Усилители смысла

– Да вы расист, батенька.

Второй примерился ответить на шпильку, но вздохнул и продолжил:

– Они как-то приспосабливали оставшиеся усилители. Те часто не выдерживали неправильного обращения и постепенно портились. Но они всё-таки натягивали свой слой смысла. Усилители постепенно менялись до того уровня, до какого новые обитатели могли его обеспечить. Но после небезызвестных тебе событий выработка смысла резко упала. И уцелевшие резко сдёрнули в те места, где усилители были под них наиболее заточены. Без их участия окончательно дала дуба оставшаяся часть ирригации. А без неё здесь мало что растёт – сам видишь, как здесь сухо. Да ещё в разгар лета. Да ещё неподалёку от Голодной Степи.

Второй подцепил носком ботинка лежащую банку и поставил её вертикально, после чего с силой пнул её в канаву.

– Так вот, генераторов смысла, даже самых простых, природных, почти не осталось. И тогда распрямились законсервированные в зданиях смыслы. Вместе с эмоциональными отпечатками создававших и обитавших там людей. Ветер достаточно быстро выдул крохотный наносной слой, и теперь мы имеем дело с глубоко впечатанным. И поскольку бытие определяет сознание…

– Погоди, при чём тут ветер?

Второй пожал плечами:

– Не знаю. Может, он как протока, которая не позволяет болоту застояться и зацвести. Только болото это ментальное. Нам очень повезло, что город был построен под разнообразной розой ветров – чтобы не скапливался токсичный смог. Сейчас же он спасает нас от захлёбывания.

– То есть хочешь сказать, что вот это всё творится в каждом городе-призраке?

– Отнюдь необязательно. До большинства поселений наверняка добралась природа. Да и другие города вряд ли имели столько претензий на светлое будущее. Сюда ведь очень много смысла впрессовано – сам же видел. Причём за очень короткое время. Так что концентрация здесь неадекватно высока. Думаю, что-то подобное если и будет наблюдаться – то только в каких-нибудь наукоградах.

Тут Второй чему-то хохотнул и вновь помрачнел.

– Мда, избыток смыслов и тотальный дефицит его носителей. Хотя обычно бывает наоборот. Вполне себе катастрофическая ситуация. Вот ты когда-нибудь задумывался о том, как выглядят последние минуты мира?

Они шли по узкому проходу между стадионом и длинным открытым помещением за трёхметровым забором, перебитые через каждые пять метров перпендикулярными бетонными плитами, покрытые сверху маленькими треугольными крышами.

– Знаешь, странно наблюдать за тем, как истекают последние секунды смысла, а ты никак не пытаешься исправить положение. Это время уже истекло.

Он не ответил, зачарованно смотря на корпус ракеты, воздвигнувшейся за стеной стадиона. Её белое тело, с толстыми чёрными полукольцами, обхватывавшими поочерёдно вторую ступень. Она медленно, бесшумно поднималась, являя всё больше себя, пока не показала толстые дюзы.

Он не увидел пламени – его вообще трудно разглядеть через чёрно-белую бленду. В сущности, цвет ведь более неважен.

– Трудно представить мир после себя. Осознание того, что останется родник, камень, из-под которого он бъёт, травинка, которая растёт рядом, засохший овечий катышек, от овцы, что паслась здесь когда-то. Они останутся. И пребудут вовеки. А тебя не будет. Совсем. В детстве это парализует и шокирует, как любой другой закон жизни. Но потом к этому привыкаешь. Я так и не привык, просто забыл. И сейчас в очередной раз вспомнил.

Ракета уже улетела, оставив нерасходящийся дымный след. На небе уже было десяток таких дымных полос, загибающихся куда-то вверх и вдаль.

Кинохроника конца человечества кончилась, мир постепенно обретал краски, уже готовый продолжать быть дальше и без людей.

Он ощущал себя всё более лишним здесь, будто прогуливал какой-то важный урок, безо всяких, даже внутренних причин. Дым постепенно растворялся, ощущение неизбежности проходило.

– Осталось не так уж много, придётся немного подождать, хоть это и немного неприятно. Пройдёмся?

Узкий заворачивающийся проход подходил к концу. За ним было что-то, что было уже неважно. Надо было выбрать, куда идти, хотя это уже не имело никакого значения. Ветер перемен будет дуть уже не для них…

В Пятом бурлили многие несказанные слова. Он просто не знал, какие сказать первыми. По Второму было видно, что он испытывает схожие чувства, но воспитание их ему не позволяет.

Им не полегчало. С ними произошло нечто большее. Из блёклой фотографии мир вновь превращался в пространство, наполненное жизнью. Не только природой, но и ими – носителями чуждых смыслов.

Дальше, в низине, стоял жилой квартал. Здания стояли как-то неправильно, незавершённо. Дворы обычно закрыты со всех сторон, а здесь закрывающей стенки не было. Ближайшие были развёрнуты подъездами к стадиону, словно он был встроен в этот квартал.

Хотя в этом был определённый смысл. Спорт ведь должен быть для людей, а не люди для спорта. И если это так – зачем лишний раз отгораживаться? Вон даже футбольное поле у ворот хоть и было закрыто сеткой, так ведь не для ограничения же! Просто чтобы мячи не улетали.

Тут Пятый поймал себя на том, что думает несвойственные себе мысли и взял себя в руки. Возвращение смысла – это прекрасно, но вот что с ним дальше-то делать? Пятый решил вернуться к текущим вопросам:

– Ну как, так пойдём, раз уж вышли?

Второй выдохнул:

– Не люблю это говорить – но давай вернёмся. Не люблю я это место?

– Тебе здесь по сопатке настучали?

– Да причём здесь это? Просто там лицевая часть, здесь – изнанка. Там хоть что-то работало, здесь давно всё брошено. Не сразу, конечно. Но так уж сложилось. А нам окольными путями сейчас ходить не стоит. Так что я предлагаю потратить две минуты и обойтись без лишних экспериментов.

– Да здесь эксперименты сами происходят, на каждом шагу. Не спрашивая разрешения.

Второй задумчиво постучал ногтём по зубам:

– Так, да не так.

– А как?

– Слушать меня надо внимательнее. Как ты уже заметил – вся искажённая реальность здесь основывается на истории того места, вокруг которого оно происходит.

– Что-то я не улавливаю связи между началом Третьей Мировой и стадионом.

– Узко ставите вопрос, как танцор ноги, батенька. Не только со стадионом, а с целым спортивным кластером, практикующим почти все виды спорта, культивируемые в Союзе. С поправкой, конечно, на климатические реалии. На лыжах тут не ходили. Так вот, спорт – это отличный способ снять стресс. Сбросить лишнее напряжение, страхи и опасения, зарядиться новыми впечатлениями и вновь к станку на благо Родины. И это постепенно накапливалось. Это для остальной страны холодная война – очередная пугалка. А здесь её остриё проходило где-то совсем неподалёку. Трудно совместить в себе тот факт, что кованый тобой щит опасен тем, что его применение означит собой твой окончательный проигрыш. Да и вообще, если ты заметил, в Союзе спорт так или иначе был связан с армией. А значок ГТО действительно кое-что значил. И предмет в школе назывался начальной военной подготовкой, а не как сейчас – основы безопасности жизнедеятельности. Фу, какая гадость. Хотя изучает во многом одно и то же. К тому же, вот эта вот длинная полоса высоких препятствий – многоцелевой тир. И этот проход почти не продувается. Так что мы были просто обречены ощутить что-нибудь. И наверное, не стоило при этом вести философские разговоры о тематическом прошлом. Можно даже сказать, что мы сами это и спровоцировали.

– Ну положим не мы, а ты.

Второй ехидно прищурился:

– С чего такая уверенность, гражданин? Мне над этим думать не надо – это ты наводящие вопросы задаёшь. Побуждаешь меня думать о том, о чём я бы предпочёл не думать. Может, мы здесь оказались вообще из-за тебя?

– Это почему ещё?

– Ну, например, потому, что ты лучше поддаёшься воздействию.

– А ты, значит, не поддаёшься.

– Поддаюсь, ещё как поддаюсь. Только я из него и выхожу быстро, что делает меня неудобной целью для любой идеологии. Только отвернёшься, а тут опять я как с чистого листа. А вот ты впитываешь плохо, но отдаёшь ещё хуже. И если тебя погрузить в нужный раствор и хорошо поболтать, ты будешь ещё долго хранить его свойства. А усилителям смысла нужен носитель смысла. Вот только носителю этот смысл нужно разъяснить, чтобы он мог его правильно носить. И тут удачно подворачиваюсь я, за компанию с тобой. И как бы я ни отбрыкивался, то всё равно оказался бы здесь. Разъяснять тебе или кому другому исторические подробности. А может, и нет. Потому как всё это не более чем версия.

Второй похлопал Пятого по плечу, обошёл тир с другой стороны и двинул обратно – на главную спортивную дорогу.

Дальнейшее перемещение по спортивному комплексу происходило без дополнительных отклонений. Разве что проходя мимо главного входа на стадион Второй вдруг загорелся желанием взломать кладовку, найти там блочные луки и пострелять по мишеням. Пятый посмотрел на него как на психа, и Второй угомонился.

Выхода он как-то и не заметил – просто за очередной огороженной площадкой был забор немного повыше внутреннего и дальше начинался парковый массив. Даже горизонтальные шлагбаумы, которые должны были перекрывать проезд, оказались разведены и привязаны к стенам маленьких домиков – видимо, билетных касс.

И тут Второй наступил на некстати развязавшиеся шнурки и чуть не упал. А когда он попытался их завязать по-новой, оказалось, что они затянулись в тугой узел. Что не прибавило Второму настроения.

– Знаешь, что я не люблю в походах? В них наступает такой период, когда переносить тяготы становится противно. Не то чтобы заканчивалось терпение, или усталость доходила до края. Просто вот разом хочется всё бросить, плюнуть и сесть под ближайший камень и ждать, пока тебя заберут и отнесут туда, где всё хорошо. Потом, правда, это проходит, но не сразу, отнюдь не сразу. Так вот, сейчас как раз такой момент.

Видно было, что Второй изо всех сил сдерживается, чтобы не психануть и не начать вести себя непристойно. Пятый смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается волна веселья.

– Ну ты-то чего лыбишься?

В этом виде Второй выглядел ещё смешнее. Пятый дозрел и засмеялся. Второй молча метал громы и молнии, но в конце концов не выдержал и мрачно заулыбался, покусывая губы.

Отсмеявшись, Пятый махнул рукой:

– Открою тебе страшный секрет. Так вообще по жизни бывает. А деваться некуда и приходится терпеть.

– Да. И это самое хреновое. – Второй так же резко успокоился и вести себя некультурно раздумал.

Они перешли дорогу. Пятый зачем-то смотрел влево и вправо, хотя никаких машин здесь быть не могло.

– А тебе не кажется, что нас очень прозрачно предупреждают, что хода сюда нет? – Пятый кивнул на вбитый в асфальт железный прямоугольный барьер, покрашенный в белые и красные полосы.

Второй подошёл поближе и пощёлкал ногтём по барьеру.

– Ты смотри, его кто-то недавно красил. Надо же. Не боись, это для транспорта. Пешеходу путь здесь всегда был открыт. Но если ты сомневаешься – чуть левее дорожка есть. Можешь по ней пройти. – Второй обогнул барьер и зашёл на аллею.

Пятый посмотрел на дорожку, барьер, Второго, выдохнул и обошёл барьер с другой стороны – там тенёк был погуще.

Место четвертое. Роща необъективности

Это место больше напоминало лес. Немного облагороженный странный лес, в котором есть только деревья. Ни подлеска, ни травы, ни молодой поросли. Даже пней и тех не было – их заменяли выпирающие из-под земли корни.

Видимо, деревья были посажены давно и успели дорасти корнями до слоя, в котором всегда есть вода. Листвы на ветках было немного, но она была, порождая неполную, но постоянную тень. После часов солнцепёка это было приятно.

– Грустно здесь как-то.

Второй перепрыгнул канаву, подошёл к дереву и положил руку на кору. Постоял немного и прыгнул назад.

– А что ты хотел? В каждом хорошем парке есть две части – дикая и цивилизованная. Приватности и мороженого хочется всем. Время от времени. Но в моём детстве они поменялись местами – цивилизованную растаскивали на металлолом, а в дикой возник ещё один признак эпохи первоначального капитала – барахолка. И даже когда жизнь более-менее устаканилась, барахолка продолжала собираться. Такой вот центр культурной жизни утром по субботам. А сейчас и этот искажённый смысл больше не действует. И это место раздирает внутреннее противоречие. И ты это чувствуешь.

– Да что ты заладил всё – смысл, смысл? Ты же сам сказал, что это не более чем теория. Или ты что-то знаешь?

– Не сильно больше твоего. Я не могу даже сказать, является ли наше присутствие здесь чьей-то волей или просто так легли карты. Но я точно могу сказать, что нас слишком мало для того, чтобы безопасно находиться здесь. Слишком много накопленного смысла на одну человеческую особь. Было бы нас человек пять, а лучше – десять, тогда можно было бы о чём-то поговорить. Возможно, что таких приступов искажения реальности можно было бы избежать. Так, висело бы что-то в воздухе, да время от времени кого-нибудь бы накрывало. Вот, правда, ночью было бы не по-детски некомфортно. Но тут уж ничего не поделаешь. А если по совести, то для приведения этой местности в более-менее привычное состояние нужно людей под тысячу. И желательно селить их компактно, а вечером пересчитывать и покрепче запирать ворота. И лишь со временем расселять их шире и шире, когда вокруг них поднакопится привычного им смысла.

– Ну ты хватанул. Кто ж это делать будет?

– Вот это самое печальное – что некому и незачем. Сохранять это место ещё как один населённый пункт? Есть много других и без таких ментальных сложностей. Возродить его как город будущего? Время ушло, сменились приоритеты и хоть немного, но поменялись люди. Лучше уж делать его по новой, в новом месте и с новыми целями. Толковее выйдет. Поэтому не будем ломать над этим голову, и будем стараться отсюда выбираться. Вдвоём оно, конечно, непросто, но поодиночке – это нас убьёт. Сведёт с ума. Не со зла – просто по превышению предельно допустимой концентрации.

– Оно бы, конечно, хорошо. Вот только идти куда, Сусанин? Это ты местную географию хоть как-то представляешь, я-то вообще ни бум-бум.

Второй задумался.

– Да тут много вариантов. Парк достаточно большой, и по нему много куда можно выйти.

– Если тебе трудно выбрать, я могу подкинуть монетку.

– Дело не в монетке. Просто любое место мне так или иначе мне не нравится.

– Может, потому что тебе вообще здесь не нравится?

– А знаешь, ты прав. Мне здесь не нравится. Хотя бы потому, что я не собирался сюда возвращаться. Каждый поворот и каждый перекрёсток будит малоприятные воспоминания, которые я успешно прятал по углам много лет. Но я не об этом. Чем крупнее здание и важнее было его предназначение, тем оно для нас рискованней. А проблема в том, что при всём обилии выходов, парк со всех сторон окружён такими зданиями. Влево пойдёшь – в Управление упрёшься. Чуть назад возьмёшь – в больницу. Прямо пойдёшь – в Техникум. Вправо пойдёшь… в общем, там тоже есть чему помешать.

– А назад нам не надо, мы там уже были. Слушай, чем тебя так это ПТУ так напугало? Или у тебя проблемы с образованием?

– У меня диплом с отличием, если это тебя волнует. Вот только Техникум строили тогда, когда ещё семь лет школы было достаточным образованием. И учили тогда только востребованным профессиям. И работал он целиком на обеспечение потребностей Комбината – от геологоразведки и прокладки шахт до создания центрифуг для обогащения урана. А это ювелирная работа, где ошибка может привести к занимательным последствиям. Не Чернобыль, конечно, но паре тысяч человек жизнь об колено переломает. Так что по размерам и техническому оснащению он утирает нос почти любому заштатному институту. И нам к нему ну вот никак не надо. Хотя бы потому, что мы с тобой там даже вступительные экзамены не сдадим. Я по медосмотру, ты – из-за неумения взять простейший интеграл в уме – Второй улыбнулся.

– Можно подумать, ты возьмёшь. Ты зачем нас тогда сюда завёл, потомок Сусанина?

– Я хотя бы помню, что когда-то это делал. А завёл нас, потому здесь тенёк. А по жаре я думаю совсем плохо.

– Аргумент. Ну так что ты предлагаешь?

Второй поднял глаза вверх и начал вспоминать маршруты, помогая себе руками. Потом опустил руки и посмотрел на Пятого:

– У тебя как с переносимостью символизма?

– Чего?

– Ну если ты хочешь сделать пафосную вещь, у тебя это получится?

– Если хорошо подготовиться, то получится. А что?

– Есть идея уйти отсюда так же, как пришли. Через барьер. В цивилизованной части есть такой же выход. И там стоит такой же барьер, только крашенный в другие цвета. И вот за ним есть малоизвестный переулок, который пролегает на равном удалении от всех крупных объектов. И там дальше можно будет проложить маршрут по таким же малозначащим местам.

– Звучит привлекательно. Как к нему пройти?

– Простейшим образом – сейчас прямо и до забора. Потом влево и не сворачивая с дорожки – она нас куда надо и выведет. Можно свернуть несколько пораньше, но что-то мне там сомнительно. А забор, как мы выяснили – вполне подходящее ограждение от посягательств на наше поведение.

– Ну и двинули тогда, чего рассусоливать.

Они спокойно проскочили перекрёсток, когда Пятый понял, что был несколько оптимистичен по поводу леса. Кроме дорожек попадались лысые полосы, на которых изредка торчала только высохшая трава. Дикая часть парка резко теряла своё очарование.

Они быстро упёрлись в широкую калитку и забор из рабицы, за которой невооружённым взглядом проглядывало мощное здание, при одном взгляде Пятого обуяло подзабытое ощущение завзятого троечника перед контрольной.

– Кажется, мы правильно сделали, что через него не попёрлись.

Второй подошёл к калитке и присмотрелся:

– Да мы бы и не смогли бы. Заварено наглухо.

– Зачем?

– А чтобы посторонние не шлялись. Кому надо – зайдёт через главный вход. Ладно, нам налево.