Книга благой любви

1454 В державе одной развелось много скверных людишек, и судьям король приказал сократить сей излишек, ловить и на смерть осуждать всех воров и воришек: да скажут, что порчу каленым железом он выжег. 1455 Один из воров сокрушался: «И вправду я трушу: недавно пришлось ублажить крючкотвора-чинушу, расставшись с ушами; теперь — лишь закон я нарушу, судья-лиходей меня вздернет за милую душу». 1456 Хотел уж оставить свое ремесло этот вор, но дьявол, давно устремивший на оного взор, явился к нему, подписать предложил договор — чтоб вор воровал безбоязненно, как до сих пор. 1457 Во всем обещал помогать ему бес! «Что ж, пожалуй!» — поддавшись на удочку опытного надувалы, с нечистым вступил в соглашенье отчаянный малый и тут же ограбил богатую лавку менялы. 1458 Поймали молодчика и посадили в тюрьму; оттуда воззвал к покровителю он своему, и друг вредоносный немедля явился к нему; «Небось, не казнят, — он промолвил, — я меры приму. 1459 Послушай, приятель: когда приведут тебя в суд, сунь руку за пазуху и подмигни, там поймут: судья — свойский малый, он тоже порядочный плут, подмажешь его, не особенно будет он крут». 1460 Вор понял, что и правосудье готово к уступкам, что зиждется истина на основании хрупком; судью одарил золотым он с чеканкою кубком, а тот, думать надо, сие счел достойным поступком. 1461 Вор молча подарок вручил, молча принял судья; как суд начался, громогласно изрек он: «Друзья! должны от воров мы очистить родные края, но тут — нет улик, и велю отпустить его я». 1462 Так вор был оправдан и освобожден из-под стражи. С тех пор совершал он все более дерзкие кражи; хватали не раз, повторялась история та же, и белым как снег выходил тот, кто был черней сажи. 1463 Шло время; нечистому духу давно уж наскучило, что все еще небо коптит и коптит это чучело. Вот друга вор снова зовет: правосудье прищучило. «Дай взятку!» — рек дьявол, подумав: «Ах, чтоб тебя скрючило!» 1464 Вор вновь пред судьей; прибегая к привычной уловке, за пазуху лезет. Судья в предвкушенье обновки; но вор вынимает... обрывок пеньковой веревки. Судья взбеленился: не ждал он подобной издевки. 1465 «Повесить!» — безжалостный был на сей раз приговор. Когда повели, «Что ж ты, друг, не помог?» — крикнул вор. И дьявол предстал: «Ты, приятель, и смел и хитер, зачем допустил, чтоб с поличным тебя взял дозор? 1466 Я буду с тобою; как только монах и монашка молитву прочтут (а ее мне выслушивать тяжко), лишь кликни: «Хватай меня!» Не опасайся, дурашка, ступай за танцмейстером этим послушней барашка». 1467 Когда же на лобное место вор был приведен, «Эй, друг, меня вешают!» — крикнул в отчаянье он; нечистый явился: «Ну, что же, не трусь, охламон, — сказал, — не оставлю тебя до скончанья времен. 1468 Не бойся, спокойно дай вздернуть себя, человече, а я за тобой присмотрю, буду здесь, недалече; лишь только повесят, ногами упрись в мои плечи, как делали все твои — коим нет счета — предтечи». 1469 Палач с подмастерьями дело сработали споро, потом удалились, качаться оставивши вора; и два гнусных друга на том гнусном месте позора имели теперь пропасть времени для разговора. 1470 «Однако, тяжел ты, приятель, — нечистый кряхтел, — и то сказать, много висит на тебе грязных дел». А висельник молвил: «Не этого ль сам ты хотел? Ведь я лишь с поддержкой твоей был так дерзок и смел». 1471 Бес молвил: «Не ты один, многие так-то повисли; ты лучше, приятель, теперь собери свои мысли, оттуда все видно отлично: вокруг, вверх ли, вниз ли; в подробностях все, что увидишь ты, мне перечисли». — 1472 «Клянусь, — молвил висельник, — не доводилось мне ране увидеть картину гнуснее, мерзее, поганей; куда ни взгляну — ничего, кроме гнили и дряни: тут — сбитые ноги твои, а вон там — куча рвани; 1473 Гора башмаков — старых, грязных, разбитых, вонючих, великое множество кошек — хитрюг невезучих висит на когтях твоих загнутых, будто на крючьях...» Бес молвил: «Прочел ты рассказ о своих злополучьях. 1474 Те крючья — уловки, которыми я соблазнил великое множество душ, их к себе заманил, как кошек; притом горы обуви я износил, весь пообтрепался, стер ноги, потратил тьму сил». 1475 Окончивши речь, растворился бес в воздухе вдруг, остался качаться на виселице его друг. Поверишь нечистому — глядь, и попался на крюк: вот так сатана умножает число своих слуг. 1476 Нет, дружба с нечистым опаснее лютой вражды; кто с дьяволом свяжется, тот не избудет нужды; зловредное древо приносит дурные плоды. Чего от неверных друзей ждать? Лишь верной беды. 1477 В сужденье моем никаких нет особых открытий: как я убеждаюсь, наш мир из гнилых соткан нитей; счастливчик друзьями изнежен, полны они прыти, а вот неудачник напрасно кричит: «Помогите!» 1478 Неискренний друг уверяет, что ты ему дорог, но если попросишь помочь, он придумает сорок различных уловок, уверток, причин, отговорок; он слеп в дни твоих неудач, в дни удач твоих — зорок. 1479 Дающий дурные советы — не друг, а злодей; пусть в дружбе клянется, — он враг твой заклятый скорей, врага распознать под личиною друга умей. Избави нас, боже, от лживых, фальшивых друзей!» — 1480 «Вы знаете тьму подходящих историй, нет спора, — старуха в ответ, — есть сомненья у вас; но, сеньора, не лучше ль до честного с ним снизойти разговора, чем тратить в беседе со мной столько сил для отпора?» — 1481 «Боюсь, ты, старуха, в ловушку меня завлечешь, как вора нечистый; боюсь, что слова твои — ложь: его в мою келью введешь, за ним двери замкнешь — и вот уж потеряна честь! Даже бросило в дрожь». — 1482 «Сеньора, вы что? — не замедлила сводня с ответом. — Иль каждого смертного мните лжецом вы отпетым? Клянусь, что свидетельницей я останусь при этом, а коль обману вас — пусть проклята буду всем светом». — 1483 «А вдруг, — молвит донья Гароса, — меня тут морочат? Мужчину позвать — это женщину вмиг опорочит; пусть скажет твой архипресвитер: чего же он хочет?» Старуха ей: «Птичка молчит — как поймешь, что пророчит?» 1484 Монашенка молвила: «Верно, уж несколько лет ты архипресвитера знаешь; пролей же мне свет, его опиши, не тая всех наружных примет, да ты не шути, на вопрос дай мне честный ответ».

О наружности архипресвитера

1485 Старуха ответила: «Да, мы с ним видимся часто; мужчина он рослый и видный, таких — один на сто. Он черноволосый, с большой головою, лобастый, с короткою шеей и, надо признаться, ушастый. 1486 Достойно, уверенно держится он, грудь вперед; широкие плечи, рукою подкову согнет; румяные губы, красиво очерченный рот; черны словно уголь широкие брови вразлет. 1487 Могу с трубным гласом сравнить я его голосину; нога мускулиста, ступня же мала; не премину сказать, что он ходит вальяжно, подобно павлину; вот нос длинноват, это несколько портит картину. 1488 Смышлены и живы его темно-карие глазки; нрав легкий, веселый; доверьтесь ему без опаски. Таков он на вид; может, более яркие краски откроются вам, коль ему не откажете в ласке. 1489 Молодчик в соку по здоровью он и по годам; играет и песни поет в прославление дам; нет в мире мужчины, — любую присягу я дам, — чтоб так был, как он, подходящим по всем вам статьям». 1490 Старуха моя убеждала монахиню с жаром, трудясь мне на пользу и, как вам понятно, не даром: «Сеньора, столь ценным не стоит бросаться товаром, сам Бог вам велит загореться любовным пожаром! 1491 Монахини сдержанны, ушки у них на макушке, а пылким священникам любы резвушки-вострушки; все плавать хотят, те — как рыбы, а те — как лягушки... Кто долго постился, тот рад и засохшей горбушке». 1492 Ей донья Гароса: «Подумаю я на сей счет». Старуха от радости аж подскочила: «Ну вот! Я знала — любовь она верх рано ль, поздно ль возьмет. Спасибо! Скажу ему: пусть к вам сюда и придет». — 1493 «С тобою, — сказала Гароса, — водиться опасно. Лишь на людях — помни! — увидеться с ним я согласна; что хочет сказать — пусть он скажет мне просто и ясно, а баснями потчевать — значит стараться напрасно». 1494 Старуха вернулась; приветного даже словца не вымолвив мне, начала она прямо с конца: «Ну, если кто к волку, дружок, посылает гонца, он, стало быть, вовсе не прочь сам отведать мясца. 1495 Господь вам на помощь, сеньора принять вас готова, но только не наедине, — в том взяла с меня слово; смотрите, держитесь скромней, ничего, мол, такого: с развязным аббатом монахиня будет сурова. 1496 Я так расписала вас, — благо, язык без костей! Обдумайте нынче, что завтра вы скажете ей; Прийти надо к ранней обедне; держитесь смелей, сумейте увлечь ее, сделать подружкой своей», 1497 Я молвил: «А ты, Побегушка, и впрямь преуспела, и я на искусство твое полагаюсь всецело; снеси ей теперь письмецо, действуй столь же умело; ответит — пойму, что за словом последует дело». 1498 К вечерне письмо вручено было ей для начала, и донья Гароса ответ со старухой прислала, к тому же — в стихах; и меня удивило немало, насколько искусно мой выпад она отражала. 1499 Во имя господне, назавтра я, сильно робея, пошел к ранней мессе, чтоб видеть ее поскорее. Стан стройный, свежа, молода, лебединая шея и платье монашеское! Нет насмешки грубее. 1500 Святая Мария! Глядел — и молился без слов. На белую розу накинули черный покров! Красавице сей дочерей бы рожать и сынов, а не коротать дни и годы под пенье псалмов. 1501 Мужчине ввести в искушенье монашку! Заметим, сколь тяжко сие прегрешенье: пред Богом ответим! И все же, Господь, быть хотел бы я грешником этим, потом бы покаялся: ты к своим милостив детям. 1502 Она только глянула — и запылал я огнем! И что есть любовь, сразу понял я в сердце своем. Я молвил словцо, она — мне, сам не помню, о чем, и дивные узы связали нас крепким узлом. 1503 Так с нею я видеться начал, вседневно к ней вхожий, в любви этой чистой я черпал восторг, она тоже; Господь мне послал то, что всяких сокровищ дороже, при жизни ее меня правым путем вел перст Божий. 1504 Молилась она за меня, соблюдала посты, монашеской не нарушала своей чистоты и сей чистотою мои обеляла мечты, служа только Богу, чуждаясь мирской суеты. 1505 Любовью такою лишь, не оскверняя святыни, любить могут женщины, кои в монашеском чине; любовь же иная, мирская, влеченье к мужчине, запретна, опасна и лжива в своей сердцевине. 1506 Увы, отродясь у судьбы не бывал я в чести: мы только два месяца светлых смогли провести; любимая занемогла, не сумели спасти. Прими ее душу, Господь, и грехи нам прости! 1507 С истерзанным горестью сердцем, объятый тоской, почтил я любимую гимнами заупокой; заблудший и грешный, к любви прикоснувшись благой, не может не стать благородней и чище душой.

О том, как Побегушка вела беседу об архипресвитере с мавританкой, и о том, какой она получила ответ

1508 Желая забыть эту скорбь, эту боль, это горе, я вновь Побегушку позвал; удалось ей, проворе, знакомство свести с молодой мавританкою вскоре, но как ни стучались мы к ней — дверь была на запоре. 1509 Хлопочет, старается ради меня Побегушка: «Давно мы не виделись, как вы живете, подружка? Один есть мужчина, уж так он, — скажу вам на ушко, — влюблен в вас!» — «Я не понимай», — отвечала простушка. 1510 «В вас, дочка, влюбился мужчина, он из Алькала,[232] письмо от него и подарочек я принесла; не будет он скуп, если с ним у вас будут дела». Но ей мавританка в ответ: «Не позволит Алла!» — 1511 «Бог, милая дочка, не будет на это в обиде, скажите — согласны, своей не противьтесь планиде и с этим сеньором поладите вы в лучшем виде». На это ответила ей мавританка: «Отыди!» 1512 Старуха, поняв, что уж здесь мне никак не помочь, сказала в сердцах: «Разговаривать с вами — точь-в-точь, что, — вы уж простите меня, — воду в ступе толочь». А ей мавританка в ответ: «Пошла прочь! Пошла прочь!»

О том, какие инструменты не подходят к арабским песнопениям[233]

1513 Тьму песен, что сложены мной, пели девы испанские, а также плясуньи еврейские и мавританские, и чуть ли не все инструменты мне их басурманские знакомы, равно как привычные нам христианские. 1514 Слепцам сочинял — чтоб промыслили пищу и кров; потешные песенки я сочинять был здоров, куплеты соленые для забулдыг-школяров; на дюжину стоп хватит мною написанных строф. 1515 Я вник в инструменты и знаю: для этой вот песни годится такой-то, для этой — такой-то уместней, с таким-то мелодия будет еще полновесней, а с этим не будет в согласье звучать — хоть ты тресни! 1516 Арабский напев не подходит смычковой виоле, рылею, гитаре и цитре подходит не боле, они вторят пенью гортанному лишь поневоле, для плясок они рождены, для веселых застолий. 1517 Свирель, как волынка, напевам арабским чужда; для мавра же песня школярская — белиберда; бывает, поёшь через силу, горишь от стыда, одно тут певцу утешенье — приличная мзда. 1518 В трактате своем растолковывал некий мудрец, что пагубна грусть и печаль для умов и сердец; и днесь должен смолкнуть я — на сердце тяжкий свинец: увы, беготне Побегушки вдруг вышел конец. 1519 Свершилось! Скончалась старушка, помощница верная, — печаль для меня несказанная, скорбь непомерная! Теперь уж навеки захлопнет судьба моя скверная врата, кои мне б отперла Побегушка наверное.

Светский учитель в средневековой школе, Из рукописи XIV в.

О том, как умерла Побегушка и как архипресвитер сочинил надгробный плач, укоряющий и клянущий смерть[234]

1520 О смерть! Всех сметает с земли твоя длань бедоносная! Смела ты старушку мою, беспощадная, косная! Сметешь и меня: всем живым ты противница злостная; всех мысль о тебе в дрожь бросает, хозяйка погостная. 1521 О смерть! Пред тобою сильнейший ничтожен и слаб, никто из твоих беспощадных не вырвется лап, равны пред тобой злой и праведный, рыцарь и раб, ты в жалкую персть обращаешь монархов и пап. 1522 Ты немилосердна, бесчувственна ты и черства, ты злейший враг каждого дышущего существа, не слышишь ты голоса дружбы, любви и родства, но любы тебе стон и плач у могильного рва, 1523 Нельзя от тебя убежать, невозможно укрыться, нельзя с тобой спорить, нельзя от тебя откупиться. Кто знает, когда к его полю пожалует жница? Когда же нагрянет, отсрочку дать не согласится. 1524 Ты дух исхищаешь из тела, бездушный же прах бросаешь в могилу, где черви пируют впотьмах; не ведаем, смерть, мы о целях твоих и путях; когда говорю о тебе, леденит меня страх. 1525 Ты столь отвратительна, ты столь мерзка всему свету, что скрыть не умеют живущие ненависть эту; нагрянешь, постылая, к милому сердцу предмету — и труп ужаснет, ничего кроме ужаса нету. 1526 Любовью супругу свою окружает супруг, но вот — умерла и чужою становится вдруг; нам страшен мертвец: будь при жизни он родич иль друг, но умерший он отвратителен словно паук. 1527 Отцам, матерям, всех дороже их милые дети, жених для невесты милее всех сущих на свете; но ты, смерть, явилась, поймала ты их в свои сети, и стали противны созданья любимые эти. 1528 Не минешь лачуги, не минешь роскошных палат, и нет от тебя обороны, запоров, преград: вчера человек был могуществен, славен, богат, сегодня — ничто, жалкий труп, источающий смрад. 1529 Общенья с тобою бегут и глупец, и мудрец, не хвалит в трактатах ученый, ни в гимнах певец, явленья все ждут твоего с замираньем сердец, ликует лишь ворон, кому служит пищей мертвец. 1530 И ты ему пищу даешь каждый день, без обмана; придешь ты к любому — не знает лишь, поздно иль рано. Но благу, тебе вопреки, мы должны служить рьяно, не ждя ни тебя, ни могильного черного врана. 1531 Друзья, осторожней — мы птицы другого пера, от врана подальше, пока не настала пора; спешите сегодня свершить хоть немного добра, кто знает — настанет ли завтра: ведь жизнь есть игра. 1532 Здоровье и жизнь — вот что самое нам дорогое, но можно мгновенно утратить и то и другое; желанье добра — только звук, только слово нагое, оденем его, пока живы, в деянье благое. 1533 Игре безрассудной не стоит вверяться всецело: судьба обыграет, она в этом понаторела; не лучше ль усилья направить на доброе дело, пока нам жестокая смерть не положит предела? 1534 Сколь много на свете нестойких и суетных душ, которых тревожит мечтанье — сорвать крупный куш. Все мнит человек насладиться богатством; к нему ж является смерть: и сокровища все — вздор и чушь. 1535 На смертном одре распростерт он, недвижный, безгласный, накопленные им богатства ему неподвластны; с собой не возьмешь, труд стяжательства был труд напрасный, развеет добытое ветер. О жребий ужасный! 1536 Родня собирается жадной толпой у одра, все ждут с нетерпеньем наследства, дележки добра. Поправится, может быть? Что говорят доктора? Коль скажут «поправится» — тотчас все прочь со двора. 1537 Все близкие — братья, племянники, сестры, кузины в одном меж собою — в стремленье к наследству — едины, а горесть не вызовут в них ни родство, ни седины, обделят — тогда есть причины для горькой кручины. 1538 С мгновения самого, как отлетает душа того богача, кто копил состоянье, греша, он ужас внушает; и все же теснятся, спеша наследство урвать: лишь глупец не урвет ни гроша. 1539 Рассеянно слушают долгую службу во храме, не гробом их помыслы заняты, но сундуками: боятся, что тот, кто в могильной уляжется яме, от них в завещанье отделается пустяками. 1540 Молитвой по мертвому не утруждают уста и не подадут нищей братии ради Христа; притворно вздыхают для виду, но цель их проста: добро, что покойник скопил, растащить дочиста. 1541 А как только гроб закопают в земной глубине да справят поминки, покойник совсем не в цене: богатства растащены, — в мессах нет пользы родне; им деньги нужны, душу можно отдать Сатане. 1542 А если вдова молода, недурна и богата, уж пялятся, хоть не сравняла могилу лопата; ни срок поминанья, ни траур — ничто тут не свято, к завидной вдове засылают иль сваху, иль свата. 1543 Скупец, сам не зная зачем, все-то копит и копит, хотя всякий день человека к могиле торопит; не делает он завещанья, семью только злобит, и вспомнит о нем лишь тогда, когда час его пробит. 1544 О смерть! Я тебя обличать уже сердцем ослаб за то, что любой человек — твой несчастнейший раб; пожалуется — ему рот затыкает твой кляп, и тут же идет он на корм для червей и для жаб. 1545 Людские умы цепенит твоя злость и коварство, охотница и на подвохи ты и на штукарства, сильнейшего сломишь ты и уведешь в свое царство, когда ты к больному приходишь — бессильны лекарства. 1546 Прекрасные очи лишаешь ты острого взгляда, немеют уста, и поставлена мыслям преграда, недвижимо сердце, что только движению радо; с тобою приходят уныние, горесть, надсада. 1547 Все наши пять чувств, что дают нам о мире познание: слух, вкус, осязание, зрение и обоняние от нас отнимаешь ты, и нет живого созданий, какое с тобою бы встретилось без содрогания. 1548 Ты ниспровергаешь всех наших понятий основы; ты стыд попираешь, ты ум заключаешь в оковы, ты мощь заменяешь бессильем, пшеницу — половой, согласье — разладом, ты оцет льешь в кубок медовый. 1549 Ты золото делаешь тусклым, грязнишь чистоту, ты гасишь веселье, развенчиваешь красоту, ты форму уродуешь и принижаешь мечту, ты жизнь и любовь под свою подминаешь пяту. 1550 тебе все мы любы, для нас же для всех ты ужасна; созданье живое тебе изначально подвластно, и как бы творение ни было это прекрасно, ты рано иль поздно его уничтожишь бесстрастно. 1551 Твой друг только зло, искони ты враждебна добру: недуги, печали и, скорби тебе по нутру; куда б ни явилась, придешься ты не ко двору: лишь ты на порог — всяк хотел бы забиться в нору. 1552 Твой дом — преисподняя; первый ты наш супостат, в сравненье с тобой лишь вторым почитается ад; в обитель печали земных выселяешь ты чад, напутствуя каждого: «Марш! Заберу всех подряд». 1553 Да, смерть, для тебя преисподняя сотворена, и всех, кто живет на земле, устрашает она, иначе грешили бы люди во все времена, не думая, что за проступки заплатят сполна. 1554 Ты опустошаешь и в градах и весях жилища, зато населяешь с усердием рьяным кладбища; ты уничтожаешь в мгновение тыщи и тыщи, властитель подвластен тебе точно так же, как нищий. 1555 Святые, молясь, отгоняют свой страх пред тобой, однако тебя не умилостивить и мольбой; случалось — и на небесах ты чинила разбой; и ангельский сонм превращала вдруг в демонский рой. 1556 Сам Бог Вседержитель, который тебе дал начало, тобой уязвлен: ты Христа, его сына, распяла; Христос правит миром с заоблачного пьедестала, но ты и его, в его жизни земной, устрашала. 1557 Сам ад ужаснулся, ты ж не устрашилась сего: внушив ему страх, овладела ты плотью его; но в нем устрашив человеческое естество, смутить не могла ты божественное существо. 1558 Он видел тебя, на тебя же нашла слепота, ты смертной печатью замкнула Христовы уста, взвалив на себя этим вечное бремя стыда; его победила на час, он тебя — навсегда. 1559 Не ты — он тебя одолел, мастерицу заплечную, не ты устрашила его, он тебя, бессердечную, сумел ограничить он власть твою бесчеловечную: его ты убила, а он даровал нам жизнь вечную. 1560 Века содержала ты праведников в заключенье, их душам святым смерть Христа принесла избавленье; ты думала: он твоим пленникам даст пополненье, кончина ж святая твой дом привела в запустенье. 1561 Из темной пучины твоей, угрожающей нам, святая чета прародителей наших — Адам и Ева и все патриархи: Сиф, Ной, Авраам, равно Исаак и Иаков — взнеслись к небесам. 1562 Взнеслись, также за Иоанном Крестителем вслед пророки, издревле на мир излучавшие свет, и вождь Моисей, воспринявший Священный Завет, и сонм тех святых, на которых наш держится свет. 1563 Само собой, точно сказать я никак бы не мог, сколь многих Христос из подземного царства извлек, сколь многим в обитель блаженных войти он помог, а скольким он выйти за твой не позволил порог. 1564 В раю наш Спаситель дал праведным Место по праву, они обрели там жизнь вечную, вечную славу, к себе нас возьмет он, хоть это тебе не по нраву, не даст нам бесславно погибнуть тебе на забаву. 1565 д грешников, тех, кто оставлен во власти твоей, на адском огне, среди пышущих жаром углей, ты мучить вольна, но в виду при всем атом имей: тебе не навек отдан даже отпетый злодей. 1566 Ловушки твоей избежать нам Спаситель поможет: и тех бережет он, кто сам уберечься не может; блажен каждый день, что — тебе вопреки — мною прожит, но каждого гнев твой когда-нибудь да уничтожит. 1567 Ты столько приносишь нам, людям, страданья и боли, что выразил здесь их в десятой я разве лишь доле; одно нам прибежище в горестной нашей юдоли — Господь, и господней себя поручаю я воле. 1568 Корю тебя, смерть, с разуменьем моим несовместную! Зачем умертвила помощницу ты мою честную? Ты вспомни: за грешников муку Христос принял крестную, святой своей кровью купил он ей милость небесную. 1569 Увы, Побегушка! О, как велика моя боль: ты бегала здесь для меня, хлопотала — давно ль? Теперь ты спокойно лежишь, бросив эту юдоль! Не ведаю — где ты: вестей не доставишь оттоль. 1570 Моя благодетельница, ты, я верю, в раю, — вхож великомученик каждый в обитель сию, ты ж в богоугодных мученьях вела жизнь свою. Ты незаменима, и я по тебе слезы лью. 1571 Молюсь, чтоб вкусила покой ты во славе господней, понеже не знала доселе вселенная сводни проворней тебя, исполнительней, благоугодней; надгробную надпись составлю тебе я сегодня. 1572 Велю за тебя служить мессы, кормить за мой счет голодную братию, ждущую лепт и щедрот. Моя Побегушка! Найдешь во Христе ты оплот: он, спасший весь мир, неужели тебя не спасет? 1573 Вы, дамы, не смейтесь над тем, что стенаю и плачу, меня не зовите глупцом и слюнтяем впридачу, и вы б лили слезы; нет больше надежд на удачу: без редкостной этой рыбачки — как я порыбачу? 1574 Она в своем деле такая была мастерица! Будь женщина скрыта от глаз, взаперти будь девица, а все ж настигала ее эта ловчая птица; мужчинам и дамам равно с нею больно проститься. 1575 Ее эпитафией краткой хочу я почтить, — простите, коль в скорби утратил словесную прыть; пусть кто прочитает сие, станет Бога молить за ту, кто искусно сучила любовную нить.

Надпись для надгробного камня Урраки

1576 Под этой надгробной плитою лежу я, Уррака; при жизни я узы сплетала законного брака, греховные узы вязать не гнушаясь однако; теперь же мой прах под землею, в обители мрака. 1577 Нежданно-негаданно к смерти попала я в сеть; родные, друзья, чем меня бесполезно жалеть, вам жить надо праведно, богобоязненно впредь: как я умерла, так и всем суждено умереть. 1578 Тому, кто стоит перед этой плитою унылой, да будут ниспосланы высшей небесною силой благая любовь и блаженство с подругою милой; прочти «отче наш»; если ж нет — не глумись над могилой.

Каким оружием надлежит вооружиться каждому христианину, дабы одолеть диавола, суету и плоть[235]

1579 Быть может, я вас остеречь от ошибок смогу, сеньоры, напомнив еще раз — не верьте врагу: нечистый нам ставит ловушки на каждом шагу; вольны меня счесть вы ничтожеством, если я лгу. 1580 Мы знаем, что смерть неизбежна, не знаем лишь срока, врагиня извечная эта сильна и жестока, и каждому бой с ней назначен велением рока, — так надо для боя оружье иметь без упрека. 1581 Коль скоро на нас наступает безжалостный враг, и завтра в бою защищать ты свой должен очаг, куй нынче оружье: какой бы ты ни был смельчак, в сраженье идти безоружным не можешь никак. 1582 Не меньше того осмотрительными быть должны мы, когда бестелесные недруги наши незримы, но в яростной злобе к нам, смертным, столь неукротимы, что жаждут всех ввергнуть навеки в огонь негасимый. 1583 О смертных грехах, осаждающих нас, вы слыхали: телам нашим бренным они причиняют печали, а души хотят умертвить; и для этих баталий оружье нам нужно — враги чтоб держались подале. 1584 Страшимся грозящих нам недругов мы неспроста; Три наших главнейших врага — дьявол, плоть, суета; их чада — семь смертных грехов, нам от них — маета; так вооружимся, пред ними закроем врата. 1585 Нет, не безоружны мы против их натиска злого: творить нужно благо, как заповедь учит Христова, себя подчинять озарению Духа святого; семь таинств спасению нашему первооснова. 1586 Защиту от алчности людям крещенье дает, дар Духа святого, таящий свет горних высот; слов «ах, как хочу!» да не впустим мы в свой обиход; умеренность, скромность — от алчности верный оплот. 1587 Одень тех, кто наг, пригласи к своей трапезе тех, кто голоден, и ниспошлет тебе небо успех: ведь как ни могуча алчба, милосердье — доспех, бессилен противу которого смертный сей грех. 1588 Смиренье — вот меч, наносящий удары гордыне: жить богобоязненно, бедным творить благостыни, чужого добра, ни жены не желать, чтить святыни, — кто действует так, не погрязнет в греховной трясине; 1589 кто ближних своих не теснит, их очаг не тревожит, кто милостив к бедным, кто благодеяния множит, кто Богу возносит хвалы за всяк день, что им прожит, тем миропомазанье сладить с гордыней поможет, 1590 А ежели скупость свою поднимает главу, и против нее есть оружье — его назову: Господь сострадание нашему дал естеству, и должно обрушить на скупость сию булаву. 1591 Из таинств святых тут опорой нам будет священство: попомним Господень завет и призыв духовенства, — дав лепту на бедных невест, явив жалость, смиренство, мы скупость сразим, и вкусят наши души блаженство. 1592 От похоти можно себя защитить без труда: ей воля — поводья и совестливость ей — узда; броню целомудрия надо надеть, и тогда копье любострастия не причинит нам вреда. 1593 Пусть похоть упорна, сильна и бесстыдна, однако да не устрашит нас свирепая эта атака: набедренники наши, поножи — в таинстве брака, и светлый наш дух не отступит пред натиском мрака. 1594 Гнев — недруг опасный, его ядовито стрекало, в сраженье взяв верх, принесет он нам бедствий немало; нам нужно, чтобы милосердие нас поддержало, терпенье и кротость в сей битве — нам шлем и забрало. 1595 Надежда и с нею терпенье союзники нам: больных навещайте, ходите на исповедь в храм, усвойте, что мир — это благо, раздор — это срам, тогда с изволенья Господня гнев стихнет и сам. 1596 Из смертных грехов не последний грех чревоугодья; пусть мудрость не даст ему воли, натянет поводья: посты, воздержанье и нас сохранят от невзгодья и миски наполнят голодного простонародья; 1597 еще защитим себя в сем состязании ратном молитвами и причащеньем — они пособят нам: Господь осенит нас покровом своим благодатным, и вера святая нам будет нашейником латным. 1598 От зависти был и пророкам немалый урон: она осыпает нас стрелами с разных сторон; но есть у нас щит благоверия, что испещрен священными литерами — вот наш крепкий заслон. 1599 Здесь таинство нам помогает елеосвящения; во имя Господне усопшим вершим погребение; на непросвещенных, на бедных глядим без презрения; так пусть Господь бог нам от зависти даст избавление. 1600 Вооружены мы и против злокозненной лени; седьмой из всех смертных грехов, лень опасна не мене, но всех их коварней: она матерь тьмы прегрешений, хранит их, как псица щенят, ото всех покушений. 1601 Дабы уберечься от лени и злых ее чад, свершайте паломничества, чтите каждый обряд, в себе мудролюбья возделывайте вертоград; благие деянья от праздности дух исцелят. 1602 Сковать копие божья милость нам силу дала из мыслей благих, воплощенных в благие дела: оружием сим истребить мы сумеем дотла все скопище смертных грехов, разбить воинство зла. 1603 И против трех главных врагов воевать не устанем: негоже нам им подчиниться, нельзя платить дань им; сразим суету милосердием, плоть — воздержаньем, диавола — мужеством; всех же троих — благим тщаньем. 1604 Означенные три врага — прегрешений истоки: начало берут от сих трех все грехи и пороки; как праотцы, так и отродья к нам, людям, жестоки, с Господней лишь помощью мы отразим их наскоки. 1605 Дай, Боже, нам сил, будь опорою в нашей войне с грехами и дай разгромить нам их войско, зане вседневно мы думаем с трепетом о Судном дне; глагол да услышим Христов: «Приидите ко мне!»

О преимуществах, коими обладают женщины небольшого роста[236]

1606 Сеньоры, терзать вас не, след слишком долгим рассказом: от многоглаголанья может зайти ум за разум; что ладно и коротко — в том два достоинства разом; и в женщинах краткость ценю: не влечет к долговязым. 1607 Кто многоречив — тот смешон, кто смешон — тот дурак; рост малый у дамы — большой ее страстности знак; малышку на рослую, я не сменял бы никак, напротив, большую малышкой сменить — мудрый шаг. 1608 «Ну, что ты находишь в малышках?» — спросил у меня Амур, с кем всю ночь толковал я до проблеска дня; на то вам отвечу, что длинные им не ровня: малышки прохладнее снега и жарче огня. 1609 Холодные с виду, они огневые в постели; шалуньи, охочи до игр, до услад, до веселий; а как ведут дом! Мастерицы любых рукоделий! Помыслить нельзя, чтоб чего-то они не умели. 1610 В малютке алмазе таится огромная власть, а в маленькой сахарной крошке — немалая сласть; вдруг в маленькой женщине скрыта великая страсть? И краткая речь глубоко может в душу запасть. 1611 Как вкус оживляет нам малое зернышко перца! Великая сила в короткой мольбе страстотерпца; и если красотка-малютка тебе дарит сердце, то кажется — словно бы в рай открывается дверца. 1612 Златая крупинка ценнее гранитных громад; пусть роза мала, но оттенками радует взгляд; от капли бальзама сладчайший идет аромат; от маленькой женщины много мужчине услад. 1613 Цвет, форма, искристость прельщают нас в малом рубине, свойств этих в огромном булыжнике нет и впомине; и в женщине малого роста по той же причине есть грация, нежность и страсть, что так любы мужчине. 1614 Мал жаворонок и не больше него соловей, но радуют слух они звонкою песней своей; у маленькой женщины чувства нередко сильней: мала, но вы сладость большую отыщете в ней. 1615 Вот иволга — тоже совсем невеликая птичка, но трогает нас голосистая эта певичка; и женщин вальяжностью мерить — дурная привычка: великую может любовь подарить невеличка. 1616 Что с маленькой женщиной можно поставить в сравнение? Земной в ней обрящете рай, для души утешение, веселье и радость, усладу и благословение, и здесь обладание лучше, чем все восхваления. 1617 Итак, выбирай даму сердца, чтоб меньше была. Философ сказал: в нашей жизни скорбям нет числа, и меньшее зло предпочтительней большего зла.[237] Раз женщина — зло, так уж пусть она будет мала.

О доне Хорьке, слуге архипресвитера

1618 Кончался февраль, и стоял месяц март у порога — пора, когда дьявол вредит нам особенно много: священнослужителей плотская мучит тревога, а скромница-дама дурит как блажная подстега. 1619 Поскольку старушка земной свой окончила срок, то вскорости был для посылок мной взят паренек; когда б не четырнадцать слабостей, паж мой Хорек (так звали его) совершенством считаться бы мог. 1620 Мой оруженосец, хотя миловиден и юн, притом был лентяй, дуралей, пустомеля и лгун, воришка, строптивец, нахал, забулдыга, шатун, обжора, грязнуля, игрок, сквернослов и драчун. 1621 Два дня строгий пост соблюдал он в теченье недели, говел, но не так, как все прочие люди говели: пять дней в кабаке был главой бесшабашной артели, потом двое суток постился, храпя на постели. 1622 Не то, чтоб души я не чаял в бездельнике сем, но, как говорят, если ноша тебе не в подъем, мириться приходится с самым негодным ослом; так этого малого с горя избрал я послом. 1623 «Хорек, — я сказал, — не подыщешь ли новой мне крали?» — «А что ж, — отвечает, — вы в самую точку попали: моим попеченьем вы будете жить без печали, — случалось, дворняги охотничьих псов обгоняли». 1624 Не слишком-то грамотным был он, читал еле-еле; «Давайте, — сказал, — мне стишок, над которым корпели; хвалиться не буду, но вы убедитесь на деле: когда я за что-то возьмусь, — не стрельну мимо цели». 1625 Я отдал стихи; он, бесстыдник, их громко орал на рынке, к потехе торговцев, зевак и менял; а донья Такая-то молвила в гневе: «Нахал! Позор на тебя и того, кто тебя подослал!»

О том, как, по мысли архипресвитера, надлежит понимать сию книгу

1626 Тут ставлю я точку; сей книжицы первооснова, как сказано было, Пречистая матерь Христова; четыре ей гимна сложил я, дань сердца простого, но это мое не последнее, может быть, слово. 1627 Кто книгу с вниманьем прослушает или прочтет, — к примеру, мужчина, чья женушка — мерзкий урод, иль женщина, скажем к примеру, чей муж — грубый скот, искать в боголюбии станет надежный оплот. 1628 И к мессе ходить в божий храм будет чаще, чем ранее, и чаще молиться, и от своего достояния все более для бедняков уделять подаяние; а Господу будет любезно его покаяние. 1629 Читателям книгу свою отдаю на поруки: волен тот, кто сам преуспел в стихотворной науке, добавить, исправить; пусть книга, со мною в разлуке, начнет, словно мяч, перебрасываться из рук в руки, 1630 Предмет этой книги — благая любовь; а она вовеки не будет забыта, ни посрамлена, не может быть продана или в аренду сдана; благая любовь несовместна со словом «цена». 1631 Написанная мною книжица невелика, но смысл в ней немалый найдете вы наверняка: о чем ни писал — не унизился до пустяка, и мне не откажут в утонченности языка. 1632 Мой труд, поучая, трактуя про добрые нравы, не чужд и веселья, страницы в нем есть для забавы; примите советы, какие покажутся здравы, а басни, присловья и шутки — они для приправы. 1633 Что знал — вам поведал, сеньоры мои дорогие, слагал на хугларский манер,[238] вам в угоду, стихи я; в награду прошу: коль места посетите святые, Творцу за меня помолитесь и Деве Марии. 1634 Окончено в год, что отмечен по счету годин числом тыща триста и восемьдесят и один;[239] влюбленным хотел облегчить груз любовных кручин и просто стихами порадовать дам и мужчин.

О радостях Девы Марии[240]

1635 О ты, Богоматерь честная, родительница Искупителя, о Дева Мария святая, принесшая людям Спасителя, молю ниспослать свою благодать мне, кто не устанет тебя восхвалять: услышь своего ты служителя. 1636 Забот не страшась многотрудных, я, грешник, удвою старания: о радостях спеть твоих чудных меня охватило желание. И се их основа, их первое слово: тебе всеблагое от Духа святого архангел доставил послание. 1637 И плод в твоем девственном чреве созрел от духовного семени; второй было радостью Деве без мук разрешиться от бремени . . . . . . . . . . . . . . . . . .[241] так был рожден сын, но девой осталась ты после родин, где ты — нет греха и нет времени. 1638 И третья по счету отрада: к вам, в тайном убежище спрятанным, святое приветствовать чадо, ведомы сияньем негаданным, из трех стран земли цари притекли; все трое к младенцу с дарами пришли — со златом, со смирной и с ладаном. 1639 Тебе принесла Магдалина, восторгом святым осиянная, весть о воскресении сына — четвертая радость нежданная: ведь к ранам Христа, кто снят был с креста, ты скорбно свои прижимала уста, на тело склонясь бездыханное. 1640 Отрадою пятою стало, что в небо вознесся сын твой; шестою — когда ты узнала: на землю сошел Дух святой; и паки большая отрада седьмая: когда Иисус сам явился из рая, чтоб матерь туда взять с собой. 1641 Взываю к тебе, Приснодева, аз грешный, бия себя в грудь; меня с милосердьем, без гнева, наставь на спасительный путь; когда ж труба грянет, Суд страшный настанет, когда Иисус в наши души заглянет, — моею заступницей будь!

Учитель-клирик в средневековой школе. Из рукописи XIV в.

О радостях Девы Марии[242]

1642 Со мною пойте все вы — да грянет хор совместный — хвалебные распевы в честь жизни столь чудесной, во славу Приснодевы, владычицы небесной пречестной. 1643 Двенадцать лет ей было, когда — сие впервые — посланец белокрылый рек словеса благие . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .[243] Марии. 1644 Без мук свершились роды — сын послан небесами; тринадцатый шел год ей; неближними путями с заката и восхода цари пришли к ней сами с дарами. 1645 Потом тридцать три года их жизнь текла совместно; распят — как ждать исхода? Однако же воскрес он; из-под пещерна свода взнесен на трон небесный чудесно. 1646 Вновь радостью согрета, возрадовалась снова: Христос, источник света, премудрости основа; служители Завета несут народам слово Христово. 1647 На девять лет продлилась стезя ее земная; но — славьте божью милость! — власть смерти попирая, вновь Дева возродилась, взнеслась к высотам рая святая. 1648 За пятьдесят четыре отпущенных ей года семь радостей великих вкусила от природы. Дай нам покров! Пусть в мире живут, забыв невзгоды, народы! 1649 Отраду, утешенье и помыслы благие . . . . . . . . . . . . . .[244] ниспосланы впервые: принес нам искупленье сын Пресвятой Марии — Мессия!

Песни школяров, просящих подаяние во имя Божие[245]

1650 Сеньоры, я взываю к вам: подайте лепту школярам. 1651 Получивши приношенье, мы за ваших душ спасенье будем возносить моленья всемогущим небесам. 1652 Кто подаст нам Христа ради, не останется в накладе, пусть он помнит о награде, что его постигнет там. 1653 Вашу лепту узрит Бог; так спешите, чтобы мог славный подвести итог вашим он земным делам. 1654 Милостыня возместится: щедрою своей десницей вам воздаст Господь сторицей, в свой чертог вас впустит сам. 1655 Доброта есть дар бесценный, Господом благословенный, избавляет от геенны, предназначенной скорбям. 1656 Сеньоры, кто пригреть готов двух неимущих школяров? 1657 Иисус, и чист, и свят, был как тать и супостат иудеями распят: жребий тяжек был Христов. 1658 Рай теперь его обитель, он Господь наш и Спаситель; грошик нам не подадите ль, чтоб он дал вам свой покров? 1659 Ведомо сие давно вам; просим именем Христовым, тронем ли вас этим словом, что сильней всех прочих слов? 1660 Коль любовь к Христу всецело вашим сердцем овладела, сжальтесь — и благое дело вас спасет от адских ков.

Песня слепцов[246]

1710 Мужи мудрые, добросердечные, подайте от ваших щедрот: незрячие просят, увечные, судьбой обделенный народ, чья тьмою окутана вечною жизнь, полная тяжких забот. 1711 Ни в чем-то отрады нам нету, нужда тяготит нас безмерная; стезю мы должны пройти эту, крутая она и неверная: не видим мы божьего свету, как чудище — рыба пещерная. 1712 Молению внемли сему, Пречистая матерь Господня, дай благословенье тому, кто первый подаст нам сегодня, жизнь радостную дай ему, спаси его от преисподней. 1713 Мария молись Магдалина, чтоб взыскан небесным царем был тот, кто подаст для почина незрячим с их поводырем; с вельможи ли, с простолюдина авось на прокорм соберем. 1714 Кто бедным слепцам не откажет, поддержит их бренную плоть, им гостеприимство окажет, даст грошик иль хлеба ломоть, — святой Хулиан их уважит, в раю их приветит Господь. 1715 Пускай ни они, ни их чада не знаются со слепотой, да будет в дому их отрада и тешится взор лепотой; да множатся мулы и стадо, храни их Антоний святой. 1716 Подавших во имя Христово нам лепту — храни их Спаситель, да будет оплотом их крова и радостей их — Вседержитель, дабы ничего им дурного не мог учинить искуситель. 1717 К архангелу мы к Михаилу взываем, чтоб нам он помог: небесный воитель, помилуй слепцов, чей удел столь убог, даруй и здоровье, и силу всем тем, кто подаст им кусок. 1718 Всех, сделавших доброе дело, подав нам хоть корку сухую, Господь, тебя просим несмело: ты их посади одесную, когда отлетит дух от тела, стряхнет оболочку земную, 1719 На милость твою упованье и песня во славу твою: ты просишь за нас подаянье и даришь нам лепту сию; дающих нам на пропитанье прими, Вседержитель, в раю.

Песня слепцов[247]

1720 Милосердные христиане, не жалейте слепым подаяний, да будут щедры ваши длани! Заповедана вам доброта, подайте нам ради Христа, 1721 Как же мы кормиться будем, не прибегнув к добрым людям? Слепеньким, увечным, побродяжкам вечным не прожить своим трудом, с голоду мы все помрем. 1722 Будем мы просить Создателя, чтобы каждого подателя острым наградил он зреньем: да взирают с умиленьем на своих любимых чад; пусть воздастся им стократ. 1723 Дай Бог вашим малолеткам вырасти, на радость предкам, мудрыми, богатыми, судьями, прелатами и не дай им слепоты, огради от нищеты! 1724 Изобилием премногим тех отметь, кто щедр к убогим, ладом награди и миром тех, кто милосерден к сирым, и пожалуй долгим веком тех, кто милостив к калекам. 1725 Вашим дочкам Бог пошли лучших женихов земли: рыцарей ли молодцов, тароватых ли купцов, родовитых ли дворян, иль богатых горожан. 1726 Вашим родичам достойным и живущим, и покойным, всем, от тестя до снохи, пусть Творец простит грехи, пусть, за доброту в награду, даст душевную отраду. 1727 Ангел божий зрит вас ныне, рад он вашей благостыне. Песню мы поем, дабы услыхал Господь мольбы, и дабы вас, благодетели, Божьи ангелы приветили. 1728 Дай им, Господи, светлый удел — тем, кто бедных слепцов пожалел, подал милостыньку свою честную; Бог, принявший за нас муку крестную, да введет их в обитель небесную. Аминь!

О гимне Пресвятой Деве «Радуйся!»[248]

1661 Ave Maria,[249] ты воплощенье и милосердия, и всепрощенья, ты нам с рожденья внушаешь смиренье, мысли благие! 1662 Gratia plena,[250] ты непорочна, непогрешима. Кроткая, я твой служитель покорный, будь же, молю, мне заступницей прочной, неодолимой: будь охранительницей чудотворной, смерти не выдай позорной, не обреки на мученья, ибо слагаю тебе песнопенья ночи и дни я. 1663 Dominus tecum,[251] звездою лучистой светишь ты нам, людям врачуешь душевные раны: ласковый взор Приснодевы пречистой словно бальзам; пусть мои многи грехи и изъяны, просит молебщик твой рьяный: дай мне в скорбях утешенье, пусть меня минет ума помраченье, мысли блажные. 1664 Benedicta tu,[252] ты символ света, славим собором, Дева, твое мы зачатье пречестное; ты и в небесном чертоге воспета ангельским хором; сын претерпел твой страдание крестное. Сжалься, Царица небесная, мне окажи снисхожденье: дай одолеть в многотрудном боренье страсти мирские. 1665 In mulieribus[253] богоизбранная Матерь Христова, Дева, с невинным сравнимая крином, роза безгрешная, благоуханная! Жду я покрова, будь мне заступницею перед сыном, вышним для всех властелином! Ибо терплю я гоненья: на свою жертву взвели обвиненья недруги злые. 1666 Benedictus fructus[254] — молимся истово: в жизни сей бренной людям надежда в тебе и отрада, — нас охраняешь от козней нечистого и от геенны; мне от моих прегрешений ограда, от посягательства ада; иго унынья, сомненья сбросит с себя при твоем вспоможенье слабая выя. 1667 Ventris tui[255] цветок белоснежный и неизмятый; слава тебе, Приснодева благая: кроткая, нрав мой смиряя мятежный, склонишь меня ты к помыслам чистым о радостях рая. Твой всепослушный слуга я; ты мне даешь очищенье, не отвергай же мои восхваленья, Дева Мария!

Гимн во славу Девы Марии[256]

1668 Восхваляю, чудотворная, добрые твои деянья: охраняешь ты заботливо нас от скорби и страданья; получает воздаянье всяк, кто о спасенье просит, кто хвалы тебе возносит и приносит покаянье, 1669 Укрепи же невиновного ободряющим ты словом и того, кто служит преданно, осени своим покровом, чтобы целым и здоровым возвратился осужденный, кротостью твоей спасенный и могуществом Христовым. 1670 О небесная Владычица, дай мне силу и отвагу, дай от кривды отвращение и приверженность ко благу: да не отступлю ни шагу от стези, ведущей к раю. Божью Матерь восхваляю, преданный Христову стягу. 1671 Множество вкушаю горестей я на стогнах сего града, и когда терзают сердце мне и обида, и надсада, — жду я жалостного взгляда: я молю, чтоб ты вступилась, мне исхлопотала милость; ты мне от скорбей ограда. 1672 О защитница всех страждущих, ты мне помощь и опора, сберегаешь меня грешного от стыда и от позора, с кротостию, без укора, с милосердием, без гнева; чту твой образ, Приснодева, не свожу с него я взора.

Гимн во славу Девы Марии[257]

1673 Избранная Провиденьем Богоматерь достохвальная, твоя кротость изначальная мир очистит обновленьем. 1674 Мир очистит обновленьем, оградит от страха черного. Снизойди, прошу, к моленьям твоего слуги покорного: из узилища позорного выпусти его на волю! Дай мне превозмочь недолю, защити от зла тлетворного. 1675 Защити от зла тлетворного, состраданья удостой, меня, грешника упорного осени своей святой кротостью и добротой; Дева, помоги заблудшему, озари дорогу к лучшему светозарной чистотой. 1676 Светозарной чистотой, чистотою несравненной радуя весь род людской, властвуешь ты над вселенной; ты — сосуд благословенный. В час душевного ненастья просит твоего участья грешник слабый и смиренный. 1677 Грешник слабый и смиренный, возношу к тебе моленья аз коленопреклоненный: ниспошли мне утешенье, огради от искушенья. Я взываю к состраданью: поддержи своею дланью, дай моей душе спасенье.

Гимн во славу Девы Марии[258]

1678 Душу свою, набожно благоговея, я предаю Деве, кто света светлее: славу твою я воспою, райского сада лилея. 1679 Дева святая, вышнего царства царица, буду всегда я с верою твердой молиться; жду, уповая: к узнику — злая смилостивится темница. 1680 Славлю Пречистую, слезно молю Матерь Божью: веру дай истую, да не сверну к бездорожью; в схватке с нечистою силой да выстою, да не склонюсь перед ложью! 1681 Кормщицей будь, будь мне звездой путеводной: выправи путь грешный, небогоугодный; скорбь давит грудь, дай мне дохнуть воздухом жизни свободной. 1682 Крепче гранита помощь твоя милосердная: ты нам защита в наших страданьях, бессмертная; да не забыто будет пиита к Деве моленье усердное. 1683 В чем мои вины? Муку терплю беспримерную; иль ждать кончины, чтобы избыть боль безмерную? Нет, из пучины горькой кручины выведешь мя в гавань верную!

Гимн во славу Девы Марии[259]

1684 Приснодева, Мария Святая, непорочная Матерь Христова, вновь слагаю хвалебное слово, на защиту твою уповая,

Песня, укоряющая судьбу[260]

1685 Зачем так жестоко всевластие рока, коварство фортуны? Ужель нет в стенаниях прока, ужель мне враждебен без срока мир будет подлунный? 1686 Не выразит слово страданья такого, которым, судьбина, терзаешь меня ты сурово. Как жить если снова и снова меня донимает кручина? 1687 Ни дня без мученья: обиды, глумленья невмочь мне сносить! Судьба, иль не дашь облегченья, иль радости хоть на мгновенье не дашь мне вкусить? 1688 Когда б ты смягчилась и гнев бы на милость, фортуна, сменила, — исчезли бы мрак и унылость, вновь светом бы жизнь озарилась, душа б воскрылила. 1689 А будешь заклятым моим супостатом, что ищет со мною раздора, — тобою зачатым скорбям и утратам конец будет скоро.

Песня про талаверских клириков[261]

1690 Весной в Талаверу — все это чистейшая быль — направил послание архиепископ дон Хиль; пришлось по душе оно кой-кому из простофиль, но всем остальным было — словно по шее костыль. 1691 Тот архипресвитер, который доставил посланье, содеял сие поневоле, противу желанья; созвал он всех клириков и для честного собранья речь начал свою — подневольное повествованье. 1692 «О братья! — воззвал он, — воистину в горестный миг мы свиделись, ибо нежданный удар нас постиг; не мнил до такого дожить я, несчастный старик, недоброе вам предвещает мой жалостный лик». 1693 В слезах начал архипресвитер свой скорбный рассказ: «Сам папа издать соизволил строжайший указ, о коем обязан в известность поставить я вас, хоть сердце сжимается, катятся слезы из глаз». 1694 Для клира сей папский указ был ударом тяжелым, как будто бы гром по холмам прокатился и долам: под страхом проклятья предписано папским глаголом — им ныне и присно сношенья пресечь с женским полом. 1695 От новости этой весь клир заходил ходуном; поспоривши и пошумев, согласились на том, что надо бы им разойтись, пораскинуть умом и вновь для принятья решенья сойтись завтра днем. 1696 Назавтра, когда духовенство вновь сгрудилось в храме, декан обратился к собранью с такими словами: «О братие, тучи, сгустившиеся днесь над нами, развеет кастильский король — воззовем к нему сами. 1697 Мы — лица духовного званья, однако, поколь плоть наша еще не покинула эту юдоль, мы — слуги монарха, и знает наш добрый король:[262] не чужды нам, грешным, ни радость мирская, ни боль. 1698 С полгода назад с Миловзорой я сладил, не ране, могу ль ее бросить, повергнуть в пучину страданий? Недавно купил ей двенадцать локтей лучшей ткани; намедни — тонзурой клянусь! — искупался в лохани. 1699 Скорей я сложу с себя сан и оставлю приход, с которого мне поступает изрядный доход, чем деву предам, в ком нашел я сердечный оплот, и мню — большинство из вас той же стезею пойдет». 1700 Его поддержал со слезами клир в полном составе; порывшись в писаньях пророков, почивших во славе, декан прорыдал им строку — я привесть ее вправе: «Nobis enim dimittere est quoniam suave».[263] 1701 Потом обратился к собравшимся брат казначей, из лучших умов он считался в общине своей: «Сдается, друзья, до чернейших мы дожили дней, но я опечален всех более новостью сей. 1702 Всем тяжко, но я превзошел в своей горести меру: скорее отважусь покинуть навек Талаверу, чем брошу Тересу, открывшую мне, маловеру, дверь в царствие чувства, в любви беспредельную сферу. 1703 Я, С ней разлучась, стану жертвой любовных страданий, каких не найти ни в одном знаменитом романе из тех, что написаны в нашем ли веке иль ране, к примеру — о Флоресе и Бланкафлор, о Тристане.[264] 1704 Ведь если дразнить, мучить голодом щенную суку, со злости она и в хозяйскую вцепится руку; так ежели архиепископ чинит нам докуку, то я не стерплю безответно — даю вам поруку». 1705 Добавил и регент по имени Санчо Муньос: «Нам архиепископ грозит, но за что — вот вопрос? Он нам не прощает того, что прощает Христос, и я к вам взываю: да не устрашимся угроз! 1706 Допустим, держал иль держу я служанку в дому, — до этого, видит Господь, дела пет никому, ни архиепископу; я подчинился б ему, когда бы невестку держал при себе иль куму. 1707 Из жалости некогда взял к себе в дом я сиротку: тиха, благонравна, вести ей хозяйство в охотку. Что ж, из дому должен я добрую выгнать молодку, а после — о стыд! — по дурному шнырять околотку? 1708 Духовным особам отнюдь подражать не пристало, скажу без утайки, канонику дону Гонсало; как ведомо всем, добродетели он не зерцало: что ночь, то приводит девиц из дурного квартала». 1709 Пожалуй, на этом мы свой и закончим отчет, хотя словеса все текли и текли на сей счет: что клирик, что служка судил и рядил в свой черед; составить бы можно из доводов сих целый свод.

Эту книгу сочинил архипресвитер Итский, пребывая в заключении по приказу кардинала дона Хиля, архиепископа Толедского. Laus tibi Criste quem liber explicit iste[265]. Alfonsus Paratinensis.[266]

ПРИЛОЖЕНИЯ

З. И. Плавскин

ИСПАНСКИЙ ГУМАНИСТ XIV СТОЛЕТИЯ

«Книга благой любви» — произведение уникальное в истории не только испанской, но и европейской литературы. Созданная без малого шесть с половиной столетий назад, она до сих пор вызывает живейший интерес читателей и привлекает к себе внимание многих исследователей Мария Роса Лида де Малькьель, один из авторитетнейших знатоков испанской культуры позднего средневековья, свою книгу о двух шедеврах литературы этой эпохи начинает словами: «Все мы, исследователи „Книги благой любви” и „Селестины”, согласны в том, что оба эти произведения прекрасны, но расходимся во мнениях практически относительно всего остального».[267] Лида де Малькьель не слишком преувеличивала: всё, начиная от имени автора «Книги благой любви» и вплоть до конечного смысла, порождает непрекращающиеся споры ученых, получает самые противоречивые оценки. И все же в полемике, в борьбе крайних, иногда взаимоисключающих точек зрения наука накопила много фактов и верных наблюдений, которые позволяют достаточно четко определить своеобразие «Книги благой любви» и ее место в истории культуры испанского народа.

1

В XIV в., к которому относится создание «Книги благой любви», в Италии, опередившей другие страны Западной Европы в социально-политическом, экономическом и культурном развитии, занимается заря новой культурной эпохи — Возрождения (Ренессанса). Ренессансная идеология и культура возникают в условиях начинающегося кризиса феодального общества и зарождения в недрах феодализма раннебуржуазных отношений. Новой эпохе соответствовала и новая светская культура с идеалом всесторонне и гармонично развитой свободной личности; рождается ренессансный гуманизм с его отказом от сословной ограниченности идеологии, попыткой высвободиться из-под церковной опеки, провозглашением человека центром вселенной, утверждением его права на свободу и счастье не в загробной, а земной жизни и в связи с этим оправданием земного, плотского начала в человеке.

Возрождение, формировавшееся в Италии XIV в., — качественно новый этап в истории европейской культуры. Из этого не следует, однако, что между искусством и литературой средневековья и Возрождения пролегает непроходимая грань. Уже в недрах средневекового общества, особенно на поздних этапах его развития, выявляются некоторые черты, предвещавшие и ренессансный гуманизм, и ренессансную культуру в целом. Не была исключением в этом отношении и Испания XIII—XIV вв.

Испания, как и другие страны Европы (кроме Италии), в эту пору переживала эпоху расцвета феодализма, который, однако, здесь отличался крайним своеобразием. Ведь на протяжении всего этого периода народ Испании вел упорную и кровопролитную борьбу за национальное освобождение. С тех пор как в начале VIII в. большая часть Пиренейского полуострова была завоевана арабами, не прекращался процесс так называемой реконкисты, т. е. отвоевания исконных испанских земель, оказавшихся под властью завоевателей. Наибольший размах этот процесс приобретает с XI в., а в течение двух последующих столетий арабы (или, как их стали называть в Испании, мавры) потеряли все завоеванные прежде земли, за исключением Гранады и некоторых других областей юга страны. Только соперничество между различными государствами Пиренейского полуострова и феодальные раздоры внутри этих государств не позволили завершить реконкисту еще в XIV в.; Гранадский эмират пал лишь в 1492 г.

Реконкиста оставила глубокий след во всей истории народов Испании и их культуре. Она, в частности, замедлила процессы формирования феодальных отношений, особенно в Кастилии, центральной области страны, на долю которой выпала основная тяжесть борьбы с маврами. Здесь, с одной стороны, в ущерб королевской власти приобрело могущество дворянство, которое возглавило реконкисту. С другой стороны, кастильские горожане и крестьянство, также активно участвовавшие в освободительной борьбе, добились очень рано привилегий и прав, каких не имели в то время эти социальные силы нигде. Уже к концу XIII в. крестьянство Кастилии фактически освободилось от крепостной зависимости. Города же превратились в могучие крепости, которые защищались не только от нашествия мавров, но и от феодальных сеньоров-грабителей. Не случайно в средневековом парламенте Кастилии делегаты горожан и крестьян заседали рядом с представителями рыцарства и духовенства. К тому же на протяжении всех столетий ряды дворянства пополнялись за счет наиболее отличившихся в боях с маврами крестьян. Все это делало границы между сословиями весьма зыбкими. Специфически сословные черты в рыцарской идеологии здесь выражены гораздо менее отчетливо, чем в других странах Европы. Еще более существенно то, что в ходе борьбы против мавров сложились народные законы и обычаи; города и крестьянство обрели весьма важные «вольности» (fueros). Это определило устойчивый демократизм культуры Испании на протяжении многих веков.

Процесс реконкисты определил и своеобразную роль церкви в жизни Испании. Конечно, и здесь, как и во всей феодальной Европе, католическая религия была орудием господствующих классов, «окружила феодальный строй ореолом божественной благодати».[268] Но в Испании она стала также и знаменосцем реконкисты. Сражаясь за «святую веру», испанцы осмысляли свою борьбу прежде всего как решение насущной национальной задачи освобождения родной страны от ига иноземцев, а не как осуществление возвышенных мистических идеалов. Фанатизм и нетерпимость в отношении инаковерующих совершенно не характерны для Испании этого времени; они начинают проповедоваться высшим духовенством лишь в самом конце эпохи реконкисты — в преддверии гибели Гранадского эмирата. Все это и определило своеобразие культуры Испании эпохи средневековья.

В других странах Западной Европы, прежде всего во Франции, классической стране феодализма, в XI-XIV вв. наряду с клерикальной литературой, единственной существовавшей до того письменной литературой, которая развивалась долгое время преимущественно на латинском языке, и фольклорным, народно-поэтическим творчеством возникают в качестве самостоятельных течений рыцарская, а затем и городская литературы. Рыцарская литература — лирика и роман — прославляет светский идеал, в котором к прежнему героическому присоединяется эстетический и этический кодекс рыцарского «благородства» и куртуазности (т. е. законов учтивости и обходительности, которым должны подчиняться рыцари). Городская литература, формирующаяся в условиях быстрого развития городов, роста их экономической и военной мощи, подъема цехового ремесла, борьбы горожан против своеволия феодальных сеньоров, с самого начала была оппозиционной по отношению к идеологии и культуре рыцарства, хотя критика действительности в ней, как правило, не шла далее негативной оценки и осмеяния отдельных сторон общественной и частной жизни, не затрагивая самих основ феодализма и его идеологии. Для городской литературы характерны генетическая связь с народным творчеством, прозаизм мышления, поэтизация здравого смысла и трезвой рассудительности, прославление героя-простолюдина. Ее художественный метод характеризуется эмпиризмом, стремлением к жизнеподобию в воспроизведении деталей повседневного быта, но обнаруживает неспособность проникнуть в глубь общественных явлений и изобразить существенные противоречия действительности. В противовес возвышенно-патетической тональности рыцарской литературы городская литература, нарочито «приземленная», предпочитает грубоватый юмор и сатиру. Излюбленным темам рыцарской поэзии — куртуазной любви к даме и героическим авантюрам рыцарей — городская литература противопоставляет описание будничной жизни «третьего сословия» — горожан и крестьян.

Испания уже с XI в. во многом ориентировалась на опыт передовой французской культуры, но ее литература, в особенности в Кастилии, не знала строгой сословной дифференциации. В XII—XIV вв. здесь развивались два потока литературного творчества: фольклорное, так называемое «хугларское искусство» (mester de juglaría), долгое время бытовавшее в устной форме и распространявшееся бродячими авторами и Исполнителями — хугларами, и письменная литература, получившая название «mester de clerecía». Этот термин иногда переводят буквально как «клерикальное искусство», тем более что оно несомненно генетически связано с церковной литературой на латинском языке, развивавшейся до этого. Между тем слово «clérigo» в средние века означало не только «клирик», «духовное лицо», но также и «образованный, ученый человек», — ведь образование в те времена находилось в руках церкви. Поэтому и термин «mester de clerecía» должен расшифровываться, скорее, как «ученое искусство» и обозначать все формы письменной словесности в ее противопоставлении народной, «хугларской». Из этого не следует, однако, что границы между «ученой» и «хугларской» литературой были резко очерченными и непреодолимыми. Напротив, эти два литературных потока активно взаимодействовали, оказывали влияние друг на друга; различия между ними, как правило, не носили мировоззренческого характера. Вместе с тем «ученое искусство» качественно отличалось от «хугларского». Вместо хуглара — бродячего автора и исполнителя героических поэм, ощущавшего себя как бы выражением «гласа народного», — здесь появляется профессиональный поэт, чаще всего называющий себя, по примеру провансальских рыцарских поэтов, «трубадуром» (trobador) и стремящийся утвердить свою авторскую индивидуальность. Наряду со старыми жанрами церковной литературы на латинском языке (жития святых, легенды о чудесах Богоматери, гимны и др.) формируются новые — роман, аллегорическая поэма, любовная и политическая лирика, новелла. Начинают стираться прежде столь отчетливые различия между «высокими» и «низкими» жанрами, между изображением «возвышенной» и «низменной» сфер действительности. Разрабатываются новые метрические формы, обогащается стилистика, шлифуется язык. Наряду с религиозными и аскетическими мотивами все более утверждаются светские идеалы, пробуждается интерес к краскам и формам реального мира, к душевным переживаниям человека. Под воздействием городской культуры усиливаются рационалистические элементы и сатирическая критика действительности. Еще не подвергая сомнению основы феодального миропорядка и идеологии, писатели своим творчеством объективно способствуют их расшатыванию.

Расцвет «ученой литературы» в Кастилии относится ко второй половине XIII и к XIV в. На это время падает творческая деятельность таких выдающихся художников слова, как король Альфонс X Мудрый (1212—1284), инфант Хуан Мануэль (1282—1348), автор «Книги благой любви» Хуан Руис, а позднее, уже во второй половине XIV в., Перо Лопес де Айала (1332-1407).

Король Кастилии и Леона Альфонс X был человеком чрезвычайно образованным и сгруппировал вокруг себя большое число ученых, как христиан, так и арабов и евреев. Под его руководством и при непосредственном его участии было создано большое число ученых трудов, оставивших заметный след в истории европейской культуры. Так, например, в 1263—1265 гг. была завершена книга «Семь частей», первый в европейской литературе всеобъемлющий свод законов, изложенных не по-латыни, а на национальном языке, и, что не менее важно, в ней представлена широчайшая панорама жизни испанского общества XIII в., обычаев, привычек, образа мыслей, особенностей быта людей того времени. Еще более значительную роль сыграли исторические труды Альфонса и его сотрудников, особенно всемирно известная «Всеобщая хроника Испании», в которой не только излагались факты прошлого, но и ощущалось стремление художественно осмыслить историю. «Семь частей» и «Всеобщая хроника Испании» положили начало испанской прозе, обогатив кастильский литературный язык и придав ему необычайную гибкость и пластичность. Важное место среди литературного наследия Альфонса X занимают поэтические произведения, в частности «Песнопения во славу Девы Марии», хотя они и были написаны не по-кастильски, а на галисийско-португальском языке.

Племянник Альфонса X, один из знатнейших сеньоров Кастилии, инфант Хуан Мануэль создал много морально-дидактических трудов, которые дают как бы своеобразный свод знаний, житейской мудрости и нравственных норм его времени. Но важнейшее произведение Хуана Мануэля — это «Книга примеров графа Луканора и Патронио», более широко известная под названием «Граф Луканор» (1335), в которой, опираясь на опыт восточных апологов и религиозных притч, писатель разрабатывает жанр новеллы. До того считавшаяся жанром «простонародным» и «низким», под пером Хуана Мануэля новелла поднимается до уровня большого искусства и насыщается новым светским и гуманистическим содержанием.

Почти одновременно с «Графом Луканором» возникает и «Книга благой любви», которая ныне впервые полностью появляется в переводе на русский язык.

2

«Книга благой любви» написана от первого лица и повествует о любовных приключениях веселого клирика, который называет себя Хуаном Руисом, архипресвитером (старшим священником) из Иты. Долгое время исследователи не сомневались, что именно Хуан Руис и является автором этого произведения. Если и возникали споры, то лишь относительно того, в какой мере все, о чем повествует книга, соответствует реальной биографии автора. Так, один из ранних, но весьма авторитетных историков испанской литературы американец Джордж Тикнор (1791—1871) писал о «Книге благой любви»: «Она состоит из ряда рассказов, заключающих в себе черты из жизни самого автора, переплетающихся с вымыслами и аллегориями, которые, впрочем, служат не более как покровом для действительных фактов...».[269] Хосе Амадор де лос Риос (1818—1878) в еще более обстоятельной и тщательно фундированной семитомной «Критической истории испанской литературы» (1861—1865), уже не полностью отождествляя автора и героя книги, тем не менее не сомневается, что написал книгу именно архипресвитер Итский.[270] Марселино Менендес-и-Пелайо (1856—1912) в этом отношении идет даже дальше своих предшественников, практически почти полностью отождествляя героя книги с ее автором. Для него создатель «Книги благой любви» — «распутный клирик, завсегдатай кабачков», «клирик-хуглар, нечто вроде голиарда, школяр-полуночник, неутомимый игрок на разных музыкальных инструментах», чья жизнь «бесчестна и противоречит религиозным канонам». Отсюда и вывод: «В своей основе повествование правдиво... Его стихи — это воспоминания, вольно и поэтично аранжированные»; «Книга благой любви» — это «плутовской роман в автобиографической форме, герой которого — сам автор».[271] Можно было бы продолжить число подобных суждений: вплоть до последних десятилетий большинство исследователей, хотя и не отождествляло автора и героя столь безоговорочно, как это делал Менендес-и-Пелайо, все же не сомневалось в том, что автор книги — клирик из Иты.

Однако упорные поиски каких-либо сведений о нем в различных архивах не дали никаких результатов. Единственным источником сведении об авторе «Книги благой любви» остается сама книга: предметом ученых споров стало лишь то, в какой мере ей можно в этом отношении доверять.

В последние десятилетия все чаще ученые высказывают мнение, что фигура повествователя в «Книге благой любви» — в такой же мере плод фантазии неизвестного автора, как и все ее содержание, что даже имя повествователя — Хуан Руис — лишь псевдоним, а скупые сведения, сообщаемые о герое, нельзя переносить на автора. Наиболее последовательно эту мысль сформулировал в своем очерке о «Книге благой любви» Висенте Гаос. «Чтобы избежать какой-либо двусмысленности, — пишет он, — я, со своей стороны, буду называть создателя „Книги...” всегда только „автором”, считая это произведение анонимным, а „архипресвитера” его персонажем».[272]

Вряд ли, однако, можно согласиться с этим излишне категорическим разграничением автора и рассказчика. Конечно, далеко не все, о чем повествует в книге от первого лица автор, может быть принято на веру. И все же сознательная псевдонимность авторам произведений средневековой «ученой литературы» совершенно несвойственна. Характерно, что даже писатели, жившие примерно в то же время, когда была написана «Книга благой любви», не подвергали сомнению имя автора. Так, например, на полях одной из латинских рукописей этого времени были обнаружены несколько строф из «Книги благой любви», автором которой назван Хуан Руис, архипресвитер из Иты.[273] Можно с уверенностью также сказать, что некоторые сведения, сообщаемые автором о себе, вполне достоверны. Так, например, подробности географического и иного характера, содержащиеся в книге, позволяют заключить, что автор превосходно знаком с упоминаемыми в тексте городками Алькала де Энарес, Ита, Гвадалахара, а также деревушками, разбросанными по склонам Сьерры Гвадаррамы. Правомерно заключить, что автор — родом из этих мест или по крайней мере много лет здесь проживал. Не приходится сомневаться и в том, что он принадлежал к духовному сословию: обилие ссылок на религиозные тексты, на предписания церковных властей и вообще специфический характер эрудиции автора служит достаточно убедительным подтверждением этого. Помимо основного корпуса книга содержит прозаический и стихотворный прологи, написанные с очевидной целью объяснить и оправдать авторский замысел книги. Вряд ли можно предположить, что и в этих прологах автор выступает в «образе» якобы придуманного им рассказчика — архипресвитера. Упоминания его должности или намек на это содержатся не только в основном тексте книги (строфы 575 и 845), но и в стихотворном прологе (в строфе 6: * «Господь, от подобной беды избавь своего архипресвитера»),[274] и в открывающем книгу обращении к Деве Марии (в строфе 19: «...в начале сей книги от архипресвитера Иты Хуана Руиса хвалебные строки прими ты»). И наконец, самое главное: вся «Книга благой любви» настолько пронизана личностным, авторским началом, что, как писал один из недавних ее исследователей, «кажется, является произведением глубоко исповедальным...».[275] Вот почему мы считаем возможным извлечь из «Книги благой любви» некоторые, хотя бы самые общие, сведения о жизни ее автора.

Итак, для нас вполне достоверно, что автором книги был некий Хуан Руис (он называет свое имя в строфах 19 и 575). Родился он, видимо, в Алькала де Энаресе и всю жизнь провел здесь и в близлежащих городках Гвадалахара и Ита. В этом последнем, в то время игравшем куда более важную роль, чем ныне, он и служил архипресвитером, во всяком случае не позже 1351 г., ибо с этого времени должность архипресвитера в Ите занимал некий Педро Фернандес.[276] Был он, если верить тому, что рассказывает о себе, человеком веселого нрава, любителем, хотя и в меру, выпить и закусить, поболтать с друзьями в веселой компании, не чураясь и любовных утех. Он был поэтом и гордился этим, не раз прибегая к своему искусству, когда добивался расположения какой-нибудь дамы. Нередко доводилось ему сочинять и песенки для мавританских и еврейских танцовщиц, а также для нищих слепцов, бродячих школяров и вообще для простого люда. Если бы собрать эти сочинения все вместе, то *«не хватило бы и десяти стоп бумаги», как горделиво заявляет автор (строфы 1513—1514). Однако от всего его лирического творчества сохранились лишь те немногие песенки, которые он включил в свою книгу. Потому ли, что архипресвитер слишком уж откровенно нарушал церковные предписания, по навету ли врагов или по какой-то иной причине толедский архиепископ кардинал Хиль де Альборнос приказал заключить Хуана Руиса в тюрьму, где он провел длительное время и где, быть может, частично написана его книга. Реальность этого факта особенно часто подвергается сомнению в трудах, посвященных «Книге благой любви», с тех пор как Лео Шпитцер, а затем еще более решительно М. Р. Лида де Малькьель интерпретировали встречающееся в тексте многократно слово «presión» (совр. prisión — тюрьма) лишь в аллегорическом смысле, как воплощение земной жизни.[277] Луциус Гастон Моффат вообще считает, что сведения о заключении в тюрьму автора «Книги благой любви» присочинены одним из переписчиков книги — Альфонсо Парадинасом, который на полях изготовленного им манускрипта записал, что архиепископ толедский кардинал Хиль де Альборнос бросил Хуана Руиса в тюрьму, где тот и написал свою книгу.[278] Однако многие ученые, среди них Дамасо Алонсо, один из самых проницательных исследователей испанской культуры, склонны считать тюремное заключение Хуана Руиса вполне достоверным.[279] Нам представляется, что текст книги дает убедительные подтверждения этой точки зрения. Так, в стихотворном прологе, который, конечно же, принадлежит самому автору, слово presión повторяется четырежды (1d, 2d, 3d, 4d)[280] в контексте, который делает аллегорическое толкование этого слова весьма сомнительным. Хуан Руис упорно упоминает каких-то * «предателей» (7d), * «сеятелей раздоров» (10c), * «коварных людей, жестоких, злых и высокомерных» (1665h, i). В «Гимне во славу Девы Марии» он обращается к Богоматери: «Снизойди, прошу, к моленьям/твоего слуги покорного:/из узилища позорного/выпусти его на волю!/Дай мне превозмочь недолю,/защити от зла тлетворного» (1674c-h). Ту же тему он развивает и далее, в строфах 1678—1683, завершая свою мольбу словами: * «Великое зло я терплю незаслуженно и несправедливо» (1683a). Все это заставляет нас склониться к мысли о том, что на долю автора «Книги благой любви» выпали тяжкие испытания, заставившие его изведать и суровость тюремного заключения, хотя ни о причинах его, ни о последствиях мы судить сейчас не можем.

3

«Книга благой любви» дошла до нас в трех списках разной степени сохранности и точности; среди них нет ни одного полного. Первый из них — «манускрипт Гайосо» — некогда принадлежал известному испанскому библиофилу XVIII в. Бенито Мартинесу Гайосо. В 1783 г. этот список был приобретен у наследников Гайосо Франсиско Хавьером де Сантьяго-и-Паломаресом, который и передал рукопись ее первому издателю Томасу-Антонио Санчесу. В настоящее время она хранится в Испанской королевской академии. Рукопись относится к концу XIV в. и состоит из 9 фрагментов, содержащих в общей сложности 1219 строф (около 5330 стихов). Другой список («Толедский») состоит из 6 небольших фрагментов — всего 1814 стихов; он долгое время находился в хранилище Толедского собора, а сейчас вошел в собрание Национальной библиотеки в Мадриде. Этот список, изготовленный также в конце XIV в., несомненно представляет тот же вариант текста, который зафиксирован в «манускрипте Гайосо». В тексте «манускрипта Гайосо» содержится указание: «В одна тысяча триста шестьдесят восьмом году завершена эта книга». Поскольку испанцы вели в то время летоисчисление от «эры Цезаря», опережавшей «христианскую эру» на 38 лет, то дата, указанная в «манускрипте Гайосо», соответствует 1330. г. нашей эры.

Третий, самый полный список — «Саламанкский» — принадлежал некогда Старшей коллегии святого Варфоломея Саламанкского университета, затем долгое время хранился в библиотеке Королевского дворца в Мадриде и сравнительно недавно возвращен в библиотеку университета в Саламанке. Манускрипт, видимо, относится к началу XV в. и помимо 1544 строф стихотворного текста (около 6200 стихов) содержит прозаический пролог. Датой завершения книги здесь назван 1381 г. «эры Цезаря», т. е. 1343 г. н. э. В тексте Саламанкского манускрипта имеется семь лакун, лишь отчасти восполняемых другими списками.[281]

Немалый интерес представляют и другие варианты текста «Книги благой любви», сохранившиеся в рукописях и изданиях XIV—XVI вв. Эти тексты невелики, но они все же позволяют уточнить некоторые строки книги Хуана Руиса. Так, например, в конце XIX в. в библиотеке университета города Порто (Португалия) был обнаружен небольшой фрагмент португальского перевода «Книги благой любви»; как полагают исследователи, найденные строки — отрывок из перевода, выполненного в последней трети XIV в. и хранившегося в библиотеке португальского короля дона Дуарте (1433—1438).[282]

Цитаты из «Книги благой любви» встречаются дважды — в 4-й главе 1-й части и в 8-й главе 3-й части — в книге «Бич, или Осуждение мирской любви» (1438) Альфонсо Мартинеса де Толедо, испытавшего несомненное влияние архипресвитера Итского.

В 1898 г. Рамон Менендес Пидаль обнаружил в одном из списков XV в. «Всеобщей хроники» сделанную на обороте текста более позднюю хугларскую запись с отрывком «Книги благой любви». Небольшой по объему фрагмент (всего 4 строфы) представляет тем не менее большой интерес и как свидетельство популярности книги Хуана Руиса в демократической среде, и своими разночтениями с известными нам текстами.[283]

Среди заметок испанского гуманиста XVI в. Альваро Гомеса де Кастро были обнаружены 30 строк, извлеченные из Толедского манускрипта; семь из них не фигурировали ни в каких известных списках.[284] Известно также, что ренессансный историограф XVI в. Гонсало Арготе де Молина обладал рукописью «Кансьонеро архипресвитера времен Альфонса XI», но рукопись эта до сих пор не разыскана.[285]

Давно стало ясно, что истинный облик книги Хуана Руиса может быть восстановлен лишь на основе сопоставительного анализа всех дошедших до нас текстов «Книги благой любви». Однако вплоть до нашего столетия издатели этим требованием пренебрегали. Томас Антонио Санчес, впервые опубликовавший произведение Хуана Руиса под названием «Стихи»,[286] знал, правда, о существовании всех трех основных списков, но воспользовался лишь имевшимся в его распоряжении манускриптом Гайосо, к тому же совершенно произвольно исключив из него несколько важных эпизодов, показавшихся ему «безнравственными». Узнав об этом еще до выхода в свет книги, известный испанский просветитель Гаспар Мельчор де Ховельянос предложил Испанской академии разрешить публикацию книги Хуана Руиса полностью. Академия согласилась с этим мнением. Тем не менее Санчес сохранил в своем издании многочисленные купюры.[287] С этими же купюрами выпустил книгу Хуана Руиса Эухенио де Очоа полвека спустя.[288]

Желая восполнить пробелы этих изданий, X. Амадор де лос Риос в четвертом томе своей «Критической истории испанской литературы» не только дает обширный этюд о Хуане Руисе, но в приложении публикует опущенные Т. А. Санчесом 60 строф. Независимо от Амадора де лос Риоса и почти одновременно (в 1864 г.) этот полный текст манускрипта Гайосо Флоренсио Ханер включает в 57-й том знаменитой «Библиотеки испанских авторов».

Только в 1901 г. французский ученый Жан Дюкамен публикует все три основных списка «Книги благой любви».[289] С этого момента начинается серьезное научное издание текста книги, а также его основательное изучение. Так, в 1913 г. Хулио Сехадор-и-Фраука выпускает с обширным предисловием и комментарием двухтомное издание книги, в основу которого положен все тот же манускрипт Гайосо, но включены и дополняющие его фрагменты из Саламанкского манускрипта.[290] Долгое время ученые ориентировались преимущественно на это издание, неоднократно перепечатывавшееся, хотя довольно скоро выяснилось, что в нем немало ошибок, субъективных и сомнительных толкований. Лишь в 1960-е гг. появились почти одновременно три «критических издания» текста «Книги благой любви».[291] Эти издания несомненно продвинули вперед текстологические исследования творения Хуана Руиса, но все же выполнить поставленную перед собой задачу — дать в подлинном смысле слова критическую, т. е. тщательно выверенную, освобожденную от разного рода субъективных толкований публикацию текста, свод различных имеющихся его версий — не удалось в полной мере ни в одном из них; подобное издание — все еще дело будущего.

Ждет своего однозначного решения и вопрос о соотношении между собой различных списков «Книги благой любви».

В рецензии на издание Ж. Дюкамена[292] авторитетнейший испанский ученый Рамон Менендес Пидаль, казалось бы, неопровержимо доказал, что манускрипты Гайосо и Толедский, с одной стороны, и Саламанкский — с другой, представляют собой две авторские редакции текста: раннюю, завершенную в 1330 г., и окончательную, датируемую 1343 г.[293] В 1964 г., однако, эта давно утвердившаяся точка зрения была подвергнута сомнению. Итальянский публикатор «критического издания» текста Д. Кьярини в обширном предисловии изложил убедительные доводы в пользу того, что все три дошедших до нас списка восходят в конечном счете к общему авторскому архетипу, и на этом основании отверг гипотезу о двух редакциях текста. Идею архетипа ныне принимает большинство специалистов. Гораздо менее единодушны они, когда речь заходит о редакциях. Многим показались мало убедительными хитроумные доказательства Кьярини того, что дата «1230 г.», имеющаяся в манускрипте Гайосо, появилась лишь в результате ошибки копииста. Немало исследователей, в их числе Ж. Короминас, выпустивший свое собственное критическое издание «Книги благой любви», сохраняет приверженность гипотезе Менендеса Пидаля о двух последовательных редакциях текста. Нам представляется также, что между архетипом и дошедшими до нас списками существовало несколько промежуточных звеньев, в том числе не исключены и различные авторские редакции.[294]

4

Книгу Хуана Руиса можно назвать романом в стихах, но в отличие от предшествующих образцов романа средневековья 1728 строф (около 7 тысяч стихов) этой книги содержат не повествование о подвигах рыцарей и королей, как в куртуазных повестях и романах, не аллегорическую картину борьбы противоборствующих страстей, как в «Романе о Розе», не сатирический животный эпос, как в «Романе о лисе», но рассказ о приключениях веселого и жизнелюбивого клирика; и действие книги протекает не в вымышленных и фантастических странах, не в легендарную эпоху короля Артура или Александра Македонского, а в современной автору Испании.

Произведение Хуана Руиса настолько сложно по своей структуре, что долгое время его истолкователи рассматривали книгу как сборник малосвязанных между собой разножанровых сочинений. А так как в дошедших до нас стихах книга не имеет заглавия, то первые ее издания выходили под названиями «Стихи» и «Книга песен». Только в конце прошлого столетия на основе тщательного анализа текста книги Р. Менендес Пидаль доказал, что, согласно авторскому замыслу, произведение архипресвитера должно называться «Книгой благой любви».[295] С тех пор это название прочно утвердилось и в издательской практике, и в науке.

Но и сам Менендес Пидаль, и многие другие исследователи, ссылаясь на работы Менендеса-и-Пелайо, продолжали отрицать тематическое и художественное единство произведения Хуана Руиса.[296] Только М. Р. Лида де Малькьель, а затем Ф. Рико доказали, что содержащаяся в трудах Менендеса-и-Пелайо классификация основных структурных элементов «Книги благой любви» вовсе не означала отрицания внутреннего единства книги;[297] они несколько уточнили эту классификацию, ныне общепринятую, выделив следующие структурные элементы книги:

1)прозаический пролог, близкий к так называемым «ученым проповедям», обращенным к священнослужителям, хотя отчасти и пародирующий их;

2)роман о любовных приключениях героя-повествователя (Менендес-и-Пелайо не очень удачно назвал его «плутовским романом»), написанный в форме автобиографии;

3)собрание «примеров» — рассказов, притч и басен, призванных иллюстрировать идеи книги;

4)несколько сатир;

5)рассуждения дидактико-назидательного характера;

6)цикл лирических стихотворений, как светских, так и религиозных;

7)серия аллегорических эпизодов;

8)переложение овидиевой «Науки любви» и средневековой латинской комедии XII в. «Панфил».

При всей пестроте и неравнозначности элементов, из которых складывается «Книга благой любви», она представляет собой произведение цельное и подчиняющееся единому плану. Только перед читателем предстает не живописное полотно, а мозаичное панно, в котором цельность впечатления лишь подчеркивается тем, что оно составлено из множества разноцветных кусочков.

Основным структурным элементом, как бы скелетом, на котором держатся все остальные составные части книги, является автобиографическая исповедь клирика, повествующего о своих любовных похождениях. Теперь уже, кажется, никто не спорит с тем, что рассказчик, от имени которого ведется повествование, отнюдь не может быть полностью отождествлен с автором, хотя и наделен кое-какими его чертами. Поэтому здесь речь идет, скорее, об автобиографии как о литературном жанре, чем о намерении автора изложить подлинные обстоятельства своей жизни.

Автобиографическая форма повествования в средневековой европейской литературе встречается нередко. Почти все ее образцы, созданные в разное время клириками по-латыни, прямо или косвенно вдохновлялись знаменитой «Исповедью» одного из отцов церкви Августина Блаженного (354—430). Исследователь Хуана Руиса, Андрес Михальски, даже выдвинул версию о том, кто «Книга благой любви» является систематической и последовательной пародией на это почитаемое всеми средневековыми авторами произведение.[298] Его доводы нам кажутся, однако, надуманными и неубедительными. Из подлинных автобиографий на латинском языке гораздо ближе по духу к книге Хуана Руиса «История моих бедствий» французского философа и поэта Пьера Абеляра (1079—1142). Однако и эта книга, и две автобиографические исповеди на национальных языках Европы — «Служение даме» (1255) Ульриха фон Лихтенштейна и знаменитая «Новая жизнь» (1292) Данте — вряд ли могли быть известны клирику из Иты. В поисках источников «автобиографии» Хуана Руиса М. Р. Лида де Малькьель указала на жанр испано-еврейской литературы «макамат» (maqamat), но ей не удалось прояснить пути, по которым испанский поэт мог познакомиться с этим жанром, хотя многие арабские и вообще восточные источники несомненно ему были знакомы. Наконец, Ф. Рико указал в качестве возможного источника «Книги благой любви» различные латинские средневековые сочинения «Овидиева цикла», многие из которых повествуют о любовных приключениях Овидия и излагаются от его имени.[299] Приходится признать, что вопрос о жанровом прототипе «Книги благой любви» еще не получил окончательного решения, и можно лишь утверждать, что круг источников этого произведения достаточно широк и в этом отношении он следует давней средневековой традиции. Но в большинстве случаев источники служат для испанского поэта лишь строительным материалом; архитектура же здания, возведенного из этих материалов, поражает своей оригинальностью.

Какова цель, поставленная перед собой автором «Книги благой любви»? Сам Хуан Руис ее сформулировал, казалось бы, достаточно четко и в названии своего произведения, и в прозаическом к ней прологе. В этом последнем он не раз подчеркивает, что «с благим разумением и благою волей душа избирает любовь к Богу, чтобы тем спастись». И далее утверждает, что написал «сей посильный труд в прославление добра и составил сию книжицу, в коей описаны иные из лукавых подходов, уловок и ухищрений мирской безрассудной любви, коими она склоняет некоторых ко греху». Итак, дидактический замысел «Книги благой любви» как будто несомненен. Но, во-первых, есть основания полагать, что прозаический пролог написан позднее всей книги и, быть может, призван был оправдать в глазах строгого церковного начальства содержание книги, иногда весьма далекое от истинного благочестия. К тому же даже в этом прологе назидание, характерное для ученой проповеди, к форме которой прибегает Хуан Руис, вдруг перебивается озорным замечанием автора: «понеже человеку свойственно грешить, то, если бы иные пожелали, чего я им не советую, предаться безрассудной любви, они здесь найдут некоторые указания на сей счет». Это сразу снимает всю серьезность тона проповеди, хотя, быть может, идея о пародийности пролога и слишком преувеличена.[300]