Дневники, письма. Воспоминания современников

Освободили меня от секретарства – ох и поучусь же я! В Историчку буду ездить – там все продуктивнее…

Сижу в Исторической библиотеке. Почему? Захотелось почитать Лескова, Паустовского, вдохнуть прелести их языка. Романтическая мягкость Паустовского, глубина его простой философии – волнуют. Хочется читать их безотрывно – эти грустные, лирические рассказы.

И вообще надо пересмотреть свой образ жизни. Надо каждый свободным час заходить сюда, в библиотечную тишь и работать, работать!..

Наблюдать надо, думать и больше, больше работать. Т. к. года идут. Очень устаю последние дни. Началась практика в редакции «Гудка». Опять повеяло родным запахом. До полуночи был там однажды, смотрел, как делается газета. Очень занимательно. Познакомился с работниками паровозного отдела, с отв. секретарем, с редактором – генералом Красниковым. Получил задание – описать («пойдите, посмотрите на месте!») движение пятисотников в Депо Ильича – Зап. ж.д.

Сегодня ездил туда. Материал можно было бы дать, но это – нецелесообразно, т. к. там сейчас – переломный момент. Подожду результатов.

Мои начальники на кафедре настаивают, чтобы я пошел на практику в «Вечернюю Москву». Буду там и там.

/Март 1951 г./

Давно не писал. Пережил удивительно тоскливые дни. Уставал смертельно, не высыпался, мелочи выводили из себя, засыпал с зубовным скрежетом, был мрачен и зол. Подолгу сидел в Историчке, чуть не падая со стула от утомления. Из «Гудка» – ушел. Там нет ничего – для работы. Съездил по двум заданиям, но печатать нельзя, т. к. очень уж материал неважный. Пошел в «Вечерку» – общее состояние мешало сразу взяться. Но постепенно раскачался. Напечатали одну информацию – 70 строк. Сдал еще строк на 100 корреспонденцию.

Получил задание – разобраться с одним кляузным письмом и сделать зарисовку по «Москабелю». Зарисовку надо сделать хорошую. Это имеет большое значение. Недавно сидел целый день в Историчке…

Только вот денег нет почти. Работать сейчас надо для того, чтобы напечататься побольше в газете, работать для будущего – работать над тем, чтобы когда-нибудь рассказать о чувствах и думах другим, рассказать о рабочих депо, паровозниках, движенцах. Это мечта, но, чувствую, осуществимая.

28.3.51 г. Зарисовку сделал – пошла. Ничего. Но почему-то какое-то недовольство проделанной работой.

Получил задание на завод «Изолятор». Ездил уже. Там спецотдел не пускает в цеха, дают провожатых, а с провожатыми чувствуешь себя очень стесненно. Отвязался, ходил один. Говорили с рабочими, мастерами, вникал в технологию. Сегодня писал – часа 3 – штамп и штамп. Буду все переделывать.

Работаю с письмом одного инвалида из артели. Дело кляузное до невозможности.

Я стал нытиком больше, чем когда-нибудь. И на самом деле мне очень трудно, очень. Деньги – это очень существенно для меня сейчас. Писем ни от кого нет. Пропали, что ли, они – Володя и Борька?! Из дому – нет, тянет домой. Ивану послал несколько писем – нет ничего тоже…

2.4.51 г. Сегодня почувствовал себя необыкновенно морально здоровым. Что-то чистое и свежее внутри – как давно уже не было…

4.4.51 г. Настроение великолепное. Я шучу, пою, не задумываюсь, как бывало, о бренности мира сего…

Вчера был в редакции. Обработал письмо, сдал информашку, получил гонорар (150 р. – для меня сейчас это немало), получил задание и газеты с моими материалами. Хорошо!

Самое главное – что вот не курю с воскресенья. И не буду пока. В рот не беру. Здорово!

А весна на улице – как будто и не видел такой никогда. Надо за город съездить к Ал.(ексею) Ив.(ановичу)…

Надо работать мне – больше, больше, как только возможно…

А как я почти философически отношусь сейчас ко всем волнениям сердца! Это просто удивительно. Чего не могу переносить спокойно – это воспоминание запаха табака. Чувствую, как мозги, кости и кровь просят никотину. Ведь 13 лет без перерыва и все годы юности, когда все росло.

5.4.51 г. Очень сильно устаю и много не делаю по учебе и работе… Брат прислал 100 р – что соответствует моей просьбе. Хорошо. Готовлю вопрос по внеуниверситетской работе для партбюро факультета. Скорей бы лето. На Десну. Просто хочется полежать на песке, до чертиков хочется.

Надо или не писать сюда, или писать мысли с трудом, думая, а не исполняя эту скучную обязанность, как это сейчас. Лениво, думая о другом, царапаю в тетради чепуху…

Лето. Приехал, измученный, в Чернигов. Большие-большие планы на лето: фотография, рыбалка, мандолина – как развлекательное, литература, французский – как серьезное. Все пошло насмарку.

Через 3 дня по приезде в наш подвал пришел домоуправ – маленький плюгавый человечек, всегда заросший щетиной, по фамилии Бруй. Посадили мы его на единственный стул. Вынув помятый листок бумаги и послюнив огрызок карандаша, он приготовился записывать.

– Сколько вас семьи?

– Семь человек.

– Чем занимаются?

– Я пенсионерка, – ответила мама. – Старшая дочь – сестра в госпитале, старший сын – студент, в Москве учится на журналиста, другая дочь – воспитательницей в детском саду на шерстяной фабрике, другой сын – столяр на мебельной фабрике. У Марии – двое детей. Мальчик – кончает ж.д. училище, девочка перешла в 5-й класс.

– Когда вы приехали сюда? – спросила эта мелкая щука, как будто не знала об этом.

– В 49-м году.

– Хотят у вас отобрать ордер, т. к. вы незаконно получили его.

Мария обвела черные стены подвала – кухня, комната, прачечная, овощной склад, спальня для 7 человек – все это совмещалось в одной каменной яме. Сырые стены. Стен в собственном смысле не было – была одна сферическая поверхность, всегда мокрая и только в самом зените, вокруг электрической лампочки – удивительно точный круг сухой известки. Два окна – небольшие светло-серые прямоугольники в одной стене, ненормально высоко, как в тюрьме… На подоконниках герани, березки, алое (я вспоминаю почему-то стари-ка-соседа в Сибири, бородатого громадного медведя, который часто обламывал у алое его колючие зеленые стебли-листья и ел эти сочные побеги, говоря любопытным: «Он, алой-то, как иод – для печенки хорошо»). В углу фикус, листья его пожелтели и отламывались при малейшем прикосновении. Цветы гибли без света.

Сестра заплакала. Она рыдала. Лицо ее стало очень некрасивым. Мама плакала беззвучно, роняя на колени слезы, не подбирая их. Мама только один раз плакала в голос – когда хоронили отца. Сотни раз в детстве я видел ее слезы, и всегда вот так же они тихо катились на колени. Руки безвольно были опущены вниз.

– Что теперь делать, сынок? – спросила она. – Неужели мы останемся в этом подвале? Пропадем!..

– Идите отсюда, – спокойно сказал я Брую, хотя все у меня кипело.

– Я – что? Мне прикажут – я делаю. Начальство знает лучше.

– Идите отсюда – вы все уже узнали! – закричал я.

Тот выскочил пробкой.

– Ни черта, не пропадем! – Мама посмотрела на меня с сожалением. Зелен, мол, виноград, но и с надеждой.

– Собирайся Мария, – предложил я, – пошли в горисполком.

* * *

Полная нервная женщина что-то писала в блокнотике.

– Может быть вы посадите нас! – сказал я.

– Пожалуйста. Пожалуйста! – оторвалась она от блокнота и снова начала писать.

Мы сели с сестрой на стулья. Ждем.

– Вы кто такой? – спустя 5 минут спросила она.

Я ответил.

– Когда вы, т. Заборская, приехали в Чернигов?

– Жила здесь до войны. В 44-м году приехала опять сюда. В войну была в военных госпиталях. Довоенная квартира была занята областной прокуратурой. Мне дали по 18-го Березня, наверху, квартиру, занятую другой семьей, еще по немецкому ордеру. Эта семья оставалась там жить в маленькой спальне. Я с двумя детьми жила в проходной комнате. В 46-м году меня выселили в подвал.

– Начертите мне план квартиры, – попросила Журавлева.

– Вот комната, спальня, кухня, – говорил я, вычерчивая небольшой эскиз.

– Отбираем мы у вас квартиру – сказала неуверенно этот заместитель <…> – Эту Островским, эту еще кому-нибудь.

Я начал доказывать незаконность этого дела.

– А вы чего хлопочете? Вы всего два дня в Чернигове! – оборвала она меня.

– Ну и что же?

– Мы разговариваем с Заборской, а вы и ваша мать приехали неизвестно откуда, продали свое домостроение, должны были здесь купить!

Я вспомнил свою развалюшку в Тайге. Ведь денег хватило только на дорогу! Но как это доказать?

– Вы не граждане города Чернигова (т. е. я, моя мама, Борис и Надежда).

– Пришлем депутатов местного Совета, – успокоила она нас на прощанье.

* * *

На следующий день рано утром ночной сторож горисполкома принес сестре вызов на заседание. «Отберут», – горестно сказала она. «Не отберут, – сказал я, – а отберут, то и отдадут сами».

В несколько минут мы очистили этот подвал и поставив койку и стол наверх, в новую нашу (т. е. старую) квартиру, спросив разрешение у хозяйки, переселились под навес, во двор.

На заседание исполкома меня не пустили. Я заметил, как стыдливо опускали глаза председ. горисполкома и члены. Одна Журавлева знала точно линию поведения. Через две минуты Мария в слезах вышла из кабинета. «Отобрали!» – сказала она.

«Ордер отдала?» – тревожно спросил я.

«Нет, у меня он», – сказала она, плача. «Давай сюда».

Я взял ордер, который был выдан еще 17 мая, положил в карман, и с этого начался мой отпуск, мои каникулы.

* * *

– Мы вам оставили то, что вы занимали до 46-го года – сказал мне председатель горисполкома Сильченко назавтра. – Спальню отберем.

– Но тогда было трое, а сейчас нас 6 человек. Себя я не считаю.

– А мы вас четверых вообще не считаем.

– Как так?

– Да так. Становитесь в очередь за квартирами. С 49-го года надо было сразу подать заявление. Сейчас 1600 заявлений, – усмехаясь, сказал он.

– Вы поступили не только непринципиально, но и нарушили закон.

– Закон? Смотря по тому, с какой стороны на него посмотреть, видите ли?

– Нет, я не вижу, как это?

– Да вот столб, допустим, стоит. Вам надо пройти, а он стоит на дороге, перескочить его нельзя, а…, – он сделал окружий жест ладонью по столу. – Хе-хехе-хе! – засмеялся он, видя, что я в бешенстве приподнялся.

– Я заставлю вас выполнить закон! – заорал я, стукнув кулаком по креслу.

– Не пугайте – пужаные, – спокойно сказал этот подлец. – А если будете жаловаться – мы вас всех выселим, опять в подвал.

– Вы засиделись здесь, – вдруг тоже, став спокойным, сказал я. – Подниму все советские, партийные, юридические и печатные органы, но я добьюсь правды. Вас выбирал народ, вам доверили город, а вы подличаете, обходитесь с советскими законами, как подьячие в старые времена. По-моему, вы не только никудышный городской голова, но и человек – дрянь! – Я воспользовался тем, чем и он, говоря без свидетелей эти вещи. После таких оскорблений он совсем успокоился и как будто даже доволен ими остался. Мы распрощались.

– Я больше к вам не приду, – в дверях сказал я. – Но если не смогу добиться своего, т. е. правды, я возьму отсрочку на полгода от учебы, и все равно не бывать по-вашему. Таких столбов, как вы, валят сейчас.

Закрывая дверь, я услышал, как он наливал в стакан воды из графина, вода булькала и он тоже тихо смеялся.

* * *

«Я – старая ткачиха. Муж мой, член партии с 1924 года, – был железнодорожником. Ездил на товарных поездах кондуктором. А в 37-м году его зарезало поездом на работе. Осталась я с тремя малыми детьми. Двое детей – младшие, бросили учебу – не было в чем ходить в школу, пошли в ученики. Сын постарше – сумел в нужде и трудах поступить в Московский университет». – Я писал под диктовку мамы жалобы. Решил так и писать, как говорит она. Сама она безграмотна я. «У меня еще была дочь, в Чернигове жила. Муж у нее погиб на фронте, осталось двое малых детей…»

Писал я такие жалобы, в которых были описаны все подробности дела, с охотой и отсылал их в разные места. «Правда Украины», «Крокодил», Обком партии, Облисполком, Верховная рада и т. д.

Хозяйка квартиры бессовестно эксплуатировала мать. Мама взялась обрабатывать 30 соток картошки. Полностью вся работа – за 1/3 урожая. Т. е. Хориха, как ее звали во дворе, – совершенно даром получала 2–3 машины картофеля. Это потому, что ее муж, майор, имел возможность взять бесплатно землю. С веранды второго этажа по 10 раз в день можно было слышать резкий голос «хозяйки»: «Бабушка Груша, помойте кадки!» «Бабушка Груша, сходите за солью», «Бабушка Груша, принесите керосину».

Меня это выводило из себя. Я психовал, а мама все успевала – мыла кадки, бросалась за солью в магазин, семенила в сарай и тащила на второй этаж громадную бутыль с керосином.

Сосед наш будущий, Островский, портной в мастерской, имел много денег. Много денег он отдал, чтобы получить большую комнату, нашу комнату, заявляя на весь коридор: «Мне нужна зала!» Рахиль Израилевна, его жена, ничтожное и глупое создание, обрабатывала общественное мнение двора:

– Шо она стоит? Она Хорихе постели стелет! Она жена простого стрелочника, а я – мещанка. Я имею право жить в такой хорошей квартире. И сын у нее неизвестно кто! Это вранье, что он учится в Московском университете! Таких туда не принимают, бедных…

И этот невероятный бред я слушал! Хохотал и злился до чертиков. На неграмотных и недалеких обывателей она оказывала действие свое.

– Они не видели войны! Они никогда не работали! У них буржуазные взгляды! – верещала она до тех пор, пока я однажды не записал все это и не предложил людям подписаться, что они слушали.

Испугалась до страсти и стала лебезить. У нас во дворе масса детей. Эти дети постоянно дерутся, плачут, ссорят родителей. Эти дети слушают такие мещанские выкрики. Ко мне привязался один еврейский мальчик. Не отходит ни на шаг, ласкается и целуется, когда возьмешь на руки. Ему 4 года, и он уже понимает, что эта Островская, его бабка, – мразь. Он часто говорил мне: «Хотите, я бабку сброшу с лестницы. Она плохая, и я ее не люблю». Часто он, когда читаешь, залезет на колени и заглядывая в глаза, спрашивает: – А что вы привезете мне? Машину? Танк? А танк с дулом? Привезите ЗИСа! Мой «Москвич» мамка продала и платье купила: она без папки все продает. Уй-юй-юй, и машинка же была! – с восхищением говорит он, – руль, передача, свет, – захлебываясь, перечисляет он «механизмы» своей воображаемой машины. Потом, заметив, что в сарае становится мрачно, он, боязливо посматривая на кучу гнилых бревен и прижимаясь ко мне, говорит:

– Мне темно! Дядя Володя, а хотите, я вам стихотворение прочитаю?» Я откладываю книгу – все равно уже плохо видно – и слушаю его лепет.

* * *

Второй секретарь Горкома партии Рымарь внимательно слушает меня, задавая иногда вопросы, понимающе кивая головой.

– Ордер на руках?

– Да.

– Ну и не пускай никого. Стань с топором в дверях и…

– Не то советуете.

– В общем я разберусь. – Он берет трубку. – Товарищ Журавлева, здравствуйте! Подготовьте, пожалуйста, все документы для меня о деле Заборской! Зайдите через день, – сказал он и протянул руку.