Помоги проекту - поделись книгой:
Тетрадь, тщательно завернутую, чтобы сберечь от сырости, он зарыл в землю неведомой страны. Маленький бугорок привалил плоским камнем. Сказал Мусабаю: «В случае чего знаешь куда отвезти тетрадь».
В тот же день на них опять напали разбойники. Вышли из густых зарослей барбариса и потребовали дань: восемь кож красного сафьяна. Невозмутимый Мусабай бросил из вьюка на землю отлично выделанные в Казани кожи, вынул карандаш, памятную книжку, занес казанский сафьян в графу дорожных расходов.
Караван мирно поплелся дальше, но оказалось, что грабители передумали. С диким кличем они погнались за караваном, обскакали и закрыли впереди выход из ущелья. Но тут с той стороны, где был Кашгар, показались пять кокандских солдат. Воспрянувший духом Мусабай сразу же скомандовал работникам — в ружье. Грабители пустились наутек. Приблизившись, кокандские солдаты вожделенно ощупывали глазами вьюки.
Впереди, у выхода из ущелья, показалась небольшая глинобитная крепость с угловыми башнями. Алимбай не торопил коня. Вот и исполнилась мечта поручика Валиханова, с юных лет назначенного судьбой и начальством в исследователи неведомых земель на Востоке. Он отвернул полу халата, достал из внутреннего кармана шершавый «ешек-тас», подбросил на ладони.
Впереди мирно покачивался в седле Мусабай. Есть ли у него какая-нибудь мечта? Должна быть. Не может человек идти на смертельный риск единственно ради прибытка!
Караван подошел к воротам крепости. Работники развязывали вьюки, доставали товары, назначенные в подарки кокандским чиновникам.
...Двое единоверцев сидели в петербургской квартире на полу, устланном дорогим ковром, и пили чай по-казахски с чухонскими густыми сливками, лишь отдаленно похожими на степной каймак, потому что совсем другая в степи трава, ах какая там трава!..
Они вспоминали долгое странствие в Кашгар и опасную жизнь в городе, где трудно содержать коня, но еще труднее сберечь голову. На другой день Валиханов повез Мусабая к Егору Петровичу Ковалевскому. Директор Азиатского департамента с наслаждением расспрашивал семипалатинского купца о ценах на восточных ярмарках Российской империи, о товарах, идущих из Западного Китая, добивался от Мусабая совета, чем должна торговать Россия. Иной раз Мусабай лез за ответом в пухлую, изрядно замасленную памятную книжку. Поначалу робевший, он вовсе освоился в петербургском богато обставленном кабинете и в том, что знал, неуступчиво спорил с Егором Петровичем.
По распоряжению Ковалевского пошли в ход бумаги о награждении медалями и почетными халатами торговых людей, участвовавших в Кашгарской экспедиции, об отведении Букашу пастбища для его лошадей и верблюдов, об отпуске из Тобольской казенной палаты для покрытия расходов по Кашгарской экспедиции 2111 рублей 54 копеек.
Тем временем Валиханов показывал семипалатинскому купцу петербургскую жизнь. В этом занятии он не мог бы сыскать лучшего помощника, чем Всеволод Крестовский.
Они повезли Мусабая во французский театр. Купец невозмутимо сидел в ложе, разглядывал сцену, оркестр, гвардейские мундиры, заполнившие партер.
В другой раз поехали на Черную речку к цыганам. Знаменитый хор пел для троих гостей. Крестовский здесь был как свой, и царица хора согласилась выпить с гостями бокал шампанского. «Богатый», — сказала она, кивнув в сторону Мусабая. «Какие же у богатого приметы?» — спросил Крестовский. «В глазах деньги», — усмехнулась цыганка. Мусабаю ее пение не понравилось — низкий, грубый голос. У женщины голос должен быть высокий, сладкий, как мед.
Еще возили Мусабая по магазинам — русским, французским, английским, немецким... Крестовский восхищался, как Валиханов толмачит с европейских языков. Впрочем, петербургские магазинщики и семипалатинский караванбаши сразу же находили общий деловой язык.
Сидит Мусабай в ватном халате, сидит напротив него нафабренный француз в кургузом сюртучке. Мусабай — мастер водить караваны по опасным дорогам, отстреливаться от разбойников. Француз — властитель карманов и сердец российского барства. Кто же из них умнее, кто хитрее? Вот бы дать Мусабаю дороги без разбойников, торговые города азиатские без вечных смут и междоусобиц. Развернулся бы там русский подданный Мусабай Тохтабай-улы Касымов.
Сидит Мусабай, преет в ватном халате, а напротив него сухопарый англичанин показывает «английское лучшее в мире огнестрельное оружие». Немец напротив Мусабая шибко интересуется, можно ли вывозить из киргизской степи бараньи кишки на предмет производства «лучших в мире немецких колбас». Русский мануфактурщик рад-радешенек личному знакомству с семипалатинским караванбаши, рад случаю выспросить пообстоятельнее, какой узор охотней раскупается на базарах за Бухарой.
Валиханов переводит деловые разговоры, переводит хитрые вопросы и не менее хитрые ответы. В памяти встает Кашгар, где прожил опасно столько месяцев, и все же ушел живой, да еще с проводами почетными от кашгарского начальства. Однако сказывал по приезде в Петербург Мусабай, что передавали ему из Кашгара такую весть: когда ушли семипалатинские купцы, спохватился аксакал Нурмагамбетдатха и послал за ними погоню, чтобы дознаться, кто же из семипалатинцев русский переодетый офицер. Но уж так расчетливо спохватился аксакал, что погоня его, даже скача во весь опор, только хвост увидела уходящего в русские владения каравана.
«Не кто иной сохранил нам жизнь, как бог торговли. У греков Гермес, у римлян Меркурий... Бог торговли и согласно мифологии покровитель вестников, а также, и всех путешествующих, — говорит сам себе Валиханов. — Купца грабят, стригут, как овцу, но купца не убивают. Торговля священна. Кокандский хан посадил в Кашгаре своего аксакала как политического резидента и дал ему же обязанности торгового консула. Значит, аксакал всегда будет заинтересован в том, чтобы больше караванов приходило в город, больше купцов вело торг на базаре. Там держат с давних лет свои фактории индусы, бухарцы, таджики, персы, афганцы, армяне. С русской стороны раньше приходили русские купцы, а также грузинские, казахские, татарские... Аксакал знал, что делал, когда 11 марта самолично проводил за городские ворота семипалатинский караван и ласково попрощался с молодым кокандцем Алимбаем. Бог торговли пока что сильнее бога, покровительствующего наукам, в том числе и географии... Экспедиция в Кашгар была рассчитана точно и дальновидно».
Он вспоминает прощание с Кашгаром. Чаукен тоже проводила его до городских ворот, и там они простились. Она никогда не говорила Алимбаю, что догадывается о чем-либо, но, конечно, она догадывалась, не могла не догадываться — его жена, самый близкий человек...
«Когда-нибудь, даже очень скоро, — говорит сам себе Валиханов, — я постараюсь снова поехать в Кашгар. Если бы Россия могла учредить там свое консульство! Это ведь очень нужно, это необходимо. Я охотно поехал бы русским консулом в Кашгар...»
— О чем ты задумался? — спрашивает его Крестовский.
Валиханов молчит, рассеянно достает из кармана изящный портсигар.
— Что за прелестная вещица! — Крестовский просит показать ему портсигар и озадаченно разглядывает чеканку: в уголке крыса, сверлящая земную кору. — Как можно истолковать сие изображение?
— Наверное, крыса изображает геолога, — охотно объясняет Валиханов. — Мусеке, не попытаетесь ли найти иное толкование?
Мусабай с точностью до унции взвешивает на ладони серебро портсигара, разглядывает рисунок:
— Крыса в доме очень худо, совсем худо... — он хочет еще что-то сказать и хмуро умолкает.
Для Крестовского разъезды по Петербургу с кайсацким принцем и с экзотическим восточным купцом — праздник. Молодой поэт влюблен в Чокана и влюблен в загадочный Восток. Пройдут годы, и это увлечение поведет Всеволода Крестовского к эмиру Бухарскому и в Туркестанский край. Он одним из первых займется археологическими раскопками в Самарканде, напишет книги о своих путешествиях по Средней Азии... А пока что он настойчиво уговаривает Чокана и Мусабая :
— Не съездить ли нам в мечеть? Я никогда не видел мечеть изнутри. Должно быть, очень любопытно!
— Да ничего интересного там нет... — говорит Чокан.
Мусабай недоволен назойливым любопытством христианина. Мусабай недоволен равнодушием Чокана к вере отцов. Но своей поездкой в Петербург он доволен. Букаш Аупов, умнейший из семипалатинских купцов, может убедиться, что Мусабай годен не только водить караваны в Кашгар, но и ездить в Петербург. Трудно уберечь коня в Кашгаре, но кто сказал, что все легко и просто в Петербурге, хотя тут и не приставят к горлу кривой нож...
Денежные расчеты правительство ведет с Букашем и Мусабаем через Тобольск, но Мусабай поплакался, что сидит без гроша, и султан Валиханов лично получил под расписку и привез из казны шестьсот рублей серебром. Сын Чингиса в русской столице влиятельный человек, у царя в чести. Мусабай не забудет об этом рассказать в Семипалатинске — пусть вся Степь знает, как возвысился род Валихановых. Широко распустить добрые вести — честная плата султану Валиханову за все, что он сделал для Мусабая. Ну а сколько стоит плохая весть? Она тоже недешево ценится, если несет в себе предостережение...
На прощание Мусабай просит у Чокана еще разок поглядеть на портсигар чистого серебра. Что значит крыса, сверлящая в уголке? Один из единоверцев намекнул как-то Мусабаю в мечети, что другой их единоверец, состоящий ныне в солдатах, приставлен своим начальством в соглядатаи к третьему их единоверцу, Мухаммеду-Ханафие Валиханову.
Эту весть догадливый Алимбай оценивает по достоинству.
— Спасибо, Мусеке. Старая дружба не забывается.
Можно не сомневаться, что такая особая подробность валихановского возвышения в Петербурге станет известна Букашу и обдумана всесторонне, но от Букаша дальше никуда не пойдет. Прочна связка, соединяющая карьеру султана Валиханова с восходящим семипалатинским торговым домом.
Россия в Лондоне
От сомнений избавил голос за спиной:
— Аркадий Константинович, вас просят-с... В каюту-с...
Камердинер князя привел Трубникова в помещение первого класса. Князь Иван Иванович занимал здесь одну из лучших кают. Он был в отличном настроении :
— Я полагаю, мы можем приступить... Вы готовы записывать?.. В таком разе начнем без промедления... Пишите... 7 мая. Финский залив. Наш пароход несется на всех парах по бурным волнам.
Трубников обмакнул перо в дорожную бронзовую чернильницу и вывел на золотообрезном листе первую строку путевого дневника князя Ивана Ивановича.
Все произошло неожиданно. Искали экстренно молодого человека хорошей дворянской фамилии, чтобы сопровождать отправляющегося в заграничный вояж князя в качестве приятного компаньона, а также секретаря. Тетушка Лизавета Кирилловна нашлась услужить князю, почетному члену многих благотворительных обществ.
Трубников не знал — соглашаться или нет. Заманчиво повидать Европу, но тяготила перспектива оказаться в роли полуслуги. Он советовался с Потаниным, а тот вместо определенного мнения предложил вопрос: намеревается ли князь посетить Англию? Если намеревается, то совсем иное дело...
Трубников на крыльях полетел давать согласие. В Лондон он вез издателю «Колокола» письмо Потанина и Валиханова о положении Сибири.
За два дня до отъезда Трубников присутствовал в зале Русского географического общества, где Валиханов делал доклад о путешествии в Кашгар. Егор Петрович Ковалевский представил собравшимся молодого многообещающего географа и ориенталиста и вкратце сообщил о политическом значении Кашгара как для России, так и для Англии, а также о том, что сведения, привезенные Валихановым, дают основание надеяться: кашгарцы, освободившись от вредного для них вмешательства во внутренние дела Кашгара кокандцев и дикокаменных киргизов, одни, собственными силами, будут в состоянии избавиться от владычества китайского богдыхана.
В переполненном зале Трубников и Потанин с трудом отыскали кресло для Сони, а сами остались стоять в боковом проходе. С ними был дрожащий от волнения Макы. Трубников пробовал себе представить, что переживает подросток, лишенный слуха и могущий только видеть, как адмиралы и генералы, почтенные господа в сюртуках, нарядные дамы, офицеры глядят на его старшего брата Чокана, взошедшего на высокую кафедру... Трубников старался угадать и чувства Сони, петербургской барышни с коротеньким пансионским образованием, оказавшейся в столь ученом собрании. Он наблюдал издали ее прилежную позу, белый воротничок, руки в перчатках, сложенные на коленях.
Доклад свой Валиханов написал заранее — несколько страниц краткого извлечения из двух готовящихся для издания в географическом обществе работ [19]. Но с кафедры он не стал читать по написанному. Излагал основные свои наблюдения, высоко подняв голову и поглядывая в одному ему ведомую даль, словно не в четырех стенах был, а где-то на перепутье дорог, на горном перевале... И никаких жестов, никаких энергичных взмахов рукой в местах наиболее значительных. Чокан стоял на кафедре строгий и прямой, и это особо проявляло, какая большая внутренняя сила заключена в небольшого роста армейском офицере с плоскими скулами.
— До чего же обидно, что нет в зале, кроме Макы, ни одного из соплеменников Чокана! — шепнул Трубникову Потанин. — Если бы казахи могли его видеть здесь! И если бы вообще он имел в своем народе читающую среду! Все-таки настоящее призвание Чокана сделаться казахским публицистом или литератором, пишущим для казахских читателей. А чем пока он полезен Степи? Чем может быть полезен в ближайшем будущем? Тем, что напишет историю своего народа, составит сборник сказок? Но для кого, для чего? Такие частные задачи не могут удовлетворить Чокана... Пирожкову все-таки проще. Он ставит перед собой лишь цели просветительские. А Чокан... Он большего ищет! Но знают про то во всем этом зале лишь несколько человек. Семенов знает. Федор Михайлович раньше всех догадался! Ковалевский несомненно! Но вот сидят наши петербургские ориенталисты — Васильев, Казембек, Галсан Гомбоев... Все они хотят видеть в Чокане лишь знатока Востока, источник сведений, вдруг забивший в Степи для утоления жажды европейской, блистательно развивающейся в нынешнем веке ориенталистики. Европа почуяла необходимость изучать Азию. Но разве Азии не надобно знать Европу?.. Я вижу Чокана глядящим оттуда, из Степи, на запад. Разведчика Степи здесь, в России.
С того вечера блистательного успеха Валиханова в географическом обществе Трубников более не видал его. На проводах Соня сказала, что накануне Потанин представил ей Чокана Чингисовича. Соня намеревалась брать Макы летом к себе на дачу, снятую по обыкновению в Павловске. Трубников от души порадовался за маленького своего приятеля.
Пароход «Прусский орел» шел в Штеттин переполненным. Немцы пожадничали и набрали много сверхкомплектных пассажиров. В общей каюте не хватало мест, и Трубников — когда не требовался князю — проводил время на корме. Среди пассажиров, располагающихся здесь на раскладных стульях, общее внимание привлекал писатель Гончаров, только что прославившийся «Обломовым». С Гончаровым обычно сиживал малознакомый Трубникову профессор филологического факультета, Гончаров молчал, профессор пускался в рассуждения:
— Я вышел из рядов народа. Я плебей с головы до ног, но я не допускаю мысли, что можно дать народу власть. На земле не может быть ни всеобщего довольства, ни всеобщего образования, ни всеобщей добродетели, — громко, как на лекции, говорил профессор. — Народ должен быть управляем, а не управлять. Но он должен иметь право предъявлять свои нужды, указывать правительству на пороки тех лиц, которые поставлены для исполнения законов...
Немного помолчав, профессор брался за другую тему:
— Как вразумить нашу неразумную молодежь? Она не хочет учиться, а хочет управлять. Так и пахнет фонвизиновским Митрофаном: не хочу учиться, а хочу жениться. Главное, чего они добиваются, это сходки, а сходки они тотчас превращают в политический клуб...
Гончаров слушал собеседника не очень внимательно и ворчал:
— Бежим из России, от всех неустройств русских, как от холеры, но тащим проклятые вопросы русские с собой, словно собственный горб. Вот увидите, в Париже и Берлине, на всех курортах, наши соотечественники не отдыхают и не лечатся, а только ищут друг друга, чтобы потолковать: ну, как там у нас?..
Трубников, смеясь про себя, подумал, что князь тоже в своем дневнике то и дело прерывает восторженные описания морского путешествия, чтобы высказаться о русских делах. Он по взглядам своим закоренелый крепостник, хотя и не из жестоких. Князь искренне уверен, что мужики обязаны на него работать, а он обязан быть им как родной отец. Впрочем, в отцовских обязанностях своих князь нетверд и передоверил все поместья управляющему. Это не мешает ему утверждать, что мужик без барина пропадет, а Россия, если разорится дворянство, пойдет по миру... Все мысли князя Трубников записывал в дневник изо дня в день.
Наконец приплыли в Штеттин, и оттуда пассажиры поехали в Берлин, к знаменитым немецким докторам. Знаменитый Фрерикс нашел у князя больную печень и присоветовал воды Киссингена, отдых в горах и морские купания. Поехали в Киссинген. После российской неразберихи удивлял немецкий порядок, чистенькие деревни, пахнущие сдобой и кофием города. Трубников искал увидеть, какова же свобода, которой пользуется образованная Европа, но в глаза больше лез порядок. Полиция не тыкала в морду, как в России, но и спуску не давала. Обыватели изнывали от восторга, если улицей, выметенной и вымытой с мылом, проезжала коронованная особа. Таких особ у немцев хватало. В Киссингене князь Иван Иванович был представлен королеве Виртембергской, и хозяин отеля, где они остановились, мигом стал сладок до приторности. Угадывая, что кланяются не ему, а отражению в нем дуры виртембергской, князь Иван Иванович сменил гостиницу. Здесь к нему заявился соотечественник граф Апраксин и принес свежий номер «Колокола» с нападками на русскую цензуру. Трубников записывал под диктовку мысли Ивана Ивановича о вреде свободы печати. Последующие дни князь проводил с Апраксиным и другими русскими. От волнительных разговоров у него пуще разболелась печень, и решено было ехать в Швейцарию — дышать горным воздухом. Князь пришел в восторг от величия Альп и диктовал страницу за страницей. У девочки в крахмальном чепчике Трубников купил резной из дерева швейцарский домик в подарок Макы. Он понемногу привыкал к своему нанимателю. В свободное время ходил по музеям и картинным галереям, где, случалось, знакомился с русскими, учившимися в европейских университетах. Они оттаскивали соотечественника от Рафаэля или Рембрандта и жадно выспрашивали, что нового в России и когда же реформа.
В Париже Трубников в первый же день побежал глядеть, где стояла Бастилия, стертая с лица земли восставшим народом. Он пробовал представить себе Петербург без Петропавловской крепости и не мог. По утрам, исполняя поручение князя, Трубников ходил покупать газеты. Объединение Италии! Поход Гарибальди! Увидеть бы своими глазами! Русские газеты, поступавшие из Петербурга, доносили в Париж летние сетования на дачную скуку и вести об аферах в акционерных обществах. Князь диктовал в дневник, что Россия до акционерных обществ еще не доросла. В Италию он решил не ехать. В Париже все время проводил среди русских. Отели были переполнены орловскими, смоленскими, саратовскими помещиками, мотавшими деньги в тоскливом предчувствии, что вот-вот грянет реформа.
В Лондон они приехали к концу августа. В столице английских туманов стояли ясные солнечные дни. Князя пригласил в свой замок какой-то баронет. У Трубникова был с собой адрес человека, к которому должны обращаться русские, желающие повидаться с издателем «Колокола». Он пошел по адресу, и ему сказали, куда ехать, в какой день и к которому часу. Трубников не ожидал, что все связанное со встречей, волновавшей его столько времени, заставлявшей наедине с собой повторять слова, с которыми он войдет, с которых начнет, — что все это будет слажено так по-европейски четко и деловито.
Издатель «Колокола» жил в дачном пригороде Лондона. Дом оказался английского склада, но что-то родное, русское, не выставленное на виду, растворилось в самом воздухе. Трубникова провели в гостиную и сказали подождать. Он сел, ощупывая в кармане конверт с потанинским письмом.
В гостиную вошел хозяин, знакомый по портретам, ходившим среди молодых его поклонников. И вспыхнула радость, будто не встретился впервые, а узнал давно любимого человека... После, рассказывая Потанину и Валиханову о встрече в Лондоне с героем России, Трубников не мог в точности передать, что ему сказал Герцен в первую минуту, какие слова. Произошло так оттого, что хозяин вышел к приезжему русскому с обычным приветствием, с вежливым вопросом — как доехал и удобно ли живется? — а Трубников настроился на такой высокий лад, что первые слова — слишком заурядные для Герцена! — разминулись с взволнованным посетителем незамеченные.
Потом он сидел в кресле напротив Герцена и рассказывал о петербургском кружке сибиряков. Герцена интересовало положение Сибири, где все прелести русского бюрократизма расцветали пышным цветом. Оттуда уже писали в «Колокол» и о сибирском лихом мздоимстве, и о тяжком положении арестантов, и о каторжном труде в сибирских рудниках. Из Лондона Сибирь рисовалась подвалом, в котором много золота, меху и другого добра, но который холоден, занесен снегом. И теперь Герцен не мог не быть обрадован вестью о том, какое там объявилось новое молодое поколение. Трубников рассказал ему и о молодом казахе, исследователе Средней Азии Чокане Валиханове и о брате его Макы, замеченном Тарасом Шевченко.
Издатель «Колокола» хотел знать об отношении инородцев к России.
— Так, значит, Валиханов говорит: мы, русские...
— Да, это его привычные слова... Мы, русские, более знаем ирокезцев, чем своих подданных... Нам, русским, непростительно пренебрегать изучением Средней Азии...
— Значит, он осознает и свою принадлежность к русскому освободительному движению?
— Непременно.
— А я ведь что-то слышал здесь, в Англии, об экспедиции Валиханова. Да, им заинтересовались. Не сомневаюсь, что его доклад в Русском географическом обществе привлечет внимание английских газет[20]. Валиханов переполошил кое-кого. Здешние политики высказывают намерения сделать Афганистан и другие пограничные с Индией владения преградой между Англией и Россией.
Тема эта, впрочем, не была интересна Герцену. Он снова стал спрашивать о сибиряках, о Потанине, решившем отказаться от путешествий в глубь Азии ради работы в России. Словно предвидел издатель «Колокола», что Григорий Николаевич станет в дальнейшем деятельным его корреспондентом.
Трубников рассказал Герцену о расколе среди сибиряков — на решительных и умеренных.
— С кем же вы? — спросил Герцен.
— Я сторонник самых решительных действий! — краснея, выпалил Трубников. — Шевченко пишет: чтобы Россию разбудить... обух всем миром закалить да наточить топор острее. И вот тогда уже будить...
— Русская молодежь увлекается стихами Шевченко... Как славно! Он такой же народный, как наш Кольцов, но он еще и политический деятель России, борец за свободу... — Незадолго до визита этого юноши Герцену через множество дружеских рук был передан «Кобзарь», изданный в Петербурге, и с книгой — письмо Тараса Шевченко — без прямого обращения, но понятно кому адресованное: «Посылаю Вам экземпляр „Кобзаря“, на всякий случай без надписи. Передайте его А. И. с моим благоговейным поклоном».
Трубников уходил из английского пригородного дома с кружащейся от счастья головой.
Князь успел вернуться от баронета и подремывал в гигантском кресле. Увидел Трубникова и забарабанил по резному подлокотнику сухими белыми пальцами:
— Значит, все-таки были? — пальцы князя выстукивали охотничий сигнал. — Значит, не преминули нанести визит почтительный беглому соотечественнику?
Трубников молчал.
— У Искандера изволили побывать? — атаковал князь. — Вижу, вижу, как глаза-то горят!
— Был! — Трубников не считал своей секретарской обязанностью вступать в объяснения по этому поводу.
— Ну, вы-то, сударь мой, ладно, с вас какой спрос... — проворчал князь. — Младые ваши мечты!.. Но скажите мне на милость, почему у господина Герцена искал покровительства князь Голицын, когда концертировал здесь со своим русским оркестром и буйствовал по обыкновению?.. Нешто в Лондоне нет русского посланника? С какой стати в Лондоне от империи нашей два посольства сидят — одно законное, а другое противозаконное, но не менее влиятельное... Раскройте-ка тетрадь, Аркадий Константинович. Мысль сию считаю должным занести в путевой дневник...
В конце августа они возвратились в Петербург. А через изрядный промежуток времени в «Колоколе» появились строки, лишившие покоя омское начальство. «...Теперь хотя (немного) о Киргизской степи. Известно, что киргизы Средней орды платят ясак, то есть определенную часть своих стад, впрочем натуральная уплата лошадьми, баранами и прочими давно уже заменена денежною. Это, по-видимому, самый рациональный налог... потому что распределяется пропорционально имуществу. Но увы! На деле оказывается совсем не то... кто хочет откупиться от непомерного ясака, должен бывает дать чиновнику, чтобы он уменьшил показанное число голов... Из этого составляют себе состояние не только члены приказов, но и первоприсутствующие лица областных правлений, особенно омского...»
Как заведено, свежий номер «Колокола» прислали Петру Петровичу Семенову. Он сразу угадал автора критических строк. Двух авторов, ему прекрасно известных...
Петербургское лето
Под Валихановым был конь арабской породы, русского государственного завода.
Макы, сидевший на ступеньках террасы, поднял стриженую голову от кропотливой работы — в руках у него был почти законченный деревянный конь с длинной косматой гривой и пышным хвостом. Валиханов издали видел, что брат, каждое утро приходивший глядеть на натуру, на Сонину лошадку, на русского араба, все же резал степного скакуна, выносливого, приземистого, умеющего копытами отбиваться от волков.
Грум помог Соне сесть в седло.
— Прошу тебя — осторожно! — окликнула с террасы Лизавета Кирилловна.
— Да, мама! — был нетерпеливый ответ.
Валиханова восхитило чисто русское умение произнести «да» как «нет». Все его чувства были сейчас обострены, и многое уже знакомое он открывал для себя словно впервые.
Лето катилось под горку — конец июля. Но трава на газонах поражала сочностью. В Степи об эту пору все пожухло, побурело. Там сушь великая, а тут, на русском Севере, все лето дожди. Там ветер несет колючий песок, а тут в ветре капли влаги. Там смуглые лица и узкие глаза, а у Сони щеки розовые и глаза распахнуты светло... Там одно — тут совсем другое. Мог ли он забыть?
Они ехали рядом по лесной дороге. В лесу Валиханов чувствовал себя потерянно, иной раз при всем топографическом опыте сбивался с дороги и плутал. Он предпочел бы для прогулок открытое поле, но Соня любила лес. Недавно он заметил, что лес стал как-то необычно шуметь: с чего бы это? «Осень скоро, вот и шумит», — сказала Соня. Она не знала, как зовутся иные деревья и кусты, а что к осени лес тревожится, знала всегда.
— Нынче мы раньше съезжаем с дачи, — сказала Соня.
Где-то далеко тоже готовятся откочевать на зимовья, разбирают юрты, вьючат на верблюдов. Один маститый географ утверждал, что верблюды водятся только там, где растут пальмы, верблюды не могут жить без пальм... Как смешны бывают маленькие заблуждения великой науки описания земли...
Когда память его занялась верблюдами и пальмами, почтенным заблуждением, которое однажды опроверг Семенов, — Валиханов понял, что готов плутать в густой чаще досужих мыслей и не искать впереди просвета... Лишь бы ехать и ехать неведомо куда рядом с милой барышней в плоской шляпке, надвинутой на лоб. Это было из рук вон скверно — хуже не придумаешь. Ведь все решено и незачем откладывать.
— Софья Николаевна, — начал он в тоне напря-жейно-небрежном, — я нынче приехал попрощаться с вами...
Она быстро обернулась.
— Вы уезжаете?
— Да. То есть нет...
— Вы говорите неправду. Зачем?
Поделиться книгой: