сколько вас человек?
– Семь со мной.
– Вот идите к Брую. Пусть он сам на заявлении напишет количество семьи, площадь, и тогда посмотрим.
Я пошел к Брую. Он написал:
– Почему «19»? – спросил я. – Ведь в ордере 32 кв. м?
– Ордер аннулирован решением горсовета.
– Напишите мне здесь, что эта площадь – согласно решению горсовета от такого-то.
– Не напишу.
– Почему?
– Меня не уполномачивали. Мне что прикажут, – пробовал он вильнуть. – Да и потом – не учите меня, что мне делать!
Пришлось мне еще стоять, правда очередь была уже поменьше.
– Вот, – сказал я, кладя заявление на стол.
– Вы где живете? – спросил опять человек с каменным лицом.
– На 18-го Березня.
– Нет, постоянно.
– Учусь в Москве и живу там, в общежитии.
– Покажите паспорт.
– Пожалуйста.
Он профессиональным движением раскрыл документ.
– 28-го года рождения? – с удивлением спросил он.
– Да! – Мне показалось, что в глазах его была насмешка.
– Так, – сказал он, рассматривая штамп с московской пропиской. – Стромынка, 32? Вот и поезжайте туда. – Он, глядя в окно, протянул мне паспорт.
Я еле сдерживался.
– Напишите, почему вы отказываете в прописке.
Он взял карандаш, потом, увидя, что взял химический, сменил его на простой и еле заметно написал вкось, по написанному: «Прописку не разрешаю, т. к. по санитарным нормам жить сверх площади заборонено. Ковтуненко. 2ЛЧ1-51 г.»
– Это анекдот, – сказал я. – Над вами только можно смеяться. Куда же мне деваться? Милиция грозит оштрафовать, а вы не разрешаете прописку. Что же делать?
– Что хотите, – равнодушно сказал он.
– Подлец! – крикнул я и сбежал с лестницы. Ковтуненко с братом работал в милиции. Его брат доставал в милиции огнестрельное оружие и сбывал его бандитам. Это было в первые годы после освобождения Чернигова. Потом брата судили, дали 25 лет. Этого послали работать на очень ответственную и трудную работу в этом городе, на работу, где нужна неподкупная честность и непреклонная, большевистская принципиальность. Ковтуненко сменил на этом месте Золотареву, снятую за взяточничество, поддерживал и сейчас с ней приятельские отношения. Часто по-соседски заходил к ней. Жили они рядом в прекрасном доме. Золотарева – хороший друг семьи Островских, еще довоенный друг. Сам Островский шил ей и жене Ковтуненко все верхнее платье.
Денег не стало. Два дня мы сидели голодные, т. е. (…) ничего, а один хлеб и еще зеленые помидоры со своих аршинов во дворе.
Грязная, зловонная лужа расползалась по двору – это переполненная помойная яма не могла уже вмещать ни одного ведра. Домохозяйки выплескивали лоханки и ведра прямо на землю вокруг лужи. Грязные тряпки, сгнившие ботинки и галоши, яичная скорлупа, картофельные очистки, содержимое ночных горшков – все вываливалось здесь. Над этим очаровательным местом постоянно висела туча мух, страшное зловоние исходило от него.
Мне домоуправ предложил выкопать за 50 р. яму. Я не раздумывая взялся. Копал 7 часов подряд, не разгибая спины. Выкопал очень глубокую и большую. От стояния в сыром и холодном месте простудился, но дело сделал: голод отодвинулся на 2 дня.
Потом пошел в газету. С вдохновением, легко записал две зарисовки по жел.(езной) дороге, одну по хлебу – в общем все бы хорошо, если бы жил в доме. Вообще темы о ж.д. меня вдохновляют более всего.
Марусина свекровь, по наущению Островских, стала ходить по начальникам и собирать разнообразные сплетни…
Несколько раз я ходил к секретарю обкома партии т. Рогинец, с надеждой на прием. Нет, не пускали! Но когда в обкоме узнали, что я – тот самый газетчик, что написал о том-то и том-то в «Деснянке» и что я хлопочу о деле, по которому в обком поступают отовсюду запросы, – пропустили…
Громадный усатый дядька сидел за великолепным в национальном стиле столом. Здесь все было светлое и большое – сам кабинет, портреты, часы, стол, даже графин на тумбочке – чуть больше обычного, стандартного.
Очень просто и внимательно выслушал мою исповедь – я говорил более часа. Временами он останавливал меня и звонил в разные места по моему делу. Несколько раз он принимался хохотать громко, по-крестьянски выпуская из-под усов звуки, похожие на звук каких-нибудь лопающихся пузырей. Затем, замечая, что я не смеюсь, вытирал слезы и снова внимательно слушал.
Я рассказал ему обо всем, обо всех подробностях и мелочах. Он снова звонил, писал что-то в книжечку.
– Как вы сказали? Антирусский антисемитизм? Ха-ха-хо-хо, хо-оо, – густым басом заливался он, а я уже со злостью смотрел на его крупное лицо, на платок, который был, видимо, не куплен, обшитый по-домашнему, женщиной, на два ряда орденских ленточек.
– Иван Данилович, что это такое творится у вас, – загудел он в трубку, когда я закончил. – Почему вы лишаете гражданства семью Чивилихиных; что? Нет, они приехали не две недели назад, а уже два года. Вас неправильно информировали? Почему же не проверили? В общем я советую вам прочесть общую часть гражданского кодекса республики, особенно внимательно – пятый пункт. Почему делите комнату – опять клетушки городить? Нет, нет, этот парень имеет юридическое право добиваться советского решения вопроса, да и вообще он нам за месяц работы в «Деснянке» больше сделает, чем все Островские за 5 лет!
Он минутку послушал.
– Нет, нет, вы не подменяйте понятий, как говорится в логике. Поезжайте-ка, в таком случае, к нему домой и посмотрите на месте, – закричал он, переходя на «ты». – Некогда? Ничего, я, возможно, найду время сам заехать туда. Завтра после работы. Захвати, будь ласка, с собой Ковтуненко. Решите по-большевистски. Пока! – сказал он, хотя я в трубке слышал еще воркование, которое закончил щелчок телефонной подставки.
– Все будет нормально, – сказал он мне. – Не отчаивайтесь. Хорошо, что ко мне пришли.
Люди в белых кителях и шляпах повылазили из машин, осмотрели квартиру и ушли, бормоча, что, мол, переоборудование делать не будем, решим, и т. д. Сильченко досадливо поглядывал на расплывшуюся и истекающую потом заместительницу.
Через несколько дней состоялось решение горсовета об отмене своего решения об изменении решения о выдаче ордера на эту квартиру Заборской М.А. Это дело, запутанное и противное, как предыдущая фраза, – кончалось…
Я вздохнул, переночевал в доме одну ночь и уехал, забрав из дому все деньги – 17 рублей 70 копеек. Так кончился отпуск, лето, единственное лето за последнее десятилетие, в которое я собирался как следует отдохнуть. Без энтузиазма смотрю на мерцающие впереди огоньки учебы и скромных студенческих радостей. Я очень и очень устал. Не хочется сейчас ничего – ни думать, ни просто жить. Материя не хочет цвести – уже осень. Самое драгоценное в природе – цветущие, мыслящие клетки загублены холодными туманами, отмирают тихо и незаметно. Это настроение пройдет – я знаю. Будет весна – самая лучшая весна на земле! Я отдохну, поправлюсь, выживу во что бы то ни стало – я хочу видеть весну, когда люди не станут воевать, все будут равны, у всех будут квартиры и обед. Хочу дожить до коммунизма, когда не будет ковтуненок, островских (как обидно, что любимый человек моей юности носил эту же фамилию), не будет журавлевых и сильченок. Свекрови, конечно, останутся – но они будут лучше, наверное.
1952 г.
…Не могу очухаться от большого горя, которое опять не забыло меня посетить… Долго и тяжело рассказывать, да это и незачем. Альберт сошел с ума. Хлопоты о переводе в хорошую клинику, городскую, ничего не дают. А там – плохо, очень плохо.
Пришел сегодня от тоски в «Гудок». Поболтал малость о пустяках. Зовут скорей работать. Посмотрел подшивку. Сказал: «Все хорошо, глубокие статьи, очень качественная верстка, но не нравится мне одно – в газете лишь железо и нет совсем людей? Завотделом не согласен. Говорить может. Но он не прав. Ведь газета отражает жизнь, да и не только отражает, а подсказывает, направляет, воспитывает. Газета не показывает «кто» делает, «что» переживает делающий, редко процесс делания, т. е. «как». Газета партийная. А главный объект партийной работы – человек. Ратую за человека в газете. Завотделом, хороший, большой специалист, принципиальный и многознающий – всего лишь специалист. Газета до невозможности затехничена. Меня, говорит, не интересует очерк как таковой, я ничего из него не беру. Больше того, он утверждает, что читатели хотят только производственных тем и их более глубокого освещения с чисто производственной точки зрения. Это происходит, по-моему, потому, что железнодорожнички, посаженные в «Гудке» за глубокие («неглубокие») кресла не понимают, не знают и не интересуются литературой, искусством да и, если говорить определеннее, жизнью. Нужна им форма. А взять совершенно скандальный и позорный период в жизни «Гудка» (да и не только «Гудка»). Вместе с присуждением сталинских премий за подлинно передовые, прогрессивные методы работы, вместе с настоящим творческим отношением к труду появилась на разных предприятиях масса подражателей, умников, псевдоноваторов, как грибы после дождя, стали нарождаться «почины». Газеты лихорадили закрутившихся председателей месткомов, командиров, рабочих. Стали пропагандироваться такие методы, как взятие оборудования на социалистическую сохранность, гарантийные марки, общественный контроль.
Над непосредственными, отвечающими за свою работу по конституции и должностным инструкциям работниками установили «общественный» контроль. Кондуктор, предположим, «в свободное от работы время» проконтролировал то-то и то-то. Обязана бригада перед основным и не основным законами беречь паровоз. Берут и паровозники на соцсохранность. (А как извращались уже признанные методы!) «Метод Жандаровой и Агафоновой на паровозе, в автоматном цехе» и т. д. «Метод Шебликина в работе паровозных диспетчеров». «Метод слесаря вологодского завода Клавдии Виноградовой на паровозе». А метод-то – в сменно-суточном графике. А сколько споров было, сколько сломано было копий! Я сам был единожды на планерке в «Гудке», где до хрипоты люди спорили о линии газеты в отношении популяризации методов, обвиняли друг друга на этой почве во всех административно-моральных грехах. А ушата холодной воды еще не было, т. к. продолжаются перегибы формалистов из боязни сделать недогибы. А Чутких написал от 15.VII.52 в «Труде» подвал, где предлагает отменить «личные клейма» как не приносящие проку. Мне кажется, толковые вещи пишет. В Исторической библиотеке старик стоит в раздевалке древний, с седой бородой, снимает пальто, носит галоши, с поклоном принимает рубль. Над головой у него – «бригада отличного обслуживания» или в магазине – почему в одном отделе, где мясо и очередь, – есть такая вывеска, а рядом, где крупа и пр.(очая) бакалея, – нет. Почему не занимаются делом? Почему те, кто летает на высоте, допустим редактора, ответ-секретари, нач. дороги отделения, отдела (в газете) не займутся более полезными делами?
Интересный вопрос: как увязать, допустим, точный график и безостановочный рост стахановского движения?
А теперь я понял, почему нет ушата холодной воды, почему «Правда» ограничилась лишь «обзорами печати». (Как было с общ.(ественными) ревизорами. Выбран был жупел – дорожная газета ташкентской ж.д. раздолбана.) Формализм проник глубоко. Каждый формалист (как, кстати, и бюрократ) не сознается, что он формалист (или там бюрократ). Ему надо показать это, сунуть носом в факт. В каком положении оказывается сейчас коллектив ЦТКА, поставивший «Совесть», где все – вокруг не стоящего выеденного яйца псевдоконфликта.
Да, а почему же все-таки не было ушата? А потому, сдается, что формализм – страшная сила и слишком ревностные исполнители могут кое-где перегнуть палку в противоположную сторону. А где труд, пот и кровь автора «Совести» и театрального коллектива?
1956 г.
8.7.56 г. Много лет прошло с тех пор, как я забросил дневник. Сейчас – понимаю, что это было большой ошибкой. Дневник – это хорошая опора в жизни. Учитель, друг, советчик. Узел, которым ты привязан к современности, мостик в прошлое и будущее.
Но до сих пор не знаю, как писать дневник. Подробности личной жизни, мелочи – как сморкнулся, чихнул – ни к чему. Я перечитывал однажды свои детские дневники – мало что можно оттуда взять. Но вспоминая события, которые шли рядом с моими цыплячьими, понимаю, как много я растерял хороших, прямо-таки бесценных наблюдений, фактов, картин, людей, мыслей. Да, мыслей. Потому что я был нечестен тогда (я это говорю сейчас с откровенностью и откровением).
О честности в дневнике. Тяжелая это и трудная чрезвычайно штука. Ведь как писать? У каждого человека есть в мыслях что-то неудачное, плохое, темно-тягостное. Писать об этом? Не писать? Если писать, то вдруг кто-нибудь прочтет (в общежитие это может быть)? А главное – зачем это писать, какой смысл и польза будет? Но если не писать – значит ты не полностью честен даже перед самим собой (в дневнике).
Борис Полевой пишет деловой дневник. Он ежедневно достает свои записные книжки и мелким почерком перепись! – вает в толстые переплетенные тетради все, что он узнал, увидел, услышал, почувствовал за день применительно к своей общественной, литературной, журналистской работе. Скрупулезность там, говорят, умопомрачительная. Например: «Этого человека звали Сайрус Итон. На нем был смокинг, блестящие, черные, остроносые штиблеты, галстук серенький, заколотый булавкой с перламутровой пластинкой наверху. У него рыжие усы, белесые брови, водянистые глаза, лицо в тяжелых морщинах. Он горбится и т. д. и т. п.» Так ли надо писать? Не знаю.
Некоторые считают, что надо вести дневник литературный. Я не представляю ясно, что это такое, но думаю, что это тоже подсобное для литератора вместилище дневных впечатлений, трансформированных в разрезе его литературных норм, понятий, целей. Неизвестно, лучший ли это способ.
Найдут ли место в дневнике острые мысли, слова, анекдоты. Найденные и подслушанные афоризмы и каламбуры – большая радость и кое-что дают потом для работы. Чудесный пример в этом плане дают дневники Ренара. Но это тоже не идеал дневников. У меня для этой цели – записные книжки, которые я таскаю везде за собой много лет. А были дневники, которые писались специально для истории, т. е. для других людей. Тошнотворная поза, ложь – вот что такое эти дневники. Некоторые оттачивали стиль… Как же мне писать? Не знаю. Попробую, что выйдет.
Сегодня с утра сел и перекопировал письмо А.М. Кошурникова[5]. Это письмо передал режиссеру Ольге Бор. Подгорецкой. Исидор Павлович Казимиров – главный инженер проекта ж.д. Сталинск – Абакан. Надо будет ему послать один экземпляр – он будет рад. От такого письма у И.П. только прибудет сил. Симпатичный человек этот Казимиров, ей-богу. Такое впечатление у меня сложилось от нескольких встреч на стройке, в Тебе, от вчерашнего получасового телефонного разговора с ним. Новосибирск было слышно замечательно, и мы хорошо поговорили. Я сказал, что зря вы, дескать, отдали Подгорецкой оригинал. Он со мной согласился.
Отдал в перепечатку дневник А. Кошурникова. Огромной ценности этот документ! Потрясает последняя запись, полная суровой трагической простоты. За очерк еще не садился. Надо: 1. Встретиться с писателем М.Е. Ефетовым, выведать у него все, что он знает о Кошурникове. По телефону он сказал мне, что у него есть письмо Кошурникова к жене и письмо родных Конст.(антина) Стофато к Ефетову. На днях еду в Звенигород, в Дом творчества. 2. Разыскать дочь А.М. Кошурникова. Она – медик. Работает в Москве, в ординатуре одного из медучреждений. Исидор Павлович обещал зайти к жене А.М. и достать для меня адрес. 3. Разыскать в МТС юбилейную газету «Памяти погибших товарищей» выпущенную в «Сибгипротрансе» в 1952 году. 4. Посмотреть «Гудок» за лето 46-го г. Там была информация о гибели экспедиции. 5. Посмотреть «Сибирские огни» за 46-й год и № 7 за 47-й г. Там будто есть что-то о Кошурникове. 6. Максимально использовать И.П. (фотографии, воспоминания, другие следы экспедиции).
Очерк должен сдать в журнал не позднее 15 августа. План намечается больше для «Юности», чем для «Молодой гвардии». Посмотрим.
Тему не думаю оставлять. Хорошо бы кино. Но в нем трудно. Найти бы надежного товарища и в одной упряжке!
Кляну А. Коптелова. Испортил тему, и больше ничего! «Навстречу жизни» – халтурный роман, беспомощный технически, многие места приторны до омерзения, а в основном – адская скука. Это на таком-то материале! Прочел кое-что сегодня. И надо же такое – давно хотел прочесть переписку М. Горького и М. Кольцова в «Новом мире» № 6. И вот сегодня взял, раскрыл и сразу же наткнулся на письмо, в котором Горький рекомендует список литературы для приложения к «Огоньку». Какая-то есть во мне струна, настроенная против Горького. И сегодня она снова зазвучала. Непонятно, почему он рекомендует именно эти романы, а не другие. Чувствуется, что Г.(орький), выставляя свою энциклопедичность, рисуется. Но грустно видеть, что энциклопедичность-то эта поверхностная. Свифтовскую «Сказку о бочке» называет «Песнью о бочке». Утверждает, что «Варфоломеевская ночь» и «Хроника времен Карла IX» – два разных романа, путает
Генриха Манна! Как-то не соединяются у меня Горький, каким его изображает наша филологическая и общественная наука, и Горький – каприец, Горький – автор действительно великих вещей и Горький – автор «Несвоевременных мыслей», написанных в самое трудное для рабочих и крестьян нашей страны время. Мне почему-то претит горьковская инверсия («Жму руку Вашу» и т. п.). Манерность и вычурность собственного языка забывается, когда начинаются поучения, снисходительные, умные, уместные, обидные даже, наверное. И было же время, когда все верили, что «Д. и С.» сильнее «Фауста»!
Вечером ходил «на свидание». В кавычках потому, что его не состоялось. Л. не пришла. Крапал дождь, и она, очевидно, побоялась, что размокнет.
Днем вычитал за несколько часов перебеленную часть книжки[6]. Надо скорей сдавать. Издательство, правда, не торопит, но мне самому надо скорей освободиться от одного, чтобы отдохнуть маленько и сесть за другое.
13 июля 1956 г., пятница. Новости: 1. На матч СССР – Израиль московские евреи платили по 200 руб. за билет. 2. Получил письмо от Володи Гринюка. Парень тоскует на Рижском взморье – дожди идут, кругом буржуа, слова сказать не с кем. 3. Приезжал брат с Севера. Побыл три дня и укатил к маме. Интересно, с какими глазами заявится – два года не писал и вообще не подавал признаков жизни. Отчуждается, наши дела его абсолютно не интересуют. Свинство, да и только. 4. В Москве стоит плохая погода – дожди, прохладно. Для работы – лучше не надо. Я не разделяю восторгов поэтов по поводу весны. Летом я чувствую себя неважно, лишаюсь работоспособности. Осень – хорошо, но когда у тебя есть привычка носить галоши и есть добрый плащ – лучшее время года – зима. И пишется и дышется легко. 5. Больше новостей нет.
Прочел сборник рассказов Андрея Платонова. Открыл нового, раньше мне неизвестного писателя. Причем писателя чрезвычайно интересного, своеобразного. Говорят, что он второй из русских писателей, удостоенных Нобелевской премии, что его так и затюкали, не печатая и сгноив сына, что поддерживал его (гл. образом материально) лишь один Шолохов. Говорят, из наших он – инженер-железнодорожник. Прочел рассказы «Бессмертие», «Фро», «Глиняный дом в старом саду», «Семен», «Река Подудань» (так назван сборник) и еще кое-что. А. Платонов – человек с совершенно особым видением мира, не похожий ни на одного из известных мне писателей. Рассказы свежи по языку, грустны по настроению, неожиданны по выбору героев. Обычно у него простые люди – железнодорожные рабочие, нищие, бездомные дети, дети, ощутившие в первый десяток лет своей жизни тяжесть и прозу существования. А. Платонов подмечает в людях незаметное, такие стороны психики, которые по общему мнению не могут стать предметом изображения. Я не читал ругань по его адресу (говорят, ее было немало), но считаю, что А.П. – один из самых честных и правдивых художников и его еще будут издавать…
Странные дела у нас в газете![7] Ада правильно говорит, что нам не надо планировать на месяц 20 тем. Надо выдать 3–4, но чтоб это были заметные, броские. В этой установке – кредо А. и многих других. Вся беда в том, что остальные 20 тем тоже надо выдавать. Только они будут считаться пустячными, вроде информушек. А делать-то нам придется их, а не кому-нибудь. А есть в редакции категория людей, которые не имеют у себя на руках груза почты, организационной работы, встреч с посетителями, не выдают проходящие, но необходимые материалы. Они едут на полмесяца в командировку, приезжают, спокойно еще полмесяца работают на дому, рожают один очерк, и им же слава. Выступили с занятным куском! Мне бы такие условия. И, кстати, эти «куски» – часто не такие уж аппетитные…
Понял, что дневника у меня при моей работе не получится. В лучшем случае будет недельник.
18 июля 1556 г., среда. Сдал рукопись в издательство. Редактор хочет все же пригладить, подсластить очерки. Обогати, говорит, героев, они же, дескать, передовые. Буду драться за правду, которую я видел и которую искажать нельзя. Книжка сейчас пойдет к рецензентам. Первый предполагаемый рецензент – Александр Авдеенко, старый литературный мерин. Я помню его с детства по книге «Я люблю». Это сильная вещь, если учитывать, что тогда, в начале 30-х годов, ничего сколько-нибудь заметного не появилось. Это бывший беспризорник, потом строитель Магнитки, паровозный машинист. Я читал его выступление на первом съезде СП. Это было что-то сильное и страшное… Он выпустил уже «Горную весну» и «Над Тиссой».
Что-то он скажет о моей книге.
…Купил «Звезды смотрят вниз» Кронина. Теперь у меня весь переведенный Кронин. Это – могучий талант. Необычайно расширяет наши знания об Англии, покоряет мастерством, человеколюбием, знакомит с целой толпой новых, незнакомых тебе, интересных и своеобразных людей…
…Еле заставляю себя писать – так устал. И это – почти каждый день.
Поделиться книгой: