а там за мостом завершающе-дальнее — просто — «душа»! — будто что-то имея от нас внутренне-зрящее — вновь шевелящееся — памятью от давних флоксов… — а временами — как будто чем-то и ранее детства! — и в нем (издалёка и издавна) есть тихая та — умирающая всегда недавно |2002|
все то же прощание
[а. с.]
поля входят в дверь — и руки его как пылающая надпись там на коленях: «я — прекращаю — движения» — (и дождь во дворе — все шире — все более наискось словно отсюда уносит его к морю неведомому — и холод — холод и дрожь!..) — и душа будто бездна все это проглатывает — ведь я тоже горю моим завершением — будто в потрескивании этого общения шепот — братский — читая: о Боже! какое горящее Единство! — выход (дыханием) — только — в поля |2002|
страница
И включается осени торжественное звучание: органное сияние — подсолнухов. |27 августа 2002|
Денисова Горка
внезапное воспоминание
собака бегущая сквозь рожь будто при криках всего — внезапного — детства при спускающемся солнце |2001|
без названия
И человек идет по полю как Голос и как Дыхание среди деревьев, как будто ожидающих впервые свои Имена. |2003|
поле — без нас
дорога все ближе поблескивает: будто поет и смеется! легка — хоть и полная — тайн словно все более светится светом ее Бог — долго-внезапный!.. — о пусть не споткнется — и пусть доберется до брошенной деревушки! ласточки реют — светясь словно воздушная — все ближе над полем веет — теперь уже чем-то «домашняя» дорога — как шепот! как чье-то дыхание в дверь |март 2003|
снова — в снега
а вы запеваете — а я удаляюсь постепенно в снега (как когда-то: фигурою темнеющей в сумерках где-то все дальше) и сломанная доска выступает там — средь развалин в брошенной хижине (пели шептались потом плакали очень давно — а оказывается для счастья немало) и далее лес словно во сне открывается — и вы запеваете (хотя — и не надо бы ибо ведь все уже кончено) вы продолжаете (а ведь и без нас глубоко уже зреет золотом поблескивая вечность) вы продолжаете все приглушеннее петь |2003|
Денисова Горка
последний отъезд
Валленберг в Будапеште: 1988
от автора
Впервые выпущенный за границу, лето 1988 года я провел в Будапеште.
Я давно интересовался выдающимся венгерским ваятелем Имре Варгой (особенно запомнилось мне, по журнальной репродукции, скульптурное изображение поэта-мученика, уз ника гитлеровских концлагерей Миклоша Радноти, которого я переводил на чувашский язык).
Будапештские друзья в первые же дни повезли меня осмотреть памятник Раулю Валленбергу, сооруженный в мае 1987 года по проекту Варги. Потом я часто сиживал в маленьком скверике, где стоит бронзовый Валленберг, и весь последующий месяц, не определив еще жанра, писал захватившую меня вещь, — даже во время длительных, утомительных путешествий по стране.
Первоначальным заглавием сочиняемого было — «Рука Валленберга», — странно-загадочный, остановленно-«движущийся» жест этой руки неотвязно вторгался в мои черновики. Спустя год я стал подбирать эпиграф к завершенной маленькой поэме, обратился для этого к религиозной литературе: как, теологически, определяется Рука — «орган и знак действия, выражения, связи». Градации ее определения оказались обширными: от «власти» и «обладания» — до «отпускания» и «утешения», все это, — как мне все более вспоминалось, — было в замечательном творении Варги.
«Сын Десницы» — «тайно», лишь про себя, называл я великого шведа (есть и такое определение избранников Господа, именуемого также «Мужем Десницы»), но название поэмы и эпиграф я выбрал — более соответствующие безмолвной, сдержанной жертвенности Рауля Валленберга.
В заключение хочу отметить, что слова Хайя и Аум взяты из рефренов еврейских колыбельных песен.
|январь 1991|
Donec eris felix, multos numerabis amicos: tempora si tuerint nubila, solus eris. (Когда хорошая погода — у тебя много друзей: когда собираются тучи — ты одинок.) Надпись на постаменте памятника Валленбергу в Будапеште 1. это нет никого… — на поверку: давно завершившийся общий единый последний отъезд — как остановленный мир — (и осталась — оставшемуся долгая смятая влажность — где-то на шее на лацканах на рукавах — долгого старения множества глаз) — это дрожью застывший (как призрак ничтожный вечности некой) рот чернозубый простого терновника — от одинокой — все той же — руки отдаляющийся: на расстоянии том же — (рядом здесь в переулке) — это город боярышников — август Восемьдесят Восьмого — и ясным его средоточием единственная всечеловеческая рука — это очень давно простая уже Простота вечности-нищенски-простенькой: как истоптанные туфельки в Стро-е-ниях Вечных для Печей и Волос… — 2. город шиповников… — не отдыхает лишь эта рука: воплотилась в Утешение вечное давно утешенных: осталась — о: без кого и чего — Утешающая самая одинокая в мире рука — «вот» — остановилась — «вот дверь» (больше сказать — означало бы сдвинуть Бога того же: чтоб более — быть влажной-костлявостью-хрупкостью в большей Покинутости): «вот (просто вагонная) дверь» — и отнятие медленно-вечное простое — руки: Мир Без Никого — : (только дрожание слабое: Х а — а й — й я…) — 3. и будто извечное как воздух как свет — это мерцанье: все та же рука… — давно с Небом Бессловесия давно попрощавшись нескончаемо опускается в ров страшную бла-гос-лов-ляет Землю — к а к К л а д о в у ю (о сколько об этом знаю будто Вселенною-Сном) — влажная от пара незримого крови — (рядом — приподымаются в поте холмы — шевелящиеся из дальних долин — и клочками-тряпья — только-ветру-молившиеся спины… — давно не шелохнутся молчат как рука — и уже никогда не дрогнет рука) — — ушли поезда: о: Х а й — й я… — А — а — у м… — и Время призрачно-падальное — стало минутою (о наконец) провожания давно — Давно-Бесконечной… — : (. поют.) 4. это Единственный Уровень: Выше — разбрелись говоря-допевая Ниже Договаривают Руке (и кричат) — вот такая Троица в зное палящем — (ибо Посредине — Рука) — в городе боярышников (всегда разверзались в тех переулках-и-криках о черными ртами) — и — снова вторгается жалкое детское пляско-подобие без никого: X а — а й — й я — (нет даже призрака воздуха) — о: А у м… — 5. — Вдруг ударяет в лицо: а была же другая рука белая — на красных перилах балкона рядом с азалиями — (вздрогнула вдруг и исчезла и мир стал — сверлящею точкой во лбу: о: это первое средоточие страха… — — а ведь не было крикнуто «мама»)… — 6. миром стало молчанье руки — и продрогшая треснувшая н е о с т а в л я я давно отпустила (такая прощается — лишь для себя никогда не прощаясь) как остановившийся Бог (больше иного не будет — иного кроме (Его Остановки) — вот это м е с т о руки… — и над нею Гу-бы Гля-дя-щие: так — словно в легком полете смотрят чуть вздрагивая лишь — на детей… — (и как смешалась потом с этой навязчивой детскостью смя-та-я немощь све-че-ни-я бедненько-свято-вокруг-становящихся кем-то оплаканных тел — ведь действительно: как матерьялов да только в с е ж е — Господних… — 7. и приснившееся Времяподобие восходящее (Куда-Восходящее) давно — без движения: стало последней бескрайне-единой минутой Спасания (лязг): …будто — весь в пальцах… — с иглою Господи! — шубертовской… — лязг): Лицо переходит Темнея в продолжение Двери Последней: (о сколько же было: поля и долины сплошь из черных дверей)… — : о: Х а й я… — 8. быть может я — Сон без Себя где пели смеялись и плакали сразу же стали нигде а поют только рука не прощается с Уровнем своим над Землею: ушли и уйдут и только она остается: сквозь ветки глядят облака (о — грязнозубые) — — ушли поезда — лишь гармоника одна на всю Землю поет в мире рваным кустом продолжая боярышниковым дождь и свое одиночество: Х а — а й — й я… |август 1988|
Будапешт
от составителей
При составлении настоящего собрания сочинений были использованы следующие издания Геннадия Айги:
Отмеченная зима. Париж: Синтаксис, 1982.
Здесь. М.: Современник, 1991.
Теперь всегда снега. М.: Советский писатель, 1992.
Поэзия-как-Молчание. М.: Гилея, 1994.
Ветер по травам. Чебоксары: Ассоциация содействия вузам, 1997.
Тетрадь Вероники. М.: Гилея, 1997
Поклон — пению. М.: Клуб «Проект ОГИ», 2001.
Продолжение отъезда. М.: Клуб «Проект ОГИ», 2001.
Разговор на расстоянии. СПб.: Лимбус-Пресс, 2001.
Поля-двойники. М.: ОГИ, 2006.
.
