братья на кухне ночами одни только вещи на кухне такие — как знаем не видя родных: о долгий покой — это бедность как будто ничья в пребывании в мире этой вот утвари чуть-для-чего-то… — итак оставляя нам радость столь полную малостью как на поляне средь давних деревьев будто светящийся свет чуть-себя-превышая — поддерживает теплым и близким пред-молвием: — братья на кухне добрая жизнь |1989|
продолжение отъезда
1991–2003
долго: в шорохи-и-шуршания
[снова — памяти пауля целана]
Шорохи, шуршания. Будто — пробивается ветер в холодную кладовую и сыплется где-то мука. Или — вздрагивает солома на покинутом всеми дворе. Шуршание, — становление какой-то страны.
«Быть — мышью», говорил тот поэт[2]. Быть — мышью. Головокружительно. Рябь. Потом говорили, что яд. Полу-поляк. По-о-лу… Словно за шорохом одежды — порез. Из бойни. И запрятанная в шуршании — кровь. Хотя бы — человеко-одежда. Едино, едино, — с жидкостями мук.
А, ре-бе, ты из всего — такого и эдакого — был столь однороден, — грязь, порванная книга и кровь, — о, почти что Прозрачность, — зимний уличный танец, дырявый зипун, человеко-сугробы (всюду, ведь, нищенский пот, — даже в соломе: там — на ветру, и в рассыпанной горстке муки).
Жизнь, ребе.
А потом, — здесь. Это лицо… — всеобъемлющее. Словно ходишь по городу, и всюду — «мое», каждый угол. Головокружительно. Потом — рябь. Ну, хотя бы вот, — сад (все это — лицо и в лице): выплеснулся — недостижимостью. Прянул обратно, боль — как от стекла. И — не втис-нешь-ся. «Сад — как сад». Будто — модный мотив. Без дна. И — рядом.
И как же такое происходит в голосе: прячется какое-то дно. И разве разговариваем — словами? Ветер. Без дна. Не назовешь даже — знаками.
А этот, из Венгрии[3]. Просто — братская могила и все. Вырыли — со всеми вместе (ведь это же самое важное) — в свет Дня, и прямо — вот, Родина. Решение вопроса. Со всеми вместе (это самое важное).
«Бог» — неверное выражение. Есть только: «А Бог?» Во веки веков.
Потом — эти поездки. Ка-тань-я. За премиями. Речи. Все правильно. Во славу. И все — будто: во-воздухе! И будто по небу гу-ля-ет: боль-язык, — одиноко, — для неба. Пусто. Подохнешь, — сожмешься — лишь болью. Язык? — Ветер Вселенной.
О, как все просто. Это — такое «просто», что на языке — не будет. (Можно попытаться. Сразу выступит — вещь. «Простое», — такая Свобода, — сравним: ум ввел распад.)
Рябь. Просто, головокружительно.
О, шорохи, одежда моя. Солома. Му-у-сор. О, шуршание, кожа моя. Я-родина, я-такая-одежда-и-плоть. С шорохом-кожей.
Рябь.
Да никто не кричит, То-есть. Не я же. «Я» — липко. Есть что-то другое (за — шорохом. За этим шуршанием).
И в воде гуляет зрение этого француза. Па-а-даль. Что это, — суть? — одеяние? Е-дин-ство.
Забудь. О, когда же. Забудь. И — н а ч и н а е т с я ч и с т о т а.
И.
Рябь. Со всею грязью — мук.
Без — всплытия.
Не-Baptême.
Не-е.
|1991|
давнее рисование
[н. дронникову]
…первый след карандаша.
А. Твардовский спичка шептаться могла — и свеча Миром была принимая в себя — и казалось что крохи в сумерках утешающе-теплились хлеба светом — в сердца исходящим (…а почему бы и нет?..) — и рука тишиной отягчалась все более «зримой»: глаз будто в родник… — припадая… — (следы начинались зернистые первые скользя — как в гору! — …шорох — Его разговор… — через нас здесь: с Миром) |1992|
флоксы ночью в берлине
[г. а.]
как будто с головы незримо силы падают! и в том бессилии «душою» называемом поют-кричат деревни-и-туманы где солнца как живые грустны — огромны — далеки! — средь их лоскутьев (так — куст: как будто на отшибе Родины: «родной» не назову: дрожит) |1992|
три семистишия
1. мне эта сырость — за дорогой — слева достаточна… чтоб возрождаясь в травах сквозить и шириться — все далее навстречу иным шуршаниям… и только грусть бескрайняя меня — во тьме — дробит: туманом-мною свободно мокнуть — шелестя все глубже бездонным — леса — краем 2. а был — пребыл — лишь только отголоском шуршаньем — светом — говором и пеньем простой и ровно-неизменной бедности: — путей земли — простых небес и ветра! — безотносительной… — она сама звучала как свет осенний и как детский лик! была — как поле: Богу 3. и будет отнято — лишь острым светом звезд и оком ночи… ибо так — дыханье лишь океаном мира в прибое — бьется… об ином — не просим: ветр — небо — свет! — и тонет поклон мой — праху-пению (сквозит з а р е й п р о щ ан ь я Religio-Народ и Слово-Сирость) |1992|
Берлин
два эпилога
1. чистота тропинки простота воды — и такое небо — будто снится этой выси — никому неведомая очень — даже очень уж — другая бедность ясная Земли — в нас немного говорящей: «пока мы в мире есть дым — в трубах изб — играет»[4] 2. что-то тускло-белое больничное в поле двигало скольжения — дай нам Бог лечиться этой тишиной — и дорога за окном как за воротами угасала все сырее и грустнее «вот и весь» шепталось будто «путь земной» |1993–1994|
Денисова Горка
сад — грусть
это (быть может) ветер клонит — такое легкое (для смерти) сердце |1994|
ловля лета
вдруг: (долгое «что-то» из множества «вдруг») — сад — как видение: яркий как кварц! драгоценность дорожная — искры — из сада по окнам — туманней в глубинах по переулку телега светла выше — лишь ветер где птицы и флаги! — призрачен мост — не встревожена пыль — и бревно горячо и обходит река два отдаленных тенистых села — и вечереет… — (и скрыто как сердце) |1995, август|
Мордовия, проездом
отклик на книгу друга
[а. макарову-кроткову]
здесь фигурация улыбки — словно заранее попросившая прощение молчание — будто присутствие рядом запрятавшейся птицы — когда притихаем и сами (звук — знак об утрате) когда «простенькое» слово (например «будильник») вдруг создает лес — не-людской… и движение поликушки-человека по грустно-современному Русскому Полю |1995|
во время болезни друга
[к живописи леонарда данильцева]
будто приснился Бог — и вот вспоминается складываясь в забытое Ви́денье (то распадаясь то вновь начинаясь) из снега на давних холмах и дорогах из детских одежд-говорений из лиц зверей из улыбки-и-плача — рядом — у порога друзей: вас — дорогих: о, живопись, жизнь, Недавнее-Невыразимое (прекрасное как обед бедняков) |1996|
поля этого лета
[а. х.]
даже и здесь
время как будто подрагивает — вновь обновляя эти прощанья-поля — (как народопрощанья) — то длятся как зыбкая темень (чем-то все более ранее — детства) — то — спотыкаясь душевной неровностью будишь в травах — как в памяти чью-то ушедшесть — (и травы выплескивают последние говорения) — и шорох — скрипение (где-то там роет некто подземный… нет: это ближе: «это сердце стареет») — и потом — будто только что открыли окно на тропинку — и облака над травами делают вселенную… — будто двигаются — воздвигаются! словно все это Строит-Распевает — подталкивающее Стройное где-то Дыхание — и завершающее — так чтоб и нам притихать: «далеко» — это только негромкое звучание о родине дальней… (о да: как гимн…) и это сразу давно |1997|
из строк во сне
и левою частью лица косясь честно и прямо бледность — во сне — Шостаковича жертвенностью — как треснувшей глиной кричащая — как будто — другу |17 апреля 1998 (к утру)|
день — к вечеру
И они выплывают и устанавливаются, учреждаются — эти Стога конца — очередного Тысячелетия (…условность мгновения…) — и Закатного Солнца великолепие стойко — пока — пребывает — и вскоре бессмертная Дороги Печать въявь утверждается — зримо-и-медленно: вечно — на окраине леса — Сиять. |1998|
начиная с поля
весь день — повторение ветром себя самого с края — соседнего поля: зримо — легко — широко! — а здесь — средь крестьянских строений его спотыкания все глуше — как встреча с «Кем-то» — души! — без явности — без разделенности |1999–2000|
давнее
И в поле плакали снопы — со влажными и золотыми спинами — склонившись над стеной несжатой части ржи… — светало без перемены плача этого… — был ровен — Мир. |2000|
посреди поля
а там прощаются дороги — дороги прощаются: вскидываются — оказываясь в прошлом (невыразимо-родном) в будущем (будто грызущем в чем-то «своем» да укрыто-враждебном жизнь кричащую жизнь) |2001|
снова: дорогое немногое
последним примет лес в воспоминаньях: уронит — даст мне пятна мокрые чтоб я с руками повозился как с вещами — и будет: на такого смотрит разрозненная родина (весь «край») — несказанным продержится «прощай» и всем пыланьем зелени тогда меня затопит — и поле без меня тогда раскроется чуть-чуть грустнее искриться в сияньях — (так завершится — «был») |2001|
народ что храм
И души что свечи, зажигающиеся друг от друга. |6 января 2002|
сочельник, с. Ромашково
к «книге долгого прощания»
это братья мои ходят сквозь солнечный свет и «Господи» говорят стены и поля поют и дубы теплы — будто в них вещество благодарности слышно как речь да только вода уже рядом не имеет волн и без свойства общения — травы братья проходят мелькая по ведомству неотменимых и мне в эту цепь не вскочить |3–4 мая 2002|
Денисова Горка, лес
завершение поля
[л. ю.]
