Помоги проекту - поделись книгой:
Я сделал поиск, кто из моих родственников погиб в Холокосте. В онлайн архиве Яд Вашем обнаружились свидетельские показания Александры Ульмахер, моей родственницы по материнской линии. Оказалось, наши родственники погибли в Бобруйске. Немцы оккупировали этот город на шестой день войны. Семья родственников была расстреляна вместе с другими евреями через какое-то время после начала оккупации. В начале августа они переселили всех евреев в гетто, где заставили жить по 10–16 человек в одной комнате. Не разрешалось ни готовить еду, ни топить, за невыполнение приказа – расстрел.
«Окончательное уничтожение гетто проводилось немцами 7–8 ноября 1941 года (по некоторым сведениям – с 6 ноября 1941 года). Ранним утром ворвавшиеся в гетто белорусские полицаи и немецкие солдаты выгнали евреев из домов. С целью сокрытия истинной причины, людям объявили о поездке в Палестину. Евреев избивали прикладами винтовок и загоняли в машины, отправлявшиеся к деревне Каменка. Погрузка производилась до самого вечера. Место запланированного убийства находилось в девяти километрах от Бобруйска, недалеко от шоссе на Слуцк. Здесь военнопленные заранее вырыли три большие ямы. С доставленных евреев сначала снимали одежду и обувь, а затем убивали группами. 7–8 ноября 1941 года было расстреляно 5 281 человек. Казнь осуществляли айнзатцкоманда 8 и 316-й полицейский батальон» (Википедия,
Всего только в Бобруйском гетто было убито 25 тысяч евреев. Они были убиты за то, что были евреями. Те из них, кто не смог уйти, эвакуироваться, не избежали этой участи. Одна треть всего народа исчезла в топке Холокоста!
Вот имена наших общих с Александрой родственников, расстрелянных в Бобруйске:
Шейна Хмельник, место гибели: Бобруйск, Могилевская область, СССР. Год рождения – неизвестен. Обстоятельства смерти: расстреляна в 1941 году.
Соломон Хмельник (муж), место гибели: Бобруйск, Могилевская область, СССР. Год рождения – неизвестен. Обстоятельства смерти: расстрелян в 1941 году.
Геня Хмельник (жена), место гибели: Бобруйск, Могилевская область, СССР. Год рождения – неизвестен. Обстоятельства смерти: расстреляна в 1941 году.
Моисей Хмельник (муж), место гибели: Бобруйск, Могилевская область, СССР. Год рождения – 1875. Обстоятельства смерти: расстрелян в 1941 году.
Бела Хмельник (жена), место гибели: Бобруйск, Могилевская область, СССР. Год рождения – 1882. Обстоятельства смерти: расстреляна в 1941 году.
Эля Хмельник (муж), место гибели: Бобруйск, Могилевская область, СССР. Год рождения – 1876. Обстоятельства смерти: расстрелян в 1941 году.
Блюма Хмельник (жена), место гибели: Бобруйск, Могилевская область, СССР. Год рождения – 1878. Обстоятельства смерти: расстреляна в 1941 году.
Рафаил Хмельник (внук), место гибели: Бобруйск, Могилевская область, СССР. Год рождения – 1930. Обстоятельства смерти: расстрелян в 1941 году.
Всего одна семья, в одном месте, в один день!
Мои родители поженились в 1938 году. Я родился через год после войны, но ведь мог бы родиться и в 1939. И если бы я родился тогда, и окажись мы с мамой где-нибудь летом 41-го на даче в Белоруссии, например, у родственников в Бобруйске, к шести миллионам трагедий прибавилось бы еще две.
Я могу представить себе, как заходит в наш барак в гетто полицай, молодой, крепкий, розовощекий, и как он говорит, что через час нужно будет собраться на центральной площади с предметами первой необходимости. Мама и все родственники, пытаясь найти хоть какую-то зацепку в его словах и уловить хоть намек, наперебой спрашивают, куда и зачем нас поведут. Парень, загадочно улыбаясь, говорит, что в какую-то Палестину. Нас ведут очень долго, за город, потом приводят к поляне, что вдали от оврага, и говорят, что нужно раздеться и сдать всю одежду и все принесенные с собой вещи, чтобы их дезинфецировать. Холодно, но все раздеваются, подавляя жгучий стыд. Слышатся выстрелы, и до людей наконец доходит, зачем их сюда привели, женщины голосят, их избивают полицаи. Мама прижимает меня к себе сильнее, я вижу ее слезы и тоже начинаю плакать. Мы пока еще все вместе: Шейна, Соломон с Геней, Моисей с Бэлой, Эля с Блюмой и их 11-летний внук Рафа, который всегда играл со мной, но сейчас он дрожит от страха, он уже все понял. Этот кошмар бесконечен. Мужчин здесь мало, в основном старики, они прожили свою трудную жизнь, но умирать вот так… Что у них в мыслях в эти последние минуты их жизни?… Может быть, это: «Кому же мы молились каждый день? Как это наш Бог может допустить такое?» У многих, особенно старых людей, ноги отказывают, они падают, их волочат палачи. Женщины в последние минуты уже не могут рыдать, их лица искривлены, их глаза полны ужаса, они потеряли дар речи. Плач детей тоже стихает. Мне нет еще и трех лет, и я не понимаю, что такое смерть, но думаю, что это очень больно, я боюсь страшных криков. Людей выстраивают в очередь, ведут ко рву, они идут обреченно, им приказывают спуститься вниз и стреляют, потом следующих, следующих, следующих… Сначала расстреливают группами по пять человек, но у палачей это занимает слишком много времени, ведь они привели сюда несколько тысяч! Надо управиться до темноты, людей уже загоняют в ямы гуртом, человек по тридцать. Солдаты и полицаи стреляют из автоматов, потом отходят к грузовику, наливают шнапса, выпивают и опять за работу. Наступает самое страшное, когда обезумевший от крови и шнапса полицай отрывает меня от мамы. Наша очередь пришла…
Я никогда не видел этого, но мне иногда это снится…
Допускаю, что могли быть и другие родственники, погибшие в Холокосте, о которых мне неизвестно. Спасибо Александре Ульмахер за ее вклад в память о них.
Катастрофа стала решающей причиной того, что еврейское государство было воссоздано в 1948 году. Его создание, однако, не устранило ненависти к евреям, но позволило им себя защищать. «Никогда больше» написано при входе в концлагерь Дахау на пяти языках. Это не только о фашизме, но и о любом режиме, где управляет ненависть.
Американская родня
Перед моим отъездом из России отец просил меня разыскать в Америке если не его двоюродного брата, с которым у него была переписка до войны, то хотя бы его потомков. Я сказал, что сделаю попытку, но за успех не ручаюсь. В конце концов, я выполнил его наказ и после долгих поисков нашел-таки родственников, но папа об этом уже не узнал. Эта история и есть рассказ о моем расследовании.
Со всеми проблемами и трудностями первых лет иммиграции я все-таки находил время для поиска своих родственников, который был осложнен их очень распространенными именами в среде евреев Америки. Зачем я их искал помимо того, что обещал отцу – этот вопрос я себе не задавал. Мне ничего от них не было нужно – через несколько трудных лет мы уже достаточно крепко стояли на ногах. Просто хотелось посмотреть на людей одной крови, родившихся и выросших в другом мире. Я их нашел, но встретиться нам так и не довелось. Их предок, брат моего деда, эмигрировал из черты оседлости в 1914 году. Множество семей русских евреев в то время разделилось на тех, кто уехал и стал частью американского еврейства и тех, кто остался в России и прошел через все лихолетье революций и войн.
Никогда бы не подумал, что искать неизвестную тебе родню будет так интересно. Хотя отца уже не было с нами к тому времени, когда я закончил свой поиск, но я был рад тому, что выполнил его просьбу, возможно, одну из последних в его жизни. Мой поиск длился долго еще и потому, что очень нелегко было удостовериться, что среди множества людей с весьма распространенной еврейской фамилией эти люди не просто однофамильцы с одинаковыми именами, а именно те родственники, которых я искал. Имена ныне живущих людей изменены, чтобы сохранить их право на частную жизнь.
Переписка отца со своим двоюродным братом-американцем, которого он никогда не видел, длилась несколько лет и закончилась в 1935 году, когда это уже стало опасно для жизни в сталинском Союзе. Никто не должен был знать о том, что у него есть родственники за границей, да и где… в Америке (!), главной империалистической державе мира. Вообще-то, независимо от того, скрывал ли советский человек, что он имеет родственников за границей или нет, это было плохо для него. Если он не писал об этом в анкете, его обвиняли в сокрытии такого факта, когда и если он становился известным. Если, напротив, как честный гражданин, он сообщал, что имеет родню за границей, и более того, имеет переписку с иностранными гражданами, он лишался доверия, работы, свободы, а иногда и жизни за связь с иностранцами.
Перенесемся теперь в Российскую империю, в год 1894, Стародуб, Черниговской (тогда) Губернии. Насколько я смог раскопать прошлое, эта история началась в то время, когда сотни тысяч российских евреев побросали родные места и двинулись на Запад в Америку. Мои прадед и прабабушка по отцовской линии – Лев и Крейна – имели пять сыновей: Лазарь (мой дед, родился в 1877), Моше (1880), Мендель (1885), Давид (1890) и Реувен (1894). Все сыновья были портными-закройщиками – профессия, которая в те времена считалась в основном еврейской (в Нью-Йорке, на 7-й авеню, в районе, где традиционно расположены компании по дизайну и пошиву одежды, даже установлен небольшой памятник еврею-портному, работающему на швейной машинке). Семья была умеренно религиозной, соблюдавшей все обычаи. По субботам и праздникам ходили в местную синагогу. К 1907 году, когда старший сын Лазарь уже прочно встал на ноги и имел свой швейный салон с магазином, он женился на Саре, энергичной молодой женщине. Все в этой семье шло без особых потрясений, пока родители и старшие братья не узнали, что самый младший, Реувен, которому было 19 лет, собирается ехать в Америку искать счастья.
Шел 1914 год, Первая Мировая Война, и можно было предположить, что Реувен как военнообязанный хочет избежать службы в армии. Позднее я понял, что это не так. Война была объявлена 28 июня 1914. Реувен прибыл на Эллис Айленд, Нью-Йорк 30 июня 1914 после трансокеанского плавания на пароходе «Двинск» из Либавы (ныне Лиепая, Латвия), продолжавшегося несколько недель. Так что война не имеет отношения к эмиграции Реувена.
Интересна дальнейшая судьба того парохода, на котором он отправился в плавание: построенный в Белфасте (Северная Ирландия) в 1897 году, «Двинск» был продан Голландско-Американской пароходной компании и назван «Роттердам». В 1906 году он был опять продан Скандинавско-Американской компании и переименован в С. Ф. Титген, а затем в 1913 году вновь перепродан Русско-Американской компании и переименован в «Двинск». Позднее, в 1917, его передали в Кунард Л айн под Британский флаг. В 1918 году пароход «Двинск» взорвался от торпеды, выпущенной из немецкой подводной лодки, и затонул в районе Бермуд.
Итак, брат моего деда очутился в Америке. Чтобы достичь Америки из отдаленных районов черты оседлости, нужно было сначала добраться до какого-нибудь Балтийского или Черноморского порта, что было нелегко, купить билет и ждать отправки парохода. Надо было где-то устроиться жить, питаться, иметь запас денег, но еще и пройти российскую бюрократическую систему, которая тебя уже и за человека не считала, если ты не только еврей, но еще и уезжаешь навсегда. Плавание занимало недели, и это было настоящее испытание, особенно для бедняков-пассажиров, которое могло быть оправдано только мечтой о лучшей жизни.
Реувен был занесен в списки пассажиров под именем Рувин. Когда я добыл и просмотрел эти списки, я понял, что это тот, которого я искал. Практически все данные о нем, которые я узнал от отца, соответствовали пассажирским документам: возраст – девятнадцать лет; род занятий – портной; ближайший родственник – Лев (его отец). Однако одно обстоятельство не совпадало: в графе «постоянное место жительства» указано – Россия, Чернигов, – вместо Стародуба. В соответствии с современным областным делением, Стародуб является частью Брянской области. Почему же Реувен написал Чернигов, а не Стародуб или даже не Брянск? На этот вопрос ответа у меня не было. Затем что-то осенило, и я полез в Интернет узнать, какой губернии принадлежал Стародуб до революции. Нашел! Ну конечно, Черниговской! В 1919 году несколько уездов, в том числе Стародубский, были отделены от Черниговской и переданы Брянской губернии, т. е. от Украины к России! Реувен написал Чернигов, а не Стародуб, возможно, потому, что хотел представиться жителем города, а не маленького городка, каким был его родной Стародуб. Вполне вероятно, тогда в России тоже была привычка стесняться своего провинциального происхождения (в глазах простодушного жителя Стародуба город Чернигов был, конечно, почти столицей!) Все остальные данные судовой роли о брате моего деда соответствовали тем, что были у меня. Позднее, как я выяснил, он изменил свое имя на американский манер: Рубин.
Какой же была судьба этого человека, одного из миллионов еврейских переселенцев начала двадцатого века? На момент моего поиска (2005) ему должно было быть Шлет, а поэтому, предположив, что его уже нет в числе живых, моим следующим шагом было получить какие-то данные по спискам умерших через Social Security Death Index (существуют в Америке такие списки). Найти их оказалось возможным, направив запрос в бруклинский Кингс Каунти Клерк офис. Среди 75 миллионов записей только пять более или менее подходили по возрасту, и один из них совпал по всем показателям. Сомнений не осталось, это был он, Рубин! Он когда-то жил в Бруклине и умер в январе 1973 года в возрасте 78 лет. Среди других найденных через Кинге Каунти Клерк офис документов о жизни Рубина были свидетельства о его натурализации в Соединенных Штатах.
Любопытен текст этоих документов, датированных начиная с 1914-го и кончая 1942-м годом и приоткрывающих дверь в политическую обстановку тех времен. Вот они, в дословном переводе:
Сертификат о Прибытии для вновь въехавших в страну после 26 июня 1906 года, выдавался до Петиции о Натурализации:
США, Петиция о Натурализации датирована 5 октября 1921 года:
Обратила на себя внимание небольшая деталь в изменении официального языка документов 1915 и 1921 года. Она заключалась в том, что первый документ – Декларация о Намерении – упоминает царя Николая Второго как объект, от лояльности которому отказывается иммигрант. Второй же документ называет объектом отказа от лояльности уже Россию. В этом маленьком изменении отразилась вся эпоха смены власти, политического режима, революции и Гражданской войны в России. Между этими двумя документами – миллионы убитых и умерших от голода, разруха и несчастья одной страны и ускоренное индустриальное развитие и возрастающее благополучие другой страны.
Почему пути развития и судьбы этих двух огромных стран столь различны? Думаю, ответ на этот вопрос кроется в глубинной культуре народа в большей степени, чем в политиках, хотя и роль последних тоже велика. Обрисовывая картину очень грубыми мазками, выскажу нелицеприятную мысль, что очень большая часть народа России в свое время поверила, что все-таки легче улучшить свою жизнь за счет раскулачивания богатых, нежели неся бремя тяжкого труда. Да, политики и революционеры были виноваты, но если бы они не нашли в России благодатную для своих замыслов народную почву, никакой Октябрьской революции не произошло бы, а если она и свершилась, то просуществовала бы недолго, как, например, это было в Германии в 1918 или в Венгрии в 1919 году. Возможно, это идет от древней веры русского народа в чудеса. Не было понимания того, что за счет грабежа тех, кто живет лучше никаких бесплатных молочных рек и кисельных берегов не образуется.
Вернемся к нашим иммигрантам. Как видно из документов, у Рубина появилась семья, где родилось двое детей, Абрахам и Лиллиан. Мне удалось найти несколько фактов из жизни Абрахама, с которым мой отец был в переписке. Поиск был долгим, и каждый запрос приносил десятки, если не сотни одинаковых имен, не имеющих отношения к нашему Абрахаму. Удалось только узнать, что он был зарегистрирован в Армии Соединенных Штатов в 1942 году как… тренер почтовых голубей. В это же самое время его советский двоюродный брат, находясь в окопе или землянке, даже не мечтал выжить в той войне.
По закону данные переписи населения становятся открытыми для всех через 75 лет. Таким образом, к моменту моего поиска данные 1930 года могли уже быть открыты. К сожалению, семьи Рубина в данных той переписи не обнаружено – они каким-то образом не были ею охвачены. Ближайшей оказалась перепись 1920 года, и я их там нашел! Семья из трех человек жила на Татфорд Авеню в Бруклине. Но почему нет Лиллиан? А, она родилась 11 января 1920, перепись же состоялась 5 января, за шесть дней до ее рождения! Теперь все сходится. Тогда, в 1920-м Рубин работал кем-то вроде коммивояжера, т. е. торговал, ходя от покупателя к покупателю и предлагая свой товар (не шибко успешно, но хоть что-то), а Циля, жена, была домохозяйкой. Обычная семья без большого достатка. Так они и прожили всю жизнь в Бруклине, где Рубин скончался в 1973, а его жена в 1980. Это было первое поколение иммигрантской семьи, такое же, как и мы сейчас.
Полагаю, что их дочь Лиллиан вышла замуж и сменила фамилию, т. к. найти ее оказалось невозможным. Может быть, Абрахам был жив в 2008 – в то время, когда я закончил мои поиски, ему должно было быть 91 год. У него было две дочери: Кэти и Бэтти, примерно моего возраста. Движимый напутствием отца и просто любопытством, я написал письмо Абрахаму, ответа не получил, затем написал Бэтти. Примерно через месяц получил ответ по электронной почте:
«Хелло, меня зовут Бэтти. Я получила ваше письмо и прошу прощения, что долго не отвечала. После тщательной проверки, я поняла, что у нас есть родственные связи. Если у вас есть ко мне вопросы, вы можете написать мне…» – далее следовал адрес ее электронной почты.
«Всего наилучшего, Бэтти».
Я был счастлив получить это письмо, и через несколько дней написал ей ответное письмо в ожидании долгожданного возможного контакта с неизвестной ветвью моей родословной, отделившейся от моей около ста лет назад. В моем представлении, если бы такой контакт состоялся, это могла быть встреча как бы двух цивилизаций, шедших каждая своим путем развития. Мое послание к Бэтти начиналось со слов о том, что ветви некогда разделившейся семьи нашли друг друга и у нас есть возможность общаться. Я написал также о моих находках в биографиях ее деда Рубина и отца Абрахама. Я закончил свое письмо, написав, что очень рад, что нашел вас и ожидаю, что наше общение продолжится. Ответа не последовало ни через неделю, ни через месяц. Еще одно мое письмо, уже менее эмоциональное, отправленное через месяц, и потом еще одно совсем из нескольких слов через десять месяцев, так и остались без ответов. Я был разочарован и долго пытался понять, почему эти родственники не пожелали поддерживать контакт.
Чего я хотел – так это оценить, насколько родственные линии, в первом поколении очень близкие, ушли далеко в третьем поколении, живя в течение ста лет в двух столь разных мирах. Когда я понял, что контакта у нас будет, пришла досада, что, возможно, эти люди подумали, что мне от них что-нибудь нужно – кто, дескать, их знает, этих иммигрантов! – и решили не расширять круг своего привычного общения. Впрочем, какая мне разница, что думали они, решив не поддерживать контакт? Что есть, то есть: я проделал весь путь, разыскав этих людей, что было довольно трудно; они не сделали ни шага к контакту между нами. У них был выбор, поддержать контакт или игнорировать его. Выбрав второе, они предпочли оставаться в своем мире, и, уважая их на это право, я перестал их беспокоить. Тем не менее, родственников не выбирают, они все так же остаются членами моей родословной.
Несмотря на то, что общение с американской родней не состоялось, у меня нет сожалений о потраченном времени. Это дало возможность почувствовать иммиграционную атмосферу начала двадцатого века, узнать что-то о жизни русских евреев, приехавших сюда столетие назад.
Представлю себе в сослагательном наклонении, как если бы вся большая семья, включая и старших братьев, в том числе моего деда, эмигрировала в то время, которое я пытался поймать в своем поиске… Мы были бы одними из них, американских евреев, и были бы людьми иной культуры. И наоборот, если бы Рубин не уехал в Америку в 1914, его потомки были бы такими же, как и мы. Но тогда это была бы совсем другая история.
Поколение космополитов
Они родились немного раньше или позже 1917-го, и ушли в конце двадцатого века (если только посчастливилось дожить), прожив полную жестокости и страха жизнь. Они, конечно, чувствовали себя счастливыми в свои юные годы, так же как и все нормальные молодые люди счастливы просто потому, что молоды. А еще потому, что они не знали другой жизни без страха за себя, за своих близких. Сталинские кровавые чистки, Великая Отечественная Война, Холокост, преследование евреев, обвинявшихся в космополитизме – это перечень несчастий, каждое из которых – трагедия огромного, национального, нет – планетарного масштаба. Они принадлежали к поколению, которое известный американский журналист, бывший ведущий телеканала NBC Том Брокау назвал в своей одноименной книге великим поколением. То, что они жили по другую сторону океана, в Советском Союзе, не только не уменьшало величия ими перенесенного горя, но по масштабам выпавших на их долю испытаний, наоборот – возвышало его.
Отец воевал на фронте с первых до последних дней войны и бессчетное количество раз имел возможность погибнуть. Начав войну младшим лейтенантом в дивизии народного ополчения, он защищал Ленинград, участвовал в прорыве и снятии блокады этого города, длившейся 900 дней, затем освобождал Румынию, и закончил войну капитаном. В самом начале войны, когда дивизия была только сформирована, одна винтовка была выдана каждому третьему ополченцу, а безоружным солдатам сказали добыть оружие у немцев в бою.
Однажды, рассказывал отец, он выжил после прямого попадания артиллерийского снаряда в землянку, где находился он и еще трое офицеров. Землянка в четыре наката. Снаряд прошел через все накаты, и одно из бревен встало углом, образовав треугольник со стенкой и полом. Отец оказался внутри этого треугольника, и это его спасло. Он был тяжело контужен взрывом, но остался в живых. Все остальные погибли. Командир полка после обстрела, считая всех погибшими, приказал откопать их и захоронить. Когда откопали отца, он вдруг открыл глаза, и в ушах у него была мертвая тишина, а люди, стоявшие над ним, были поражены, когда поняли, что откопали живого лейтенанта. Он пришел в себя после контузии, но с тех пор у него появился дефект слуха, который прогрессировал с каждым годом, и в конце жизни он уже ничего не слышал.
Другой случай произошел, когда его назначили командиром роты и дали приказ отбить высотку у немцев. Не буду обсуждать, насколько важна была эта высотка и стоила ли она жизни ста человек, они просто должны были выполнять приказ. В тяжелом бою погибла вся рота, за исключением четырех человек. Отец был ранен, но опять остался в живых. Этот бездумный приказ забрал много человеческих жизней, как и тысячи других подобных приказов в течение всей войны, которые стоили жизни дополнительно миллионам русских солдат. Человеческая жизнь в России недорога еще с незапамятных времен, и если миллионы людей были истреблены в сталинских чистках, так неужели их жалко терять в борьбе за правое дело?
268-я Стрелковая Дивизия Народного Ополчения, где он служил, защищала подступы к Ленинграду в районе Колпино в 1941-м и Синявино в 1942-43-м. Он хорошо знал, кого он защищает от нацистов: его родители, старшая сестра и маленькая племянница жили в осажденном, холодном и голодном городе, где умирало от голода в среднем тысяча человек каждый день. Несколько раз ему удалось навестить своих родных в периоды затишья на фронте. Один визит в город, который он совершил в начале 1942 года, был как раз вовремя – приди днем позже, он мог бы не застать их живыми. Чтобы добраться домой, он взял лошадь. Когда отец прибыл на 3-ю Советскую улицу, где они жили на первом этаже, он привел коня на кухню, иначе наутро его бы уже не было, как не было тогда в этом городе ни кошек, ни собак, не говоря о таком деликатесе как лошадь. Он застал всех родных в очень плохом состоянии: 125 граммов влажного хлеба не было достаточно для жизни. Он отдал им свой фронтовой паек и этим спас жизни не просто близким ему людям, но тем, с кем были связаны все предыдущие и последующие годы его жизни, да и моей тоже.
У меня хранится книга «От Невы до Эльбы», написанная командиром 268-й Стрелковой Дивизии, в которой воевал отец, генералом С. Н. Борщевым. Вот что писал Борщев: «Та самая 18-я немецко-фашистская армия, которая входила победительницей в Париж, была разгромлена под стенами великого города на Неве» (стр. 259). Интересно, что я встретил сына другого ветерана этой дивизии; еще более интересно, что встретил я его в г. Ричмонде (штат Вирджиния), и он оказался… родственником моей жены.
Каждый раз, когда мы приезжаем к ним или они к нам, мы чувствуем себя однополчанами и неизменно поднимаем тост за 268-ю.
Помню один эпизод, за который мне до сих пор стыдно. Это произошло в день, когда мои родители отмечали свою золотую свадьбу, в 1988 году. Среди гостей было человек пять-шесть однополчан отца по военным годам, всем им было тогда лет по 75–80. Было время перестройки, новости из газет и телевизора становились все острее, критичнее, люди выходили на демонстрации, вся страна бурлила событиями. Я принес эту атмосферу в дом, на празднование, и не стеснялся в выражениях, когда обвинял советский режим. Ветераны и отец сохраняли молчание в течение моей страстной речи. Они сидели тихо, глаза их были печальны. Я должен был понимать: то, что я сказал, было противоположно идеям в их сознании военных времен, а для части из них – и всего последующего времени. Сталинский режим призывал их на защиту, прежде всего, завоеваний советской власти, социализма, а уж где-то потом – своей семьи, своего дома. Диктатор-тиран украл главные ценности, за которые они сражались на фронте и погибали, и подменил их своим именем. Но для них, ветеранов, было горько осознать, что имя, с которым они шли в бой, оказалось не тем, за кого они были готовы жертвовать всем. Я должен был пощадить их чувства.
Без сомнения, главным событием их жизни была война. Не могу не упомянуть статистику участия евреев в Великой Отечественной войне. Документ Министерства Обороны СССР, датирован 4 апреля 1946 года. Согласно этим данным, количество евреев, награжденных боевыми орденами и медалями, составляет 123 822 человека. По удельному числу награжденных (по отношению ко всем людям данной национальности), евреи находятся на третьем месте после русских и украинцев, опережая белорусов, татар, грузин, армян, азербайджанцев, молдаван и другие советские этносы. Военная статистика моего клана родственников такова: воевали на фронтах 26 человек; погибли на фронтах 5 человек; погибли в Холокосте 8 человек (возможно, и больше); пережили блокаду в Ленинграде 4 человека.
Другая статистика была открыта сравнительно недавно: немцы захватили в плен миллионы советских солдат, хотя сам факт был, конечно, известен давно. Для евреев, коммунистов и политработников плен однозначно означал смерть. По данным Минобороны РФ, около 4,6 миллиона советских солдат было пленено и более 3,2 миллиона из них погибло в плену (по немецким данным), некоторые согласились сотрудничать с немцами, позднее записавшись в армию Власова.
США и Советский Союз были союзниками в той войне. Обе страны имели воинов-евреев в своих армиях. Но насколько разной оказалась судьба евреев, вернувшихся с войны из двух этих армий! После того, как мир узнал о трагедии Холокоста, американские солдаты еврейского происхождения получили даже больший почет в своей стране как люди, чьи соплеменники погибли в планетарного масштаба катастрофе. Иная судьба ждала советских евреев-участников войны после возвращения с фронта.
Отношение к евреям после окончания войны резко ухудшилось. Тайные стратегические задумки верховного вождя были гораздо важнее судеб людей его страны. Сталинская кампания по борьбе с космополитизмом, на деле означавшая разгул государственного антисемитизма с тюрьмой, лагерями, расстрелами, в лучшем случае увольнением с работы – вот что получили евреи-фронтовики после окончания войны.
Помню, отец однажды сказал мне, что не может понять, как его самого не арестовали в годы, когда он работал преподавателем английского языка в Высшем Военно-Морском Пограничном Училище при КГБ в Ленинграде. В училище издавалась газета «Морской Пограничник», где в одной из статей 1952 года отца назвали «безродным космополитом» за то, что на кафедре, которой он руководил (английского языка), все объявления и названия на стенах были на английском. Офицер политотдела вызвал отца для беседы и спросил: «Почему объявления не на русском языке?» – «Потому что я преподаю английский», – ответил отец. На самом деле, ответ не имел никакого значения – офицер должен был отчитаться о проведенном мероприятии по борьбе с космополитизмом. После такого обвинения арест был обычно неминуем, и было лишь делом времени собрать больше «компромата», чтобы посадить за решетку или в лагерь. Отцу повезло, его лишь сняли с заведования кафедрой. Слава богу, оставили на свободе. Никто не знал, чья очередь взойти на голгофу придет следующей.
Году в 57-м отец случайно встретил однокашника по Ленинградскому Пединституту. Константин Г. (было его имя) был арестован в 1937, обвинен и сослан в Гулаг как английский шпион (какой же еще, если изучал английский!). Он был освобожден после двадцати лет лагерей. На допросах в НКВД (предшественник КГБ) под пыткой, Константин признал себя английским шпионом. Его снова пытали, чтобы он сдал сообщников. Он назвал вымышленные имена. После их проверки его вызвали снова на допрос и снова пытали, и он уже назвал существующих людей, его друзей и знакомых, участь которых в тот момент была решена. Так действовала сталинская мясорубка. Почему он не назвал имя моего отца, осталось загадкой. Они постояли еще несколько минут и разошлись, уже навсегда. Последнее, что сказал ему Константин, это что он боится встретить кого-то, чьи имена он назвал на допросах. Какой же жуткий режим пережило это поколение!
Война оказала глубокое влияние на судьбы людей. Расставшись в 41-м, мои родители снова встретились только в конце 45-го, и во многом это были уже другие люди, которые должны были снова выстраивать взаимоотношения. Отец написал с фронта 660 писем за четыре с лишним года, по одному письму через день, мама ответила ему 450 письмами. И хотя они хранили эти письма всю войну и даже привезли их домой в Ленинград, все же письма пришлось уничтожить в 48-м или 49-м году, в разгул космополитической кампании: любой документ, найденный дома при обыске, был бы использован как «свидетельство» в пользу любого вздорного обвинения. Последним толчком к сожжению писем, как мне рассказал отец, послужила статья в центральной газете «Правда». Статья приводила выдержку из письма, написанного «космополитом» Рабиновичем с фронта, содержащую какие-то критические слова. Эти слова и были использованы как доказательство виновности Рабиновича, за что он и получил срок в лагерях. «Я думаю, таких выдержек из шестисот моих писем нашлось бы немало, будь они найдены агентами КГБ, поэтому мы с мамой решили сжечь все письма», – сказал отец. Сохрани они их, это был бы ценнейший документ эпохи.
Последние тридцать лет своей жизни отец боролся с прогрессирующей глухотой, доставшейся ему от нескольких фронтовых контузий. В конце жизни он практически ничего не слышал и не мог принимать участия в разговорах. Переносил он это стойко, не жаловался. Он пережил маму на два с половиной года. После моего отъезда из России мы переписывались, писал я ему из Нью-Йорка не часто: мои мысли в то время были заняты поисками работы, изучением языка, всевозможными заботами. Теперь я понимаю, что уделял ему и маме недостаточно внимания, но поздно. В одном из последних его писем он писал, что то, что остался в живых на войне, было чудом, он должен был умереть много раз, и сейчас он смерти не боится… он ее ждет. Он умер во сне. Всем бы так…
Мама говорила мне, что совершила два подвига в жизни. Первый, когда решилась иметь детей, несмотря на советы докторов отказаться от этого по медицинским причинам. Второй, когда она начала работать учителем английского впервые через двенадцать лет после окончания пединститута, не имея никакого опыта преподавания, и это в послевоенной школе, где все подростки были трудными, потому что росли без отцов. Послушай мама совета докторов, ни меня, ни моей младшей сестры Веры не было бы на свете, а те трудные подростки, возможно, не стали бы чуть образованней.
У мамы была одна трогательная особенность: ее легко было рассмешить. Я использовал эту ее особенность, и когда она сердилась на меня за что-то, я доводил ее до смеха, строя гримасы, и она, не выдержав, начинала смеяться. Будучи ребенком, я всегда удивлялся, почему другие дети так любят своих мам, ведь если бы они узнали, какая мама у меня, они непременно любили бы только ее. Я любил задавать ей провокационные вопросы. Один раз, когда мне было лет пять, я спросил ее, кого она больше любит: Сталина или меня? Она ответила, помедлив секунду или две: «Тебя». «А я Сталина!» – торжествующе сказал я ей. Мама ничего не ответила.
В профессиональном плане она стала одним из лучших учителей английского в Петроградском районе города. Как и у всех других учителей, у нее были более и менее любимые ученики. Со временем, любимых становилось больше, а число менее любимых уменьшалось. Еще со школьных времен помню, как некоторые учителя были фаворитами всех учеников, и ребята даже как бы обожествляли учителя. Одна из маминых учениц как-то сказала: «Ревекка Исааковна, я не могу поверить, что вы обычный человек, вы, должно быть, ангел». Такова была мама – понимающая, любящая семью, свою работу, незащищенная от грубых реалий жизни, иногда смешливая, часто пессимистичная, всегда порядочная, всегда красивая еврейская женщина Ревекка, дочь Исаака. Звучит по-библейски, не так ли?
Поколение моих родителей принадлежит к первому поколению евреев, свободному от пресловутой черты оседлости. За этот большой шаг вперед они заплатили огромную цену, живя в постоянном страхе, за кем придут следующим, чтобы увести на сталинскую гильотину. Они прошли военное время, а после войны были преследуемы. Их атеизм, который передался и нам, детям, был частью советской жизни. Но чего им никогда не давали забыть, так это то, что они евреи, кем они, впрочем, всегда себя и считали.
До последних дней жизни самыми близкими для родителей была семья папиной сестры. Все праздники, часто и выходные дни мы проводили вместе в двух комнатах коммуналки на той же 3-й Советской улице, куда папа однажды заводил боевого коня зимой 1941 года. Там был наш второй дом, там же жили две мои двоюродные сестры: Люда, пережившая блокаду, и младшая – Лара или, как я ее называл, Ляка. Для родителей эти встречи были как отдушина во внешней атмосфере непримиримости, царившей в обществе. Они разговаривали о вещах, о которых могли говорить только самые близкие люди, не опасающиеся доноса или предательства. Это общение было сродни бегству на несколько часов из жестокого чужого мира в мир понимания, любви и заботы. Затем они опять возвращались в реалии того времени, во враждебность коммунальных соседей и показной конформизм…
Поколение икс
По-существу, описание поколения «бэби-бумеров», т. е. моего, вы найдете в других главах этой книги. Поэтому сразу уступаю место следующему поколению – нашим уже взрослым детям. Поколением «X» на Западе называют людей, рожденных в семидесятые – восьмидесятые годы прошлого столетия, которые пришли вслед за нами, послевоенным поколением бумеров. И хотя младший мой сын родился немного позднее, чем большинство «иксов», все равно он для меня Икс.
Подмечено, что в семьях иммигрантов новый язык у ребенка становится первым, если ему было 10–12 лет ко времени приезда в новую страну. Часто в одной семье разговаривают на двух языках и иногда смешно наблюдать как родители, ссорясь со своими детьми, спорят на разных языках. Мне приятно вспоминать о том, как мои дети взрослели в новой стране. Начало у них было русское: от законченной средней школы до незаконченного детского садика.
Мой старший сын Игорь рос в Союзе во времена, теперь называемые «застоем», в семейной обстановке, определявшейся полным несовпадением взглядов на его воспитание между тандемом в составе моей первой жены и ее властной матери с одной стороны, и мною с другой. У нас не было согласия ни по каким вопросам, и потому детское сознание нашего сына было всегда раздвоенным. Это было похоже на конкурентную борьбу – чью сторону примет ребенок. В конечном итоге побеждал я, потому что интересные темы в нашем с ним общении, которые заставляли ребенка думать, всегда перевешивали обыденный разговор. Я стал проводить больше времени с сыном, когда его мышление перешло за пределы простого понимания командного языка родителей. Мы много времени проводили вместе, обсуждали что-то, ходили в музеи. Его детство было легким, и сам он был беспроблемным мальчиком до тех пор, пока не пришло время его родителям разводиться. Ему было пятнадцать, когда брак его родителей окончательно распался.
Если кто-нибудь собирается разводиться, рекомендую делать это до того, как вашему ребенку 11–12 лет или уже после 16-ти. В первом случае он может жить с одним родителем и не чувствовать большого морального дискомфорта. Аналогично, если ему уже больше 16-ти: он достаточно созрел, чтобы быть независимым в суждениях и решать свои личные задачи (пока еще не проблемы). Развод родителей разделяет незрелую душу тех, кому условно от 12 до 16, на две части: до – безмятежное детство, и после – обрушение простого, понятного и удобного мира и вхождение в новый непонятный и чужой мир. 15-летний тинэйджер жил нормальной подростковой жизнью, он строил свой мир с вполне ясными ему моральными устоями и понятиями, как у всех детей максималистскими, где ему было комфортно, потому что все понятно. У него есть отец и мать рядом с ним, от них обоих он ждет помощи в решении своих проблем. Он знает, в чем ему поможет его мать, и в чем поможет отец, все логично и удобно. Он думает, что его отец и мать связаны между собой точно так же, как и он c ними обоими. И вдруг – этот розовый мир рушится! С этого момента его жизнь меняется радикально: мама с бабушкой, с которыми он остается, стараются его задобрить, делая вид, что все остается по-старому, а папа становится хмурым и приходящим.
Мое участие в жизни Игоря постепенно сужалось и ограничивалось уже не очень частыми встречами и телефонными звонками. Было понятно, что он проходит в эмоциональном плане через трудные времена. Не очень склонный к откровенности, он все же однажды сказал мне: «Я мог бы подумать, что это может произойти в семье какого-то едва знакомого парня, но не могу поверить, что это происходит в моей семье», затем добавил: «Иногда мне не хочется жить». Услышать это от сына было невыносимо тяжело. О том, чтобы восстановить отношения в семье, не могло быть и речи – они были испорчены безвозвратно. В то же самое время с эмоциональным состоянием Игоря нельзя было оставлять все на самотек. Тогда я и записал нас на прием к частному психологу.
Мы вошли в большую квартиру в центре Ленинграда на Петроградской Стороне. Доктор встретил нас, предложил Игорю подождать в другой комнате, а меня пригласил в свой кабинет. Он попросил рассказать нашу историю, которую я ему изложил с той степенью подробности, какая была нужна, чтобы понять происходящее, ответил на его вопросы. Выслушав, он сказал мне: «Вот что я собираюсь сказать Игорю, чтобы отвлечь его от мыслей о суициде…
Он не должен думать о своей семье как о чем-то, что можно восстановить в прежнем виде и таким образом привести все обратно, в нормальное состояние. Вместо этого он должен сконцентрироваться на себе самом и своих личных делах. Отныне то, что происходит у вас, у его матери или между вами обоими – это больше не его проблема. Для него должно быть важно только то, что происходит с ним. Понимаю, что это эгоистично, и у вас могут быть проблемы с ним в будущем, но это единственный путь отвратить большую беду», – сказал доктор. Затем доктор пригласил Игоря к себе, поговорил с нами обоими немного и попросил меня подождать в другой комнате. Я вышел и устроился в кресле, пытаясь представить, что же происходит сейчас за той дверью. Минут через тридцать Игорь вышел. Я спросил его, как дела или что-то в этом роде. «Нормально», – сказал он. Доктор тепло с нами попрощался, и мы ушли.
Начиная с того дня все в моих отношениях с Игорем и в его поведении изменилось. Он стал другим, включенным только в свои собственные дела, и мое влияние на него было практически утеряно. Конечно, это был и результат его взросления, но в большей мере это был результат того, что я искал, чтобы спасти моего сына. Безусловно, я был счастлив оттого, что удалось предотвратить наихудшее. К сожалению, цена оказалась велика: наши контакты с ним резко уменьшились, дойдя на определенном этапе практически до нуля, и так продолжалось несколько лет. Потом Игорь с его мамой и бабушкой уехали в Лос-Анжелес, и где-то раз в полгода меня будили ночные телефонные звонки от него. К тому времени это был уже взрослый молодой человек со своими взглядами на окружающий мир.
Мы встретились в Нью-Йорке через десять лет после описанных событий, всего через пару месяцев после нашего (моего и моей новой семьи) приезда в Америку. Он прилетел из Лос-Анжелеса в трудное для нас время неопределенности в нашем новом состоянии, но мы хорошо провели время вместе. Помню, он все время давал мне советы, как жить в новой для нас стране. Я только думал иногда, насколько все изменилось: теперь он советует мне, а не я ему, как бывало раньше. Я нашел его изменившимся к лучшему: он занимался в колледже и готовился поступить в хороший университет, чтобы стать дантистом. Это был уже не неприкаянный тинэйджер, но хорошо сложенный молодой человек с весьма амбициозным планом на жизнь.
Однако настоящая перемена в его жизни случилась еще несколькими годами позже, когда он нашел себя в… фотографии. Его становление было трудным. Он закончил университет; став молекулярным биологом, работал несколько лет по специальности, потом все бросил, чтобы никогда более к этой работе не возвращаться. Он летал между Петербургом и Нью-Йорком, делал снимки, печатал их, организовал несколько выставок своих работ в разных странах. Он остался человеком русской культуры, однако очень либеральных взглядов, что этой культуре не свойственно, хотя вполне свойственно людям искусства. Темы в его искусстве отражают то, что в его душе. Его фотографии показывают его видение реальности, красивой и уродливой, но всегда уникальной. «Мое детство сильно повлияло на меня», – сказал он мне однажды. Да, мы – продолжение того, кем были в детстве. Он нашел то, что искал в своей переменчивой жизни и вошел в мир искусства сложившимся человеком, имеющим свой собственный стиль и средства его изображения.
Игорь – минималист в том смысле, что ему нужно очень мало в его каждодневной жизни. Все что ему нужно – это покрыть расходы на печатание его снимков, маленькую квартирку в Бруклине, сигареты и кофе. Находить в нем свои черты приятно, пусть эти черты и направлены в совершенно другое русло. К этому больше добавить нечего, за исключением того, что вот уже пять лет, как у Игоря и Оли, его замечательной жены, тоже фотографа, растет Илюшка, унаследовавший черту всего нашего племени – быть непохожим на других.
Разговор о младшем моем сыне Борисе начну с того, как встретил его маму, мою вторую жену Марину. Все было обычно, на какой-то вечеринке я встретил женщину, но что было совсем необычно для моих сорока, это ощущение того, что в ней было что-то трогательное. Наши отношения развивались медленно. Я уезжал в командировки в Ригу, Таллинн, Одессу, потом мы встречались опять. Целых три года заняло у меня разобраться, готов ли я снова к семейной жизни – и у нее, и у меня уже были дети. Но в конце концов, мы поженились, и я никогда не пожалел об этом. Борис родился в апреле 1991 года. Свои первые пять лет лет он прожил в России до того, как мы оказались в Соединенных Штатах.
Интересная особенность – большинство детей иммигрантов из Союза достигают впечатляющих успехов в учебе и дальнейшем продвижении в новых странах. Я бы назвал это явление синдромом провинциала: вновь прибывший человек или ребенок из иммигрантской семьи, чья стартовая социальная и экономическая позиция ниже, чем у рожденных в этой стране, должен затратить больше моральных, умственных и других сил, чтобы достичь тех же или более высоких результатов. Я наблюдал это еще в России: если студент приехал в большой город из провинции, чтобы получить высшее образование, он наверняка более настойчив, более трудоспособен и упрям в достижении цели, чем избалованные дети больших городов. Такие ребята уже не возвращались к себе домой после учебы, а оставались в столицах, были успешными и становились начальниками… если, конечно, вступали в партию и не страдали похмельем.
Борис – первый и пока единственный из моей семьи, прошедший всю американскую школьную систему от детского сада до окончания университета. Не забуду его первый день в детском саду (это часть начальной школы в Америке). Представьте пятилетнего еврейского мальчика, жалкого и несчастного, похожего на маленького персонажа одного из эпизодов «Списка Шиндлера», впечатляющего фильма Спилберга о Холокосте. Прибавьте к этому, что он не знал ни слова по-английски и не знал никого из ребят класса. Я проводил его в школу, затем он должен был оставить меня и пойти в класс. Детей построили в колонну по двое перед тем, как зайти в здание школы, и в этот последний момент он обернулся и посмотрел на меня. Его лицо выражало столько отчаяния и боли, что женщина, стоявшая рядом со мной, тоже родительница, шмыгнув носом, сказала: «Не makes me cry» (я сейчас расплачусь).
Поделиться книгой: