Помоги проекту - поделись книгой:
— Так ведь Шамиль враг России, абрек, а Валиханов поручик русской службы. Какие могут быть сравнения! — вставляли свое слово мужья, штатские и военные. — Так вы и любого из нас возьметесь с Шамилем сравнивать. А что Валиханов? Вот пошли князья Юсуповы от ногайского хана Юсупа, а нынче они среди первых русских аристократов.
Как-то Ковалевский, стоя рядом с Валихановым, невольно слыша толки о Шамиле, кайсацком принце и князьях Юсуповых, спросил, какого мнения Чокан Чингисович о мятежном имаме.
— Шамили возможны только в странах мусульманского образования, — коротко ответил Валиханов.
— У вас особая неприязнь к мусульманству, — заметил Ковалевский. — Даже описывая свое путешествие в Кашгар, вы нашли необходимым обронить несколько уничтожающих фраз в адрес мулл,
— Муллы явились к нам в Степь как непримиримые фанатики и враги просвещения. Мне непонятно, зачем русское правительство столь усердно насаждает в Степи мусульманство. Казахи всегда были плохими мусульманами. Мы, по сути, язычники. В качестве таковых казахи ближе находились к истинному просвещению, чем правоверные мусульмане. Мы, Егор Петрович, — как вы сами могли видеть у нас в Степи — пастушеский мирный народ. Мирный народ более подвержен набегам завоевателей, но история говорит, что в приобщении к цивилизации мирные племена выказывают более способностей, нежели племена воинственные. Я верю, что мой народ, столь много испытавший, способен к быстрому духовному возрождению.
— Будущее вашего народа в таких его сыновьях, как вы, Чокан Чингисович!
Валиханов не мог не знать, как искренне и горячо полюбил его Егор Петрович Ковалевский, отважный в путешествиях и искусный в дипломатии. И была какая-то тайна в тяге Егора Петровича к дальним краям, что были родиной Валиханова.
Год назад Ковалевский опубликовал в журнале «Библиотека для чтения» очерк «Встреча с Н. Н.». То была странная встреча якобы самого Егора Петровича с неким Н. Н., кочевавшим по степи вместе с диким аулом. Когда-то Н. Н. принадлежал к светскому обществу, его принимали всюду, но тайком посмеивались над его восторженностью. Никем не понятый Н. Н. бежал от света в кочевой аул, как пушкинский Алеко к цыганам. Он верил, что кочевники с их простой жизнью, с их близостью к природе куда выше тех людей, что встречались ему в светском обществе. Племя, с которым он кочевал, подверглось нападению, и теперь никто не знает, что случилось с Н. Н. Убит ли он в общей свалке или житейская волна еще выбросит его где-нибудь на берег?.. Очерк Ковалевского заканчивался очень туманно — не в характере путевых описаний опытного путешественника.
Валиханов отлично знал те места, что описаны у Ковалевского, и был приятелем Тезека, с которым будто бы враждовал Н. Н. Почему Тезек никогда не рассказывал ничего подобного? Может быть, и не было на свете никакого Н. Н., и встреча с ним лишь плод воображения Ковалевского? Но ведь во всяком воображении всегда есть частица истины. Нельзя придумать то, чего никогда не случалось на свете — пусть не с тобой, так с кем-нибудь другим. В Петербурге Валиханову попали в руки сказки Ганса-Христиана Андерсена. В сказке «Соловей» описывался двор китайского императора, где некую механическую птицу предпочли живому соловью. Конечно, Китай тут ни при чем, и сказочник хотел поведать о судьбе поэта, которому приходится петь в золоченой клетке. Но сама птица механическая не только аллегория. В Нижнем Новгороде на ярмарках продаются табакерки «Буль-буль». Повернешь ключик — и выскочит золоченая птичка, расправит крылья, прозвенит немудрящей песенкой. Купцы закупают в Нижнем Новгороде затейливую игрушку, везут караванами в Западный Китай. Так что вполне могла нижегородская птичка запеть при дворе китайского богдыхана... И если в сказке выдумка есть чистая правда, то чего уж сомневаться в достоверности воображения Егора Петровича Ковалевского, напечатавшего свой очерк о встрече с Н. Н. как раз в тот год, когда с его же, Егора Петровича, благословения Валиханов начал сборы к путешествию в Кашгарию...
Строя разные догадки о происхождении нового Алеко, Валиханов пробовал выспросить автора «Встречи с Н. Н.», однако опытный дипломат лукаво уходил от расспросов:
— Когда-нибудь после, Чокан Чингисович. А то мне, право же, неловко занимать собою самого интересного человека на нынешнем бале... Поглядите, какие прелестные создания ждут не дождутся, когда прескучный Ковалевский наконец отпустит кайсацкого принца.
Поручика окружает нечто воздушное. Кисея, оборки, банты, локоны:
— Ах, пожалуйста, расскажите нам про Кашмир.
— Про Кашмир? Охотно! — поручик улыбается ослепительно. — О чем сначала? О кашмирских раджах, кашмирских шалях или о кашемире?..
В другой раз в столь же блистательном обществе Ковалевский показывает молодому другу нынешнего князя Юсупова.
— Что он за человек? — спрашивает поручик, угадывая что-то ногайское в русском вельможе лишь по глазам узким и как бы припухшим.
— Богач. Меценат. Владелец превосходной картинной галереи. Пожертвовал университету десять тысяч на две стипендии для студентов, выказавших особые способности и желание заняться русским языком и русской историей.
— Юсуповы оказывают покровительство русской истории?
— Да, но ведь ею занимаются у нас немцы! — смеется Ковалевский. — А свои славяне возьмутся — тоже, глядишь, не легче. Нынче весной спорили Костомаров с Погодиным, откуда Русь пошла. Один доказывал, что из Скандинавии, другой, что из Литвы. Князь Вяземский по случаю ученого спора разрешился остротой: «Прежде мы не знали,
...Тем временем бумаги движутся из канцелярии в канцелярию, и наконец рождаются на свет две самые высшие бумаги.
7
Вслед за высшими бумагами свежеиспеченный штабс-ротмистр получает приказ явиться во дворец для принесения благодарности за пожалованный орден святого Владимира. Святой-то святой, но в четвертой степени, для нехристиан, для басурман, значит...
В приемной зале, обращенной окнами к адмиралтейству, Валиханов оказался согласно чину где-то в конце шеренги из разных лиц, представляющихся царю по разным служебным поводам. Но он мигом выделен особо. Находящийся здесь граф Блудов подходит к нему: «Мы только что говорили о вас с государем».
Открываются двери, и Александр Второй в белом мундире начинает обход почтительно застывшей шеренги. Одного удостоил улыбкой, другого поклоном, третьему сказал несколько слов. Генералу, кавказскому герою, досталась фраза: «Благодарю за прошедшее и надеюсь на будущее». Очередь доходит до Валиханова.
Без малого два года назад Ковалевский лично докладывал Александру, что тайный агент России отбыл с караваном в запретный Кашгар. О том знали во всей империи лишь несколько человек. Посланный тайно теперь возвратился в ореоле славы. Однако отчего он не спешил к государю своему за положенной наградой?
Бычьи глаза царя не без любопытства обзирают смуглое нехристианское лицо штабс-ротмистра.
— Занимаетесь вы вашим трудом по описанию путешествия? — спрашивает Александр.
— Занимаюсь, ваше величество, — отвечает штабс-ротмистр.
— Как скоро вы надеетесь закончить?
— В мае назначен доклад в географическом обществе.
Вопросов больше нет, но Александр медлит перейти к следующему в шеренге. Штабс-ротмистру Валиханову представляется возможность принести государю просьбу, если таковая у него имеется. Но Валиханов молчит. Может быть, онемел от робости? Александр поощряет кайсацкого принца улыбкой. Принц молчит. Минутная заминка, и Александр отходит. Следующему в шеренге достается только кивок. Следующему за следующим тоже только кивок. Упрямое молчание штабс-ротмистра испортило настроение государю — это видят все. Предполагалось, что Валиханов скажет Александру о своем праве на русское дворянство, на княжеский титул, но Валиханов упустил счастливый случай. Меж тем Блудов определенно говорил государю, что сей юноша не из робких, держится с высшими уверенно. Тогда почему он не обратился за милостью?
Скверный знак. Слуга, который ничего не просит у властелина, есть слуга не очень надежный.
Обход закончен, и белый мундир царя скрывается за высокими, белыми с позолотой дверьми. Там, за дверьми, Александр роняет озабоченно:
— Завтра. О Валиханове. Доложить.
Штабс-ротмистр Валиханов ничуть не огорчен, что вызвал неудовольствие государя. Из дворца штабс-ротмистр катит в один из самых шикарных петербургских ресторанов, где вся прислуга из татар. Там его ждет за накрытым столом развеселая компания. На шею ротмистру кидается Всеволод Крестовский, двадцатилетний и уже знаменитый поэт:
— Чоканушка! Поздравляю! Шампанского! — Крестовский с недавних пор ходит как тень за Валихановым, и про Крестовского в Петербурге говорят, что темы для стихотворений ему дают остроты принца.
Валиханов садится во главе стола. Он весел и зол, остроты сыплются с его языка с той же щедростью, с какой сыплются деньги из кошелька. К застолью присоединяются новые поздравители, половину Валиханов не знает по имени, не помнит в лицо. Он платит за всех, но сам почти не ест, и бокал шампанского перед ним не допит.
За полночь лакеи провожают его с поклонами к саням. Подъезжая к дому в Новом переулке, Валиханов видит в окнах квартиры словно бы свет забытой на письменном столе свечи. Но потом он долго-долго стучится, прежде чем денщик Сейфулмулюков изволит открыть хозяину. В квартире темно, и слуга-казах — не пьян ли он? — спит мертвецким сном на полу.
«Значит, почудился мне свет...» — легко думается Валиханову. У него сейчас ясная голова и такое чувство, что с плеч свалился гнетущий груз. Спать ему не хочется. Он степняк, а в Степи и ложатся поздно, и встают поздно.
Чокан любил работать по ночам. Поэтому даже Потанин не знал, не догадывался, как много успевает сделать в Петербурге его друг, неизменно прикидывающийся легкомысленным. Кропотливого труда требовали от Чокана карты Средней Азии и Восточного Туркестана, над которыми он работал вместе с картографами Генерального штаба, сверяя свои сведения со всеми имеющимися старинными земными чертежами. Кроме того, Чокан не мог отказать Ковалевскому, попросившему его учить восточным языкам чиновников Азиатского департамента. Увидев, что Петр Петрович Семенов завалил весь стол корректурой своего перевода с немецкого трудов Карла Риттера, Валиханов вызвался к нему в помощники, сверял географические наименования. Крестовский его познакомил с петербургскими журналистами, и Чокан давал в газеты заметки и иллюстрации из жизни Степи. Он понимал, как это важно, чтобы русский читатель больше узнал о казахах. Чтобы исчезло представление невежественное или в экзотическом духе и стала понятна простая жизнь степного народа. Об этом ему когда-то писал Достоевский, и в Петербурге Чокан убедился, насколько прав его старший друг.
И был, кроме всех этих, очень важных и нужных дел, еще и труд, в котором воедино сплетались география, история, политика. Валиханов далеко не исчерпал свои Кашгарские дневники.
...Чокан достал из ящика стола плотную тетрадь, перелистал свои записи, носящие следы спешки и опасения. Сколько впереди работы! Сегодня он получил награду, как кашгарский герой. Получил от царя, отец которого повесил Пестеля и Рылеева, загнал на каторгу Достоевского. Есть над чем подумать. Порядочному человеку должна быть свойственна ненависть к деспотии. К любой. К тиранам Малой Бухарин, к государю всея Руси. Чокану вспомнилось, с какой ненавистью говорил о царе поэт Дуров, прошедший каторгу вместе с Достоевским. Тогда Чокан еще не знал России. Сибирь не Россия — Достоевский прав. Едучи из Омска в Петербург, Валиханов своими глазами увидел русское рабство, нищету деревень, изможденные лица женщин. Петр Петрович Семенов искренне верит, что Россию спасет отмена крепостного права. Герцен зовет русского мужика к топору. Василий и Николай Курочкины, новые друзья Чокана, поговаривают — пока еще неопределенно — не о заговоре, нет, о тайном сообществе русских революционеров.
Мысли Чокана о России диктуют ему план будущей монографии о Восточном Туркестане. Путешественник не может быть лишь наблюдателем беспристрастным. Надобно открыть читателям Азию, какой ее еще никто не видел. Азию народную, страдающую от деспотии.
В ранний час, когда наработавшийся за ночь Чокан заснул, на утреннем докладе государю прозвучало его имя. Вчерашнее распоряжение не могло быть исполнено столь быстро, если бы не оказалось, что султан Валиханов с давних пор наколот на некую булавку и помещен под стекло.
Во-первых, как султан, влиятельный в Средней орде, он нуждался в неусыпном надзоре на случай бунта или заговора против России. Во-вторых, был под присмотром как офицер, допущенный к тайнам политики России в Азии. В-третьих, охранялся как полезный отечеству агент, против которого могли замышлять враги. В-четвертых, султан Валиханов был замечен в сношениях с неблагонадежными лицами — и в Омске, где жил прежде, и в Семипалатинске. По приезде в Петербург он стал бывать в некоем студенческом кружке, деятельность которого пока безобидна, однако подобные кружки часто начинают с безобидной программы, а впоследствии доходят до социалистических идей, до антиправительственных злоумышленных деяний...
Все о Валиханове, услышанное на утреннем докладе, вызвало у Александра двоякое чувство. Он мог быть довольным своей проницательностью, своей внезапно вспыхнувшей антипатией к герою Кашгара, штабс-ротмистру с калмыцкими скулами. И в то же время он досадовал на свою мягкость, на уступки радетелям народного просвещения. Образование только портит инородцев, как портит оно и русских мужиков. Куда приятнее иметь дело с натуральными киргизами, чем с просвещенными. Натуральные почтительнее, надежнее, вернее. Есть в них этакая приятная восточная сладость.
— Какие будут распоряжения? — спросил докладывавший.
— Бог даст, этот юноша благополучно избавится от заблуждений в социализме, — ответил с привычной для него выученной улыбкой Александр. — Он еще молод... А если не исправится, мне жаль его...
— Вы так добры, ваше величество! — последовал восторженный ответ, тоже привычный, обязательный, как утреннее умывание, завтрак и прогулка.
Тому, о ком государь сказал: «Мне жаль его», — возможно, придется со временем о многом пожалеть...
Друг мой, брат мой...
(рассказ Григория Потанина)
Тетушка Лизавета Кирилловна встретила Потанина настороженно и первое время пыталась дамскими язвительными способами указать странному сибиряку его место — впрочем, каково то место, Лизавета Кирилловна в точности не представляла, в географии она была вовсе не сведуща, а Потанин уж очень держался сибиряком, как бы воздвигая между собой и почтенной петербургской дамой всю массу Уральского хребта. Кончилось тем, что Лизавета Кирилловна вовсе оставила его своим вниманием, а Сонечка к тому времени и определила место Потанину — быть, как ему нравится, то есть самим собой, с казацкой простецой, со всеми учеными знаниями, со всем равнодушием к успеху в обществе.
К удивлению Трубникова, Григорий Николаевич все больше находил, что Сонечка — Потанин ее называл, разумеется, Софьей Николаевной — никак не жестокая красавица, а славная барышня и с доброй русской душой. К тому же чем-то похожая на женщину, которая когда-то заменила малолетнему Грише мать. Добрая женщина была женой полковника, командовавшего бригадой, что стояла в Пресновске. А Гриша жил там у дяди, потому как отец разорился вконец и мать умерла. Полковница взяла мальчика к себе в дом, учила вместе со своими детьми, из ее рук он получил «Робинзона Крузо», возбудившего мечты о путешествиях...
С воспоминаний о Пресновске и начался однажды рассказ Григория Николаевича о детстве своем и ранней юности.
— ...а когда мне исполнилось десять лет, меня отвезли в Омск, в кадетский корпус. Первые два года в корпусе я страдал от одиночества. И вот судьба посылает мне друга, маленького киргиза, привезенного в корпус. Он ни слова не говорит по-русски, я — ни слова по-киргизски. Нас познакомил переводчик Дашевский, он позвал меня к себе на квартиру, и там я увидел мальчика, который сидел за столом и усердно рисовал. Я заглянул в рисунок — то был вид главной улицы, схваченный чрезвычайно точно. «Вот твой новый товарищ, — сказал мне Дашевский. — Помоги ему на первых порах». Мальчик встал, мы глядели друг на друга и молчали. «Вот и славно», — сказал Дашевский, и я пошел обратно в корпус.
На другой день маленького киргиза привели к нам в эскадрон. В Омском кадетском корпусе воспитанников тогда делили на роту и эскадрон. В роте состояли дети офицеров и чиновников. В эскадроне — дети казаков. Разумеется, эскадрон был принижен. И хотя мой знакомец происходил из киргизского знатного рода, а его отец служил в чине подполковника, начальство все же определило Валиханова к плебеям в эскадрон...
— Валиханова! — воскликнул Трубников. — Так то был он!..
— Кайсацкий принц, о котором столько говорят? — спросила Софья Николаевна.
— Да, он... Чокану пришлось начать учение среди казачат. Он был барчонок по воспитанию, а мы плебеи.
— Хвастаться простым происхождением так же дурно, как кичиться титулом, Григорий Николаевич, — с упреком поглядела Софья Николаевна. Никогда прежде не слыхивал от нее Трубников таких речей.
— Вы правы! — покраснел сибиряк.
— Прошу вас, продолжайте, — сказала Софья Николаевна.
— Я думаю, что Дашевский не случайно из всех кадетов выбрал для первого знакомства с Чоканом именно меня. Тогда я уже определил свою детскую мечту стать путешественником. А юного султана Валиханова назначали именно к тому поприщу, на котором он сейчас достиг столь больших успехов. В корпусе ему давали книги, недоступные другим кадетам. Так вместе с ним я прочел «Путешествие Палласа» и «Дневные записки Рычкова». Все казалось притягательным для меня: толщина книг, старинная печать, старинные обороты речи, даже затхлость бумаги — во всем оживала поэзия дальних странствий. Над этими книгами я думал о своем отце. Он тоже внес свою лепту в исследование русскими Средней Азии. В чине хорунжего мой отец совершил путешествие в Кокандское ханство. Хорунжий Николай Потанин всю дорогу вел дневник и маршрутную карту, а также собрал ценнейшие сведения о Коканде, Ташкенте, Чимкенте. Он видел владыку Коканда, одетого в шубу на собольем сибирском меху. Владыка безмерно гордился индийским слоном, полученным в дар от эмира Бухарского... Через некоторое время после столь удачного путешествия отец был снова послан в Коканд — сопровождать посольство хана, которое вело слона в дар русскому царю. Сей элефант издох в пустыне на полпути... Не буду занимать ваше внимание рассказом о дальнейших неприятностях отца и причинах его полного разорения. В странствиях своих он не искал карьеры, а стремился служить России. Я имел удовольствие передать Чокану маршруты, составленные моим отцом, и они ему очень, очень пригодились...
Но это было уже после окончания нами кадетского корпуса, а тогда...
Тогда в годы учения, — продолжал Потанин, — при всей разнице характеров нас сблизила общая цель в будущем. К тому же маленький киргиз оказался первым на моем пути объектом научного исследования. Его рассказы о степных обычаях я прилежно заносил в тетрадь, а приятель мой иллюстрировал мои записки рисунками. Этнография и география Степи сделались для нас любимым занятием. Мой Чокан оказался человеком чрезвычайно сведущим. Я понял это, когда нашими тетрадками заинтересовался Николай Федорович Костылецкий, учитель русского языка и русской словесности. Он был по образованию ориенталист и владел арабским, персидским и татарским. Ему-то Чокан и показал свою детскую запись степной эпической поэмы об Едиге. Как сейчас вижу эти листы, плотно заполненные арабской вязью. Ведь до того как поступить в корпус, Чокан учился в мусульманской школе. Сын султана должен знать языки семи народов. Позже, в корпусе, Костылецкий направлял его интерес к записям народных сказок и легенд. Помню, из очередного отпуска Валиханов привез Николаю Федоровичу поэму о двух влюбленных... Представляете себе восторг нашего Костылецкого?! Он был личностью во всех отношениях замечательной. Николай Федорович читал свой курс не по казенной программе, а по запрещенному тогда Белинскому. Он отличался независимым характером и был очень остроумен, пошлость он преследовал язвительными насмешками... Ему мы все обязаны очень многим...
Из воспитателей наших я назвал бы еще инспектора классов Ждан-Пушкина. Молодой артиллерийский капитан, разносторонне образованный, он читал нам алгебру. Математика Чокану давалась плохо. Помню, однажды весной мы все, собравшись в классе, готовились к экзаменам, а Чокан, махнув рукой на алгебру, бездельничал. Вошел Ждан-Пушкин: «Валиханов, почему не занимаетесь?» Чокан встал и ответил: «Если я не усвоил предмет в течение года под руководством опытного учителя, то что мне теперь дадут два-три часа занятий с товарищами». Ждан-Пушкин распорядился: «Валиханов, пойдете со мной». Мы думали, что он повел Чокана в карцер, а инспектор привел его к себе в кабинет и дал читать свежий номер «Современника»... Таков был наш Ждан-Пушкин! Уже после мы узнали, что именно через него пересылал в Петербург свои стихи заключенный в Омской каторжной тюрьме поэт Сергей Дуров...
Историю нам читал молодой учитель Гонсевский, — продолжал свой рассказ Потанин. — Вопреки программе он подробнейшим образом изложил ход событий Великой французской революции. Географ Старков предмет свой знал досконально. Воспитанникам Омского корпуса предстояло служить в полках, разбросанных по крепостям киргизской степи, география которой еще мало была изучена. Старков вел свой предмет не по учебнику, а по собственноручно составленным очеркам и картам... Расскажу еще о Карле Казимировиче Гутковском, он вел у нас геодезию. Учитель он был небрежный, но отменнейший знаток Степи, а также и всех районов приграничных. Степными делами он и занимался при генерал-губернаторе, а в корпусе появлялся ненадолго. Он искал среди кадет будущих своих помощников. Чокана сразу же приблизил к себе и ввел в свою семью, постоянно опекал, как родного сына. В те годы, что мы учились в корпусе, Гутковский совершил несколько ценных экспедиций, одну из них по сбору сведений о восстании Джангир-ходжи в Кашгаре... Именно он снаряжал Чокана в опаснейшее путешествие с караваном в Кашгар. Никто бы этого не сделал лучше Гутковского.
Софья Николаевна перебила рассказчика:
— Но как мог ваш Гутковский рисковать жизнью юноши, которого любил... Разве это не жестоко? Тем более по отношению к Валиханову. По вашим рассказам, он человек необыкновенный.
— Трудный вы мне задали вопрос, Софья Николаевна, — нахмурился Потанин. — Судьба Валиханова действительно необыкновенна. Мне кажется, он сам ощущал с юных лет высокое свое назначение. Мальчиками мы как-то играли во дворе, а после сели на скамью, и он, откинувшись на спинку, беспечно болтал ногами и вдруг, задрав одну из них в мальчишеском озорстве, произнес каким-то странным голосом: «Кто знает, где еще придется ступить этой ноге». Да, с юных лет он знал в себе кого-то нам еще неизвестного. Мне казалось, что он живет не сегодняшним днем, а как бы на несколько годов вперед.,. Что же касается опаснейшей экспедиции в Кашгар под чужим именем... Жестоко ли рисковать жизнью столь одаренного юноши, который первым в Степи получил вполне европейское образование?.. Я могу ответить лишь, что сам он мечтал о том страстно и добивался того со всей настойчивостью... Перед вечностью все ничтожно, — эту фразу он любит повторять в шутку, но, кажется, она выражает его самую властительную думу.
Потанин умолк. Слушатели не торопили его. После долгой паузы Потанин продолжал:
— Кроме природного ума, Чокан имел возможности развиваться быстрее других, даже старших, товарищей. В Омске интересовались появившимся в корпусе одаренным сыном султана Валиханова. Еще маленьким он никогда не оставался на воскресенье в корпусе, как я, грешный, а гостил то в одной, то в другой русской семье. Потом Гутковский ввел его в самые лучшие, самые просвещенные дома.
У Капустиных собирался кружок людей образованных. Екатерина Ивановна Капустина по матери происходит из рода Корнильевых, считавших предком своим выходца из Туркестана. А по отцу она Менделеева, ее брат Дмитрий Иванович ныне один из самых блистательных наших химиков, он командирован университетом в Гейдельберг. Чокан еще кадетом свел с Дмитрием крепкую дружбу. И с умницей Семеном, пасынком Екатерины Ивановны. Дом Капустиных имел на него огромное влияние, а через Чокана и на многих в кадетском корпусе. У Капустиных получали журнал «Современник», увлекались стихами Гейне, Диккенс почитался самым любимым писателем. Если через Омск проезжал какой-нибудь ученый, он непременно попадал в гостиную Екатерины Ивановны. Постоянными гостями там были политические ссыльные. Один из них, Сергей Федорович Дуров, — я вам о нем еще непременно расскажу — говорил мне, что Екатерине Ивановне он обязан жизнью и называл ее святой женщиной. Чокану она стала второй матерью.
В доме у Ивановой, дочери декабриста Анненкова, Чокана тоже привечали. Там-то он и познакомился с Достоевским...
— Вы больше рассказываете о Чокане и меньше о себе, — заметила Софья Николаевна.
— Погодите, сейчас дойдет и до меня, — Потанин потеребил бороду. — Ведь после корпуса мы расстались на пять лет. Но детство наше прошло неразлучно. Мы с ним ровесники, по-казахски сказать курдасы, я лишь на месяц старше. Мы с Чоканом мечтали составить вдвоем одного идеального исследователя Азии с его знанием восточных языков и с моим усиливающимся интересом к естественным наукам. Как-то мы с Чоканом сидели на берегу Иртыша. Оттуда открывался вид на степь с уходящим в бесконечность горизонтом. Чувствовалось, что стоишь у ворот в среднеазиатские пустыни. Чокан описывал с жаром, как мы с ним оба проникнем в степь до южных пределов, где начинаются загадочные дальние страны, сколько новостей мы вывезем из terra incognita[14], которая чуть не у самого забора корпуса начинается... Однако, — Потанин неловко усмехнулся, — однако, разделяя мечты Чокана, я постоянно ощущал, что он-то, сын султана, волен выбирать себе будущее, а я нет... Я казак, а казаки — крепостные государя. Как офицеру из казаков мне предстояло служить двадцать пять лет. Солдаты говорят: служить как медному котелку! — Потанин поглядел на Софью Николаевну. — Да, да. И на этот раз я не заслуживаю прежнего вашего упрека. Мы были неравны с Чоканом. Я по происхождению из державного племени, а Чокан инородец. Я был неправоспособен, а он свободный гражданин. Не где-нибудь живем, а в Российской империи...
Немного помолчав, Потанин заговорил с горькой горячностью:
— В юности я представлял себе Россию скачущей вперед во весь опор. Помните, у Гоголя в «Мертвых душах»? Наше отечество в виде скачущей тройки. Тройка мчится, дух захватывает, и все сторонятся с дороги. Значит, конями управляет опытная рука, и тарантас ни в ров не угодит, ни на камень не наткнется... Нас учили в корпусе, что Петр Великий был гений. Как же допустить, что император Николай Первый ниже Петра? Ведь это значило бы допустить движение России вспять. — Потанин был сейчас мыслями далеко от петербургской гостиной, где слушали его Трубников и Софья Николаевна.
— Простите, Софья Николаевна, я, кажется, зашел в пределы, вам неинтересные.
— Нет, нет, — быстро отозвалась она, — я вам очень благодарна, Григорий Николаевич, что вы говорите со мной о том, чего я не понимаю вполне... Чего я по воспитанию своему не готова понимать.
— За что же тогда благодарить? — удивился Потанин.
— За то, что вы искренни со мной. Это дает мне надежду, что если не сейчас, то впоследствии я стану слушательницей более понятливой. Прошу вас, продолжайте.
— После выпуска из корпуса наши с Валихановым пути круто разошлись, как я вам уже сказывал... Чокану предстояло еще год обучаться в кадетском корпусе. Затем он был взят адъютантом к губернатору барону Гасфорту и получил предписание заниматься учеными изысканиями. Я же в чине хорунжего отправился в Семипалатинск, прозванный среди офицеров «чертовой песочницей». В Семипалатинске я прожил зиму в непрестанных занятиях строем — нудных и отупляющих, — а весной меня назначили в поход. Две казачьи сотни шли за реку Или, чтобы положить основание новой русской крепости. Ей предстояло взять наименование не местное, как Копал или Аягуз. Уже стало известно, что укрепление поименуют Верным.
В Копале к нашим двум казачьим сотням присоединилась рота солдат. Мы вышли к древней переправе через Или. Вода катилась желтая, быстрая, с многочисленными водоворотами, а лодки на переправе ветхие, ненадежные. Для пушек мы построили паром, лошади перебрались вплавь. И вот наконец мы на другом берегу. Перед нами открывается величественная цепь гор со снеговыми вершинами. Я подскакал к полковнику Пэремышльскому, возглавляющему нашу экспедицию. «За этими горами, — сказал мне полковник, — лежит страна еще никому из европейцев не известная, никем не виданная...»
Я глаз не мог оторвать от гор. Чокан еще корпит в Омске, а я уж здесь, у преддверия неведомых земель.
— Опять Чокан! — улыбнулась Софья Николаевна. — Вы неразлучны с ним по-прежнему.
— Вы правы, — согласился Потанин. — Неразлучен.
Наш отряд, — продолжал он, — остановился в урочище Алматы. Поблизости собралось народное вече, которое должно было решить, воевать с нами, пришельцами с запада, или замириться. Большинство оказалось за мир с Россией. В наш лагерь потянулись гости, везли бурдюки с кумысом, угощали солдат и казаков. Я обратил внимание, что солдаты — уроженцы центральных губерний России — меньше подвержены расовым предрассудкам, чем казаки, живущие бок о бок с инородцами Сибири. Я не раз видел, как солдат забавляет узкоглазого замурзанного ребенка, потчует хлебом или куском сахара... За казаками таких нежностей не водилось. Сибирское начальство не только потворствовало казаку, когда он обирал инородца, но даже поощряло такие повадки... А русский откуда-нибудь из Вологды или Рязани, как я мог заметить, на степняков глядел с понятием...
— Один из тех солдат состоял потом у нас в гимназии сторожем, — оживился Трубников. — В самом деле он рассуждал о степняках без предрассудков. Вспоминал, что жили бедно из-за вечных междоусобиц...
— Да, смутные там прошли времена. Междоусобицы, набеги из-за гор. Оттого и общее разорение. Не встретили бы нас так мирно, если бы не надеялись, что русская крепость оборонит от опустошительных набегов...
Перемышльский приступил к строительству крепости. Солдаты охотно взялись за топоры — орудия более приятные их крестьянским рукам, чем ружья. Построили казарму, дома для офицеров. Обнесли крепость надежным земляным валом. Без всякого приказа завелись огородишки — капуста, картофель и прочие овощи. И верх радости — первый клочок земли, засеянный пшеницей! Целина, вовсе никогда не паханная, обещала уродить отменно. Киргизы наезжали посмотреть, как русский мужик хозяйничает. Глядя на них, я размышлял, могут ли кочевые племена взяться за земледелие и тем самым подняться на новую ступень развития. Как-то сказал о своих размышлениях Перемышльскому и услышал от него, что среди начальства российского на этот счет разные имеются воззрения. Императрица Екатерина Вторая составила проект, как увлечь киргиз-кайсаков выгодами оседлой жизни. Генерал Перовский не дозволял местным племенам пахать землю: пусть кочуют, чем темнее инородцы, тем легче ими управлять. А губернатор Катенин поощрял земледелие, надеясь, что оно внесет смирение в беспокойный характер кочевника...
Поделиться книгой: