Отступники Эскулапа

На перроне железнодорожного вокзала было многолюдно, однако среди отъезжающих и провожающих отдельно выделялось большим нагромождением чемоданов и коробок одно многочисленное семейство. Кроме отца и матери в нём присутствовала восемнадцатилетняя старшая дочь и два малыша: трёх и пяти лет от роду, мальчик и девочка.

Отец семейства – высокий, крепкого сложения мужчина с рыжими густыми усами и интеллигентной «докторской» бородкой – всё никак не мог устоять на одном месте, беспокойно прохаживаясь по перрону то в одну, то в другую стороны. Было очень заметно, что он сильно нервничает: мужчина курил одну папиросу за другой и постоянно оглядывался по сторонам, словно ища кого-то глазами.

Его жена – высокая, под стать мужу, блондинка средних лет, в изящной дамской шляпке и собранными в конский хвост волосами, – тем временем безотрывно следила за младшими детьми. Те же, явно заскучав в ожидании поезда, уже давно приступили к весёлым играм на перроне. По всей видимости, терпение женщины было на исходе, поскольку в какой-то момент её яркие сине-голубые глаза внезапно потемнели и в них заискрились грозовые заряды. Со стороны могло показаться, что ещё секунда-другая, и она начнет пускать молнии в своих непослушных детей. Действительно, малыши так заигрались, что совсем перестали обращать внимание на грозные окрики матери, да и сами игры уж давно перешли все дозволенные рамки приличия нахождения в общественном месте.

– Ну где же она?.. Мы же ей сказали, что отправление будет ровно в семнадцать тридцать, – обращаясь к жене, нервно произнёс рыжий мужчина.

И тут же, даже не дождавшись ответа, суетливо повернулся к старшей дочери, обращаясь уже к ней.

– Хельга, посмотри на вокзальные часы. Который час? А то во всей этой суматохе я куда-то положил свои очки и теперь не могу их найти. А без них я ни черта не вижу…

– Сейчас только пять минут шестого. Папа, не переживай: до отправления поезда ещё целых двадцать пять минут, – пытаясь успокоить отца, ответила дочь.

– Генрих, не нужно так волноваться. Ханна пообещала, что будет вовремя, только попрощается с друзьями и приедет. Ты же прекрасно понимаешь, что мы, возможно, больше никогда не вернемся обратно в Латвию, – вмешалась в разговор супруга, пытаясь хоть как-то отвлечь мужа от тревожных мыслей. – Мы и так еле-еле смогли её уговорить поехать с нами в Советский Союз. Ты лучше вспомни, какой скандал она закатила нам вчера вечером. Это ещё хорошо, что мой отец не знает о том, что мы вот так… тайно… уезжаем из Риги. А иначе быть беде…

Однако едва произнеся эту фразу, женщина осеклась, потому как внезапно увидела двух людей, идущих по перрону в их сторону: девушку и старика.

Девушкой, несомненно, была их вторая, старшая, дочь-близнец Ханна. Она как две капли воды была похожа на Хельгу. Правда, это было лишь внешнее сходство. Внутри же сёстры были полные противоположности – огонь и лёд.

Хельга по своей природе была спокойной и уравновешенной девушкой, имеющей довольно либеральные взгляды на жизнь, больше всего на свете любящей три вещи: музыку, театр и медицину.

Ханна же, в отличие от сестры, была отнюдь не романтичной особой. Она была крайне практична во всем, правда при этом столь импульсивна, что порой это переходило в открытую агрессию, настолько сильно было в ней стремления доминировать. Но больше всего родителей расстраивало новое увлечение дочери, а именно её необъяснимая тяга к национал-социализму. В последнее время Ханна настолько прониклась идеями нацистской Германии, что стала ярой сторонницей Адольфа Гитлера.

Стоило бы отметить, что отдельно к формированию подобных нацистских взглядов приложил руку и родной дед Ханны – Вильгельм фон Шмидт, отец их матери Катрин. Дед происходил из старинного немецкого рода, имевшего давнишнюю историю. И только, как он всегда считал, его непростительное попустительство в деле воспитания дочери позволило той в своё время выйти замуж за Генриха, этого немца-полукровку, а когда-то его лучшего ученика на кафедре анатомии Лейпцигского университета, с такой несуразной латышской фамилией – Петерсонс.

И вот теперь именно этот седовласый пожилой мужчина и шёл рядом с Ханной навстречу стоящему на перроне многочисленному семейству.

Лицо старика выглядело напряженным и словно налитым красной краской: по всем признакам было понятно, что он с огромным трудом сдерживает кипевший внутри гнев. Покрасневшие глазные склеры с очень выраженной сеткой кровеносных сосудов возбужденно и угрожающе блестели, а суженные до размера игольного ушка зрачки словно сконцентрировали в себе всю злобу и неприязнь, что была готова в любую секунду излиться на стоящих перед ним людей.

Теперь даже маленькие дети и те, видимо, почувствовав угрозу со стороны их родного дедушки, на какое-то время притихли, прижавшись с двух сторон к матери.

Отец семейства, переборов себя и набравшись мужества, сделал шаг вперёд и расправил плечи, словно защищая семью от надвигающейся опасности. При виде приближающегося тестя он так же не на шутку раскраснелся, будто приготовился принять смертельный бой со своим бывшим учителем и наставником по медицинской науке.

В отличие от мужа, Катрин, увидев отца, уже еле-еле стояла на ногах: женщина внезапно побледнела и, часто-часто задышав, казалось, была теперь на грани обморока.

Первым заговорил подошедший старик. Без всяких предисловий он сразу же обратился к дочери.

– Катрин, я чувствую огромное разочарование, когда вижу, во что ты превратилась… Разве ради этого я тебя растил?!.. Ради этого я дал тебе лучшее в Германии образование?!.. Чтобы ты, связав свою жизнь с никчемностью, в конечном счёте предала Родину… собравшись переехать жить к её главным врагам!?.. Разве этому я тебя учил?.. Тебя, Катрин фон Шмидт, продолжательницу старинного германского рода?! – гневно начал старик.

Было видно, что эти слова даются ему с огромным трудом. Он тяжело дышал, и каждая фраза сопровождалась тихим, свистящим звуком, словно у пожилого немца случился приступ бронхиальной астмы.

– Нет, видимо, плохой из меня был учитель раз моя дочь готова уехать жить к коммунистам, предавая свой народ!.. А раз так, то знай, Катрин… у меня, Вильгельма фон Шмидт… нет больше дочери!.. Нет!.. Она для меня умерла!!! – захрипев и одновременно страшно выпучив наружу красные, словно налитые кровью глаза, старик замолчал, после чего демонстративно отвернулся в сторону.

Почувствовав, что от этих страшных слов отца у неё подкашиваются ноги, женщина стала медленно опускаться вниз на пыльный железнодорожный перрон. Генрих, очень вовремя спохватившись, буквально в последний момент успел подхватить жену за талию. И в ту же секунду к ним кинулась Хельга, сразу же начав помогать отцу приводить мать в чувства.

Зато другая их старшая дочь – Ханна – так и осталась стоять на прежнем месте, с равнодушным видом наблюдая за всем происходящим со стороны. Ни один мускул не дрогнул на её молодом лице – лишь холод и безразличие сквозили во взгляде девушки.

– Ханна, ну что же ты стоишь? Помоги сестре… – громко обратился к ней отец семейства.

Однако та даже не пошевелилась, а вместо этого громко и отчётливо произнесла.

– Нет, отец, я не буду помогать тебе и Хельге. Вы для меня теперь как чужие. Вы никогда меня не понимали… и не разделяли моих истинных взглядов на жизнь. Никогда!.. Во всём мире есть только один человек, который смог понять меня до конца и который действительно любит, заметьте, именно меня, а не образ послушной дочери Ханны. Любит искренне и совершенно без оглядки на окружающих. Это – мой дед Вильгельм!.. Поэтому сегодня я приняла для себя окончательное решение: вместе с вами я никуда не поеду. Не хочу жить с врагами!.. Мое место – Германия! А мой идеал – Адольф Гитлер!.. Дед Вильгельм пообещал, что если я буду во всем его слушаться, то он постарается сделать так, что бы мне когда-нибудь удалось увидеть фюрера вживую, своими собственными глазами. А может, если я буду очень-очень стараться, то у меня получится и поговорить с ним лично. Я безоговорочно верю деду, поэтому… прощайте отец и мать, а так же вы, мои младшие братья и сестры!.. Прощай и ты… Хельга!.. Единственное, что нас с тобой объединяло – это страсть к науке и медицине. Так пусть же она останется с тобой навсегда, только я думаю, что с этой самой минуты, ты и я пойдем разными дорогами, и вряд ли они когда-нибудь пересекутся. А ещё, мои родители, запомните раз и навсегда, что не осталось больше у вас дочери Ханны Петерсон, а вместо неё родилась новая женщина. И зовут теперь эту женщину… Ханна фон Шмидт! – завершив на высокой ноте, девушка замолчала, а затем, развернувшись, быстрым шагом, почти что бегом, направилась в сторону выхода из вокзала.

Первым после слов дочери пришёл в себя отец семейства. Среагировав мгновенно, он тут же ринулся вслед за ней. Но внезапно дорогу ему преградил седовласый старик. Старый фон Шмидт выставил перед собой увесистый, богато украшенный серебром антикварный костыль из красного дерев и уперся им в грудь зятя. Страшно сверкая глазами, со всей свирепостью, на которую он только был способен в эту минуту, старик угрожающе прохрипел:

– Ещё один шаг, Генрих, и я собственноручно размозжу твою рыжую голову вот этим самым костылем… на глазах у всех! И мне за это ничего не будет. А знаешь почему?.. Да потому, что убивать предателей – это не преступление, а правое дело! Ты понял это, Генрих?!.. Если хочешь сбежать из Родины, так уезжай поскорее, пока я не передумал. Только запомни одно: Ханна навсегда останется со мной. Вам всем это ясно?! – дед Вильгельм окинул всех злым взгляд. – Я увезу её к себе в Лейпциг и сделаю из Ханны нового великого ученого, лучшего специалиста в своём деле для нашей великой Германии!

Мрачно взглянув на зятя, дед Вильгельм неспешно развернулся и степенным шагом двинулся вслед за далеко ушедшей вперёд молодой девушкой.

В приступе отчаяния, растерянный, абсолютно не зная, что же ему делать дальше, Генрих повернулся к супруге. Та же, видимо, уже осознав безвозвратность потери одной из дочерей, теперь лишь горько рыдала на плече у Хельги. Даже малыши, словно проникнувшись горем родителей, синхронно зашмыгали носами и тихонько захныкали, начав тереть свои глазки маленькими кулачками.

Так, в 1936 году, когда-то крепкая семья распалась на части, чтобы уже никогда не воссоединиться вновь.

Глава 10

Киряк только что вышла из следственного отдела, где она встречалась с Озеровым. Предоставив Николаю Петровичу все добытые за сегодня факты и сведения, не забыла она также поделиться и своими личными подозрениями.

– Николай Петрович, хотя на данный момент наиболее вероятной версией преступления является заказное убийство, я всё равно никак не могу отделаться от мысли о бытовой версии. Действительно, что может быть логичнее убийства из личного мотива, как самого быстрого способа избавления от всех бед обыкновенной семьи врачей? Хотя, конечно, соглашусь, что подобная мысль звучит довольно жутковато: «Хладнокровное жестокое убийство совершено врачом из личных побуждений».

– Нет, Олеся Сергеевна, эту версию я отвергаю, – категорично заявил следователь, сославшись на то, что из достоверных источников стало известно о «заказе» Никитина другим криминальным авторитетом по прозвищу Монгол.

При этом Николай Петрович указал, что агентурные сведения предоставил коллега Киряк по уголовному розыску, старший лейтенант Сидоров, который сегодня утром так неудачно подвернул ногу на месте преступления.

Доказывать что-либо Озерову оперативница не стала, однако сомнения в её душе остались.

Рядом со зданием, где располагался следственный отдел, буквально через один дом, находился опорный пункт милиции, в котором размещался кабинет участкового Пикалина. Увидев свет в окнах первого этажа, Киряк решила наудачу заглянуть к участковому, а заодно и поинтересоваться, что ему удалось выяснить из встреч с жильцами соседних подъездов.

Найдя кабинет, который занимал Пикалин, она негромко постучалась в дверь, но, так и не дождавшись приглашения войти, в итоге открыла её сама.

За рабочим столом чинно восседал лейтенант Пикалин, который в данную минуту с очень серьёзным лицом жевал большой бутерброд. Прямо посередине стола, на аккуратно разложенной газете «Правда», лежали крупно нарезанные ломти черного хлеба и ничуть не менее тонкие, с добротными прожилками мяса, куски домашнего сала с чесноком. Запах в комнате стоял аппетитный, а для проголодавшейся женщины он так и просто казался божественным ароматом.

Быстро сообразив, что Олеся Сергеевна наверняка голодна, участковый тут же любезно предложил ей присоединиться к его скромной трапезе. Второго приглашения для Киряк и не требовалось. Проголодавшаяся оперативница подсела за стол, после чего с упоением стала активно поглощать, как казалось ей самой, самое вкусное сало за всю прожитую жизнь.

Сметя за десять минут со стола всю имеющуюся там еду, сытые и довольные, милиционеры приступили к деловой части их встречи. Но не успела капитан уголовного розыска произнести и слова, как внезапно Пикалин чему-то хитро улыбнулся и, загадочно посмотрев на Киряк, с заговорщицким взглядом произнёс любопытную фразу.

– Олеся Сергеевна, а вам знаком феномен «парных случаев в медицине»?.. Дело в том, что буквально за час перед вашим приходом я имел интереснейшую беседу с дежурным по части, капитаном Зиминым. И вы знаете, что он мне рассказал?.. Оказывается, вчера поздно вечером в наш РОВД был вызов из областной больницы. Туда своим ходом доставили какого-то наркомана с ранением руки обрезком железной арматуры. Но суть не в этом… просто пока его везли в операционную, он всё время твердил одно и тоже. Мол, его хотел убить какой-то жуткий старик. При этом он клялся и божился, что этот дед, перед тем как на него напасть, заколол его дружка ударом в затылок какой-то железной спицей. Наши ребята, конечно же, отправили туда дежурный наряд. Правда, по указанному адресу трупа не обнаружили – всё чисто, никаких следов преступления. Да и темновато там было… Но наши ребята мужики серьезные – своё дело хорошо знают. Короче, решили они, что это были глюки, а на арматурину он мог где угодно напороться… особенно в состоянии наркотического опьянения.

Киряк напряженно слушала рассказ участкового и чем глубже вникала в суть,

тем всё более и более озадачивалась.

«Два схожих нападения со смертельным исходом за один вечер?.. Ну, извините, не могут быть за одни сутки два подобных совпадения. Не верю я в это!.. Это скорее… как там сказал Пикалин?.. Точно… закон парных случаев», – размышляла Олеся Сергеевна. – Нужно прямо сейчас, немедленно съездить в областную больницу и поподробнее расспросить этого случайного свидетеля о том старике-убийце».

– Евгений Семенович, подскажите, вы, случайно, не в курсе, есть ли сейчас какой-нибудь свободный транспорт в дежурной части? Хочу доехать до областной больницы и поговорить с тем раненым наркоманом…

– Вы это серьёзно, Олеся Сергеевна? Это же наркоман!.. Он вам ещё и не такого наговорит, особенно если вчера был под кайфом, – искренне удивился участковый.

– А если он не был под кайфом? – в тон ему возразила оперативница. – Евгений Семенович, да вы поймите, пожалуйста, одну простую вещь: вчера ударом в затылок каким-то острым предметом был убит известный в городе криминальный авторитет Геннадий Никитин и… в тот же вечер схожим образом убивают неизвестного наркомана. Вам не кажется, что здесь что-то не так?.. Разве могут быть две практически одинаковые смерти в один и тот же вечер случайны?.. Я ещё могу понять, если бы наркомана зарезали ножом или убили ударом палки по голове. Но когда его дружок утверждает, что убийство выполнено столь экзотическим способом…извольте, это определенно очень и очень странный факт, который требует тщательной проверки.

Теперь настала очередь задуматься Пикалина. Однако много времени это не заняло, поскольку он был человеком действия. А потому, недолго думая, лейтенант предложил Киряк личные услуги шофёра.

– Товарищ капитан, а давайте я вас на своих «Жигулях» до больницы подкину? – сделал он неожиданное предложение.

Уговаривать Олесю Сергеевну не пришлось, и уже через двадцать минут они стояли в приёмном покое областной больницы в ожидании дежурного регистратора.

Приемный покой, как всегда, не пустовал. Вокруг было полным-полно людей: кто-то, скрючившись в позе эмбриона, лежал на кушетке; кто-то в окружении родственников сидел на больничном стульчике, со страхом взирая на суетящихся возле него врачей; а кто-то уже лежал на железной больничной каталке, полностью раздетый и укрытый теперь лишь одной простыней в ожидании операции. Кругом сновали врачи, медицинские сестры и санитарки, короче, бурлила обычная больничная жизнь. А потому на вошедших сотрудников милиции вначале никто не обратил никакого внимания – настолько все были заняты своими делами.

Понимая, что поток пациентов в «приемнике» может быть бесконечным, Олеся Сергеевна прямиком направилась к окошку регистратора. Там сидела молоденькая девушка, которая что-то очень быстро заполняла от руки в толстом журнале.

– Простите, но я вас на минуточку отвлеку, – постаралась тактично привлечь к себе внимание Киряк.

Ответной реакции не последовало: девушка продолжала активно двигать шариковой ручкой, заполняя и заполняя новые строки.

Тяжко вздохнув, оперативница достала служебное удостоверение и поднесла его к стеклу, после чего довольно громко постучала ногтем указательного пальца по его поверхности.

В ответ на стук регистратор оторвала взгляд от рабочих журналов и, прочитав, что там написано наконец-таки соизволила поинтересоваться.

– Здравствуйте, что вы хотите?

– Вчера вечером к вам поступил молодой человек с ранением руки обрезком арматуры. Нам необходимо знать, где он сейчас находится?

– Так ваши вроде вчера уже приезжали? – удивилась девушка-регистратор. – Он после операции, наверное, уже в отделении сосудистой хирургии находится. Хотя я точно не знаю. Да вы сами поднимитесь в отделение, и там вам всё расскажут. Оно располагается в нашем корпусе на третьем этаже.

Поблагодарив девушкуза предоставленную информацию, милиционеры поднялись на третий этаж. Как оказалось – это было очень вовремя, поскольку встретившийся им в отделении дежурный хирург в этот момент уже собирался идти в операционную. Врач вкратце рассказал о характере ранения поступившего: у того было сквозное колотое ранение левой руки с повреждением левой плечевой артерии и плечевого нервного сплетения. Парень потерял так много крови, что чудом было уже то, что его смогли довезти до больницы живым. В настоящий момент он находился в отделении реанимации. Кроме того, врач отметил, что данный пациент является героиновым наркоманом, страдающим активным гепатитом в стадии субкомпенсации, да ещё и с кучей других сопутствующих заболеваний, одним из которых являлся туберкулез в открытой форме. Так что, как отметил хирург, состояние больного крайне тяжелое, да и вряд ли им удастся с ним толком поговорить, поскольку в данный момент тот находился под действиями седативных препаратов.

– А вообще, – сказал он, – учитывая тяжесть состояния больного, сопутствующие заболевания и пагубные пристрастия, шансы на благополучный исход у него не слишком велики.

И всё же, несмотря на довольно категоричный отказ врача отвести её к больному, Олесе Сергеевне каким-то образом удалось того переубедить. Она объяснила, что этот наркоман, возможно, единственный свидетель совершенного тяжкого преступления, который мог видеть убийцу.

В итоге врач сдался и пошёл на уступки, хотя, скорее всего, просто устал бороться с настойчивой оперативницей. Он с досадой махнул рукой и согласился отвести ее в реанимацию, к тому же подошедшая медсестра напомнила о том, что его самого уже давно ждут в операционной.

***

Субтильный молодой человек с изможденным лицом и перебинтованной левой рукой неподвижно лежал на широкой многофункциональной больничной кровати. Со стороны он выглядел как мертвец, но Олесе Сергеевне хватило даже мимолетного взгляда, чтобы узнать его. Это был тот самый молодой наркоман, которого она видела в компании беззубого дружка в городском троллейбусе два дня назад. Только тогда он был просто жёлтого цвета, а теперь к этому добавилась мертвенная бледность.

Под правой ключицей виднелся торчащий наружу и зафиксированный к коже полосками лейкопластыря медицинский катетер, в который через капельницу активно вводился какой-то раствор. К грудной клетке были присоединены электроды электрокардиографа, а сам аппарат находился рядом с койкой. Сейчас на его мониторе отображались показатели работы сердца. Оно билось очень часто и неровно. Верхняя часть левой руки была забинтована и фиксирована к туловищу сложной повязкой. На повязке виднелось пятно крови.

Раненый находился в полузабытье и потому на присевшую рядом на стул сотрудницу милиции никак не отреагировал. Хотя Киряк и понимала, что тот находится под действием седативных препаратов, однако всё же предприняла попытку вступить с ним в контакт. Она обратилась к нему по имени, которое прочла в истории болезни, предварительно ознакомившись с ней на медицинском посту. Его звали Александр Чаклин.

– Александр… Саша… откройте глаза. Я из милиции, – настойчиво обращалась к нему Олеся Сергеевна. – Кто на вас напал? Вы его видели?

Киряк повторяла одни и те же фразы, наверное, уже с десяток раз – раненый не реагировал.

Уже отчаявшись получить ответы на свои вопросы, она собралась уходить, но именно в этот момент раненый медленно приоткрыл глаза. Тусклым замутненным взглядом он посмотрел в глаза оперативницы. Как вспоминала она позже, этот взгляд показался ей таким, словно молодой человек смотрел на неё уже с того света, заглядывая в самую глубь её женской души.

– Это был старик… старый дед… в полосатой сине-белой шапке «петушком», – засипел юноша. – Найдите его… это он убил Джо. У него… в ручке костыля спрятан железный штырь.

Произнеся это, он неожиданно захрипел, после чего стал очень-очень часто и глубоко дышать, а затем, издав булькающий звук, внезапно посинел. Глазные яблоки закатились вверх, а электрокардиограф противно и громко запищал.

Первой прибежала дежурная медсестра и стала торопливо набирать какое-то лекарство в большой стеклянный шприц. Следом за ней примчался дежурный врач. Теперь уже вдвоём они приступили к проведению экстренных реанимационных мероприятий. Дальнейшего Киряк не видела, поскольку на тот момент её выпроводили за двери отделения.

Спустя пятнадцать минут тот же самый дежурный врач-реаниматолог, который только недавно оказывал помощь пареньку, вышел в больничный коридор и констатировал факт смерти пациента Чаклина.

Это известие привело Киряк в какое-то особо удрученное состояние, погрузив в тяжелые внутренние раздумья.

«Только что у меня на глазах умер человек», – крутилась в её голове одна и та же мысль.

Это зрелище человеческой агонии всколыхнуло в ней уже полузабытые воспоминания, когда она сама была близка к смерти. Отвратительное ощущения липкого страха и неуверенности в себе исподволь, со стуком собственного сердца, вновь разлилось где-то в груди. Это угнетало, это давило, это лишало сил и желания бороться, заставляя лишь думать и думать о смысле человеческого бытия.

Возможно, поэтому у неё и не отложилось в памяти, по какой именно причине она в итоге оказалась в кабинете участкового Пикалина в опорном пункте милиции. Зато Олеся Сергеевна прекрасно помнила, как Евгений Семёнович достал откуда-то из потайного шкафчика бутылку водки и ловко разлил содержимое по двум гранёным стаканам.

Все так же, в глубокой задумчивости, действуя, словно на автомате, Киряк залпом выпила предложенное спиртное, при этом даже не разобрав, что это вообще такое было. Вкуса водки она не ощутила, выпив, словно стакан воды. Однако спустя полчаса ей стало немного легче – острота внутренних переживаний притупилась, оставив после себя лишь пустоту и ощущение бессмысленности всего происходящего.

«Вот что я так переживаю? Кто он мне? Родственник или друг, что ли? Неизвестный, конченый наркоман… – пыталась она успокоить себя. – Сколько таких было и будет ещё?.. Нет… я вру сама себе… дело не в этом. Дело… во мне».

Осознав это, она решительно встала из-за стола и, поблагодарив Пикалина за тёплый приём, вышла из кабинета участкового. Обратившись с просьбой к дежурному по РОВД, на свободной служебной машине Киряк добралась до дома. Сейчас она понимала лишь одно – ей требуется как следует отдохнуть. Завтра ровно в девять часов утра её ожидали с докладом о ходе предварительного расследования начальник отдела уголовного розыска подполковник Шереметьев и следователь Озеров.

Ку-ку. Ку-ку… Большие часы с кукушкой, висящие на стене в прихожей, показывали ровно полночь. Наконец-то, 76-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции для капитана уголовного розыска Олеси Сергеевны Киряк была завершена.

Даже не дослушав последнего, двенадцатого, крика искусственной птички, вымотанная за день оперативница мгновенно провалилась в глубокий и тяжелый сон без сновидений.

Глава 11

Будильник зазвонил ровно в семь утра.

С огромным трудом Олеся Сергеевна открыла глаза. Как показалось ей вначале, за ночь веки стали невообразимо тяжелы и совершенно неподъемны. К тому же сильно болела голова, мгновенно усиливаясь от любого неосторожного движения. Причина столь тяжкого состояния была очень проста. Учитывая, что алкогольные напитки она в принципе не употребляла, то выпитый накануне стакан водки на утро стал равнозначен удару хорошей кувалдой по голове.

Собравшись с духом, Киряк надела домашние тапочки и побрела в ванную комнату. Включив горячую воду, она забралась под душ. Минут через десять, постояв под струями теплой воды и хорошенько расслабившись, она с удовлетворением отметила, что болевые ощущения стали потихоньку уменьшаться. Сей факт её, несомненно, порадовал – ведь впереди был доклад у начальника отдела УГРО, а появляться в кабинете Шереметьева с больной головой было очень плохой затеей. Каждая их встреча напоминала ей метафорическую битву льда и пламени.

Завершив водные процедуры, Киряк на ходу позавтракала стаканом позавчерашнего кефира и двумя овсяными печеньями: аппетит сегодня явно отсутствовал.

Быстро приведя в порядок волосы и немного подкрасив глаза, через двадцать минут она уже мчалась на автобусную остановку. Ещё вчера, прощаясь с судмедэкспертом, они договорились встретиться у того в «судебке» где-то за час до начала утренней планерки.

Едва забежав в кабинет Ильина, не успев даже как следует отдышаться, Киряк первым делом задала вопрос, мучивший её со вчерашнего дня.

– Петр Николаевич, доброе утро. Скажите, мы с Сайбахом вчера не ошиблись, когда предположили, что это было убийство?

– И вам доброе, если это так, – как-то уж слишком серьёзно ответил Ильин, сидя в стареньком кресле в состоянии глубокой задумчивости.

Но спустя пару секунд судмедэксперт всё-таки вышел из этого состояния, медленно поднялся с кресла и, подойдя почти вплотную к оперативнице, отчетливо и уверенно произнёс:

– Нет, Олеся Сергеевна, вы с Виктором Феликсовичем ничуть не ошиблись – это действительно было убийство. Причём, что хотелось бы отметить отдельно… – в этом месте Петр Николаевич, видимо, для значимости сказанного поднял вверх указательный палец, – выполненное на высочайшем уровне мастерства… практически на гране фантастики. Убийца, скорее всего, использовал для своих преступных целей не толстую спицу, а какой-то тончайший короткий стилет, вероятно, из очень твёрдых сортов стали и, по всей видимости, какой-то особой конструкции и заточки. Вы же наверняка помните, что наружное кровотечение при осмотре было минимальным. Но, если честно, даже не это меня заинтриговало, а то, как именно был нанесен смертельный удар.

Ильин подошёл к столу, взял в руки листок бумаги и передал его Киряк. На нём схематически была нарисована анатомия места соединения черепа с первыми шейными позвонками.

– Лезвие орудия убийства прошло точно между первым шейным позвонком и большим затылочным отверстием, что – это особенно хочется отметить – очень и очень не просто с технической стороны. Стилет сразу пересёк большую часть продолговатого мозга, что привело к мгновенной смерти потерпевшего. Я, собственно, вот к чему клоню. Когда в секционной я рассматривал раневой канал, мне вспомнился один рассказ моего учителя – Либенца Петра Яковлевича, который я слышал и запомнил ещё аж… в 1958 году. Я в то время я проходил ординатуру по судебной медицине. Это был известный патологоанатом и судебный медик, у которого ещё до войны было написано шесть монографий по разным разделам криминальной медицины. Так вот, он рассказывал, что во время Великой Отечественной войны, в 1941 году к нам в тыл была заброшена немецкая диверсионная группа с каким-то особым секретным заданием. Кстати, СМЕРШ и сотрудники государственной безопасности уже после окончания войны их долго по всему Союзу вылавливали. Но, как он говорил, всех поймать так и не смогли, поскольку действовали диверсанты не сообща и в разных местах. Хотя цели и задачи у всех были общие… Однако не буду отступать от нашей темы. Так вот, одним из их фирменных знаков был вот такой же, очень похожий по описанию на наш случай, удар стилетом особой конструкции в зону основания черепа. Петр Яковлевич рассказывал, что, по данным нашей разведки, ещё до войны в Германии, где-то под Лейпцигом существовал особый центр диверсионных разработок, в котором ведущие военные немецкие учёные-медики, в том числе и врачи-анатомы, разрабатывали спецприемы ведения скрытных убийств. И не только холодным оружием… это была лишь частность… но и анатомически, и физиологически обоснованные техники убийств: голыми руками, химическими средствами, электричеством и прочим, прочим, прочим… Вот я теперь сижу и думаю, а не может ли этот ваш убийца и быть одним из тех немецких диверсантов?.. Это, значит, если ему в 1941 году было… пусть усредненно, где-то двадцать пять – двадцать шесть лет, то сейчас, в 1993 году, ему должно быть… где-то семьдесят семь – семьдесят восемь. Я всё верно подсчитал?.. Отсюда возникает логичный вопрос, а может ли человек в столь почтенном возрасте выполнить подобный точнейший удар холодным оружием, да ещё и на столь высоком уровне?.. Это где же, в конце концов, можно было отрабатывать подобные навыки в мирное время?

Закончив рассуждать, судебный медик вопросительно посмотрел на Олесю Сергеевну. От такого поворота дел та окончательно пришла в себя.