Помоги проекту - поделись книгой:
Я никогда не думал, что и через много лет этот случай останется в Борькиной памяти как один из самых драматичных эпизодов его первых лет в Америке. Я понял это, когда он дал мне прочитать свое эссэ на свободную тему как часть обязательной программы при поступлении в Университет Мичигана, Школу Экономики. Привожу текст полностью в моем переводе:
«Я вошел в этот чужой мир, едва сдерживая слезы, не в силах отпустить руку отца, державшую мою руку. Мы подошли к школе, которая здесь называется начальной, но для меня это была как другая планета. Десятки и сотни новых людей все приходили и приходили в спортзал, я видел их всех, и мой шок от этой обстановки не отпускал меня. Мне казалось, что другие дети, должно быть, чувствуют то же самое. Но нет, для меня это было совсем другое, потому что они знали что-то, чего не знал я. Это что-то был английский язык, которого я не знал и мне еще только предстояло им овладеть. Учительница подошла ко мне и повела за собой. Я понял, что это конец, потому что последняя нить, связывавшая меня с внешним миром, мой отец, уже ушел, торопясь на работу. Я пытался вытереть слезы, но от этого становилось еще хуже. Я посмотрел на лица других ребят, потом учительница выкрикнула мое имя. Что это значит, должен ли я что-то делать?
Когда весь класс поднимался по лестнице, ребята разговаривали о чем-то друг с другом, кто-то пытался спросить меня, но мне нечего было сказать, поскольку после летнего лагеря я знал только два слова: „осторожно“ и „пляж“. Ученики заняли свои места за партами как было указано, мальчик должен был сидеть с девочкой. Я не знал, куда мне сесть, и тогда учительница указала мне на свободное место. Я сел, посмотрев вокруг себя, и услышал шепот на знакомом мне языке. Повернув голову, я увидел маленькую черноволосую девочку, сказавшую мне несколько слов по-русски. Наши глаза встретились, и я уже понимал, что между нами существует неразрывная связь. После такого отрытия я узнал, что она знает еще и английский! Я почувствовал огромное облегчение, как будто в одну минуту возник мост между мной и этой школой. Я больше не был один. Из того, что учительница нам рассказывала на уроке, я не понял ничего, и через какое-то время захотел в туалет. Я повернулся к моей новой подружке и спросил ее как это сказать. Она перевела мне. Я поднял руку, спросил учительницу и, получив согласие, встал и вышел из класса. И вот я иду в туалет и думаю: „Эй, а может быть, эта школа не так и страшна, в конце концов!“
Когда я приехал в Америку, было очень трудно не иметь возможности общаться с другими детьми. Я просто хотел быть такими как все, но языковой барьер не давал мне такой возможности. Дома было все по-другому, нежели в школе; я принадлежал полностью к одному миру, но в другом чувствовал себя перемещенным лицом.
Я прошел через трудное время. Люди, которые помогли мне в этом и давали надежду на лучшее, как та черноволосая девочка, навсегда в моей памяти. В любой, даже самой отчаянной ситуации, находится какой-то ключ, который может помочь. Прошло 13 лет, но мой первый детский опыт принес пользу. Теперь я скорее приму вызовы, чем буду бояться. Этот опыт сделал меня сильнее в отношении будущих возможных трудностей, с которыми меня наверняка столкнет жизнь».
Таким был первый сентябрьский день Бориса в американской школе, и таким был культурный шок 5-летнего человека, помещенного в чужую среду. Этот кризис продолжался с постепенным ослабеванием в течение нескольких месяцев. К январю он «схватил» детский разговорный языкуже на таком уровне, что мы едва понимали его – так быстро он говорил. Конечно, его словарный запас имел всего несколько десятков слов, но он так свободно и легко ими распоряжался, что я со своими к тому времени сотнями слов в запасе ни догнать, ни сравняться с ним не мог, не говоря уж об акценте, которого у него совсем не было. Он рос, находясь с нами, его родителями, в этой стране, и его прогресс был заметен намного более, чем наш. Ведь мы, взрослые, были в наши первые годы иммиграции тоже как дети. Однако отличие наше от реальных детей было в том, что у нас уже были стереотипы мышления и поведения, не похожие на американские. Мы фактически начали вторую жизнь в середине пути с чистого листа, и нам было нужно научиться понимать, говорить, вести себя, а также научиться проигрывать, не теряя себя. Синдром провинциала, о котором я уже говорил, был полностью применим к нам, мигрантам из другой страны, и было понятно, что наш успех будет зависеть от силы нашего желания чего-то достигнуть. Наш возраст – да, он был проблемой в процессе интеграции в новое общество, но мотивация всегда должна была перевешивать его.
Борис вырос, и из плаксивого и смешливого ребенка превратился в хорошо сложенного, красивого молодого человека. Он окончил университет и работает далеко от нас, в другом штате. В одном он остался тем же: он близок к нам, к нашему миру. Впрочем, может, это только нам так хотелось бы. Конечно, на самом деле его культура отличается от нашей. Он вырос на американской земле, английский для него родной, у него много друзей среди американских ребят, поэтому для меня он стопроцентный американец. Я так думал, пока у нас случайно не состоялся примечательный разговор. Однажды, это было несколько лет назад, я вел машину, он сидел рядом и в процессе нашего разговора сказал: «Почему-то все вы (он имел в виду родителей, других родственников) думаете, что я не такой, как все вы. Да, я немного другой, но и не такой, как все мои друзья-американцы. Мне нравится, когда люди из разных культур вместе, поэтому я хочу поступить в такой университет, где больше студентов из разных культур». На это я спросил его, почему ему нравится такое различие, если он вырос в этой стране, является фанатом тех же спортивных команд, имеет одинаковых поп-идолов с ребятами из мэйнстрим. «Папа, – сказал он, – ты мне как-то рассказывал о своем морском училище, где ты был один-единственный курсант-еврей. Как ты чувствовал себя в этой среде?» Я промолчал.
Вот такое поколение «Икс» идет после нас – умное, либеральное, другое.
Люди нескольких поколений, о разных эпизодах жизни которых я рассказал, это, по-существу и есть частица маленького, но очень заметного народа. Истории эти охватывают отрезок времени, в течение которого были черта оседлости, погромы, эмиграция начала двадцатого века, эмиграция конца двадцатого века, а между ними – революция, временная эмансипация советских евреев, Вторая Мировая война, где евреи защищали свое отечество, трагедия Холокоста, преследование космополитов, советский государственный антисемитизм…
Не слишком ли много для одного века и одного народа?
IV. В стране исхода
В России и бывшем советском пространстве находятся культурные корни русскоязычных людей, живущих на разных континентах. Их культура, привычки, черты, которые они принесли с собой в другие страны, не зависят от того, где они живут сейчас и как относятся к стране исхода. Россия после многих лет жизни вне ее воспринимается ими двояко. Мне душа ее видится в строках песни большого русского поэта Владимира Высоцкого:
Все правда: и вязнущие лошади, и страна, великая да сказочная, сонная… А еще – всесильные спецслужбы, коррумпированная спецэлита, нажившая состояния, паханы с повадками респектабельных людей, беспрецедентный ранее шовинизм… И это тоже правда. Так чего же в ней больше – великой да сказочной или гэбистской и националистической? Довольно и того, и другого! Россия полна несоответствий, она и сострадательна и хамовата, и агрессивна, и духовна, равнодушна, щедра, воровата, крута и иррациональна одновременно.
По западным эстетическим стандартам обыкновенная Россия (не показная и не официальная) непонятна. Это неправда, когда говорят, что русские и американцы похожи друг на друга по менталитету. Целесообразность и рациональность являются отправной точкой в американском modus vivendi – подходе к конфликтным проблемам. Эти же понятия в гораздо меньшей степени способны влиять на русскую душу.
Для России всегда были важны такие понятия как величие, символы, победа, духовность, а потому второстепенное значение придавали просто человеку, удобству и качеству его жизни. Поэтому многие вопросы о российской действительности не имеют прямого ответа. Например:
– почему народ так легко превращает в идолов своих вождей?
– почему в России нет сменяемости власти, а каждый последующий правитель приходит в результате смерти предыдущего, или переворота, или его фактически назначает правитель предыдущий?
– почему многие так нетерпимы к тем, кто демонстрирует несогласие с общепринятым мышлением и терпимы к тем, кто его подавляет?
– почему вековой традицией является ставить интересы власти выше общечеловеческих?
– если всеобщая коррупция так сильно подрывает и страну, и обычную жизнь людей, почему люди, проклиная ее, тем не менее, ее же и поддерживают, давая взятки направо и налево?
– почему люди имеют мало уважения друг к другу и к себе?
Я мог бы продолжить…, со стороны что-то видится иначе.
Рассуждения на этот счет, возможно, идут вразрез с превалирующими взглядами россиян. И это тоже имеет отношение к идентичности: то, что мы видим, слышим, о чем читаем – каждый на своем берегу – такова и наша интерпретация реальности. Что происходит и как развивается эта страна, мне небезразлично – ведь я здесь родился и здесь прошли мои годы.
Россия – страна с тысячелетней непростой историей, и сегодняшный ход событий прямо связано с этой самой историей. Принадлежа и Европе, и Азии, русская душа раздваивается между двумя цивилизациями. Что она берет от каждой из них, легко проследить: рационализм, технологии и свободы приходят с Запада; автократия, обожествление власти, подавление свобод, гипертрофированная роль религии притягиваются с Востока и Юга. Эти ветры, дующие поочередно в противоположных направлениях, всегда представляли вызов для России, каким путем идти. Например, при Петре Великом, Александре II, Горбачеве и Ельцине вектор политического движения поворачивался в западном направлении чуть более, чем в восточном, а при Александре III, Николае II, Сталине и Путине – наоборот. Однако когда страна под влиянием одного вектора заходила слишком далеко на Запад или на Восток, всегда находились силы, начинавшие двигать ее в обратном направлении. Поэтому будет неправильным утверждать, что в культурном смысле Россия это Европа или Азия; не только географически, но и культурно она совмещает оба континента.
Человечество, на примере России и некоторых стран Восточной Европы, ранее уже познало переход от капитализма к социализму, когда все имущество, индустрия, сельское хозяйство были отобраны у частных владельцев и переданы государству, национализированы. Он оказался исторически тупиковым. Противоположный путь – от социализма как обанкротившейся системы хозяйствования и устройства общества к капитализму-был в мировой истории новым. При этом шоковая терапия для перехода централизованной экономики в рыночную принесла много страданий простым людям. Но это была необходимая цена, заплаченная за безумие революции октября 1917, гражданской войны и военного коммунизма, коллективизации, уравнивания всех в бедности, раскулачивания и управленческой диктатуры, истребления тех, кто по духу и способностям стоял выше уровня, предопределенного правителями, за политику примитивного идолопоклонства вождям.
Я долго колебался, нужно ли писать ли о том времени. Ведь сколько уже написано об этом, сколько сказано о коммунизме, о его высоких лозунгах и человеконенавистнической сущности. Все это еще в памяти миллионов россиян, других народов, населявших могучую империю. Так стоит ли говорить об этом еще раз, не хватит ли? После всех колебаний, я все-таки решил сказать о нем и свои слова. Подчеркну, что это не историческое исследование, а раздумья о собственном прошлом в контексте судьбы евреев России.
Хотел быть беспристрастным – не получается, такая уж тема!
Аргументы двадцатого века
Советского Союза больше нет. Советское общество, каким оно было, теперь видится как смесь торжествующего хамства, почти религиозной веры в необходимость «справедливого распределения» благ, даваемых сверху, и жестокости во имя этой необходимости. С самого начала своего существования этот режим под знаменем пролетарской справедливости творил злодеяния, не оправданные никакой справедливостью. В конечном итоге, после пятидесяти-шестидесяти лет такого социализма, пройдя неимоверные испытания, режим превратился в общество апатичных и циничных скептиков, ищущих получить элементарное или урвать что-то у государства, чтобы хоть чем-то порадовать себя в своей примитивной жизни. Громадное большинство советского народа вело такой образ жизни и считало его нормальным, потому что не ведали другого. В революцию 1917-го люди купились на большевистскую риторику, что они должны отнять все ценности у богатых и распределить их между бедными, и тогда будет на земле рай на вечные времена. Вера в чудеса всегда была в душе русского народа. Это чудо длилось больше семидесяти лет и унесло миллионы жизней.
Почему Россия так и не превратилась в реальную (не просто провозглашенную) демократию? Наверное, потому, что большинство традиционно предпочитало ей власть сильного лидера, которого необходимо было ну хоть немного бояться. А если сильно боялись, то это уже вызывало всенародное восхищение и идолопоклонство. Иосифа Сталина давно нет, но дело его живет. Неважно, что это был самый жестокий лидер бесчеловечного режима, многие в России обожествляют его и сейчас.
Многие западные интеллектуалы тоже проповедуют крайне левые, почти марксистские идеи. Достаточно сказать, каким успехом недавно пользовался демократический социалист Верни Сандерс с его идеей политической революции в Америке. Чем эти идеи могут обернуться, если будут реализованы, уже показал опыт моей страны. Так случилось, что одним из проповедников таких идей является мой давний американский знакомый и он же оппонент, д-р Стим.
Я встретил Эдварда Стима, талантливого врача (его книга
Однажды, после прочтения очередного письма, а это было что-то резко негативное в адрес Америки и Израиля, и позитивное в адрес их врагов, я почувствовал, что уже не могу удержаться в рамках цивилизованной дискуссии (вот он, российский бэкграунд!). Я ответил ему резко, с просьбой исключить меня из его списка рассылки. На этом наша переписка закончилась, хотя мы и продолжали общаться на неполитические темы. И все же я хочу процитировать несколько писем Эдварда и моих ответов ему, потому что в них, возможно, отражены главные спорные события двадцатого века, которые, прямо или косвенно, явились причиной огромных несчастий и страданий миллионов людей в России.
Конечно, коммунистические идеи уже не так широко распространены там, как раньше, но зато популярны воззрения, что народ должен все получать от государства. И это так по-русски – верить в то, что волшебник в лице популярного и любимого лидера обеспечитсвоим подданным то, что им нужно, причем раздаст всем по-справедливости, т. е. поровну. Справедливости ради, надо сказать, что и в Америке в среде левых либералов также очень популярны такие идеи. Вот эта социальная справедливость до сих пор будоражит воображение политических идеалистов, взгляды которых представлены в обобщенном докторе Эдварде Стиме. Однако цитирую я его письмо не с целью продемонстрировать политические воззрения неизвестного индивидуума, они, скорее всего, никому не интересны, но показать (в основном, сторонникам идей осовремененного социализма, проповедником которого и является Берни Сандерс), что наивные идеи равного распределения благ только кажутся заманчивым и легко осуществимым способом решения проблем социальной справедливости и равенства людей. На самом деле, за крайне левыми идеями стоит ложь и насилие. Вот выдержки из письма д-ра Стима, которое я публикую с его разрешения:
«…Общая ошибка антикоммунистов с промытыми мозгами в том, что они считают: коммунизм несовместим с демократией. В их головах бытует представление, что если ты коммунист, то ты или против демократии, или она тебе нравится меньше, чем нормальному образованному человеку. Это особенно видно в США, где 99+% людей левой или правой политической ориентации имеют антикоммунистические взгляды и не имеют представления, что такое коммунизм… При коммунизме то, что хорошо для общества, хорошо и для каждого человека. Коммунизм обеспечивает перераспределение власти в обществе таким образом, что, к примеру, успешные или богатые люди не должны иметь столько благополучия и власти как было бы, если это распределялось пропорционально их доходам, силе или одаренности. То есть в коммунистическом обществе не должно разрешаться быть миллионером – ни Майклов Джексонов, ни Мадонн, ни Рокфеллеров – эти люди не будут уничтожаться, но их статус (власть, имущество) будет снижен до обычного уровня… На политическом уровне это означает такое правительство, при котором электорат осуществляет контроль за банками, большой индустрией, средствами связи, энергетикой и т. п., а также обеспечивает бесплатное социальное обслуживание, медицину. Мы не имеем этого сегодня при этой системе, которая поощряет индивидуализм и либертарианство… Коммунизм не против демократии. В действительности, они оба должны идти рука об руку. В коммунистическом государстве будущего выборы будут свободными, и коммунизм будет являться волей электората. Но до того как это случится, аппарат капитализма и власть богатых должна быть разрушена, и это может означать много смертей и отбирание собственности, хотите вы этого или нет».
Письмо Эдварда, за исключением последнего предложения, рисует картину идеалистического коммунизма, каким он был задуман Марксом и Энгельсом. Однажды, будучи насажден в России силой, он скоро превратился в свое ужасное, но логическое последствие: диктатуру и репрессии вместо свободы, государственное рабство вместо свободного труда и всеобщая бедность вместо благополучия и справедливости. И вот в последнем-то предложении письма и содержится то ужасное, что произошло в России в период революции и Гражданской войны, но сказано об этом как бы вскользь, как о не очень существенном. Это письмо я не оставил без ответа. Вот выдержки из моего ответа:
«…Я всегда завидовал сторонникам коммунизма – все их слоганы звучат справедливо и убеждающе. Очень легко убедить невежественных людей такими лозунгами, как не будет богатых и бедных, или богатые должны делиться своим благополучием с бедными. Конечно, хорошо, если нет бедности и бездомных. Однако эти захватывающие призывы на самом деле направлены против человеческой природы. Их применение в реальной жизни подрывает побудительные мотивы лучше работать, продуктивнее мыслить и делать работу лучше. Почему например, человек будет делать что-то сверх необходимого, если он знает, что результат его дополнительного труда будет в любом случае поделен между всеми людьми, в том числе и теми, кто работает меньше или хуже? Таким образом, первое условие коммунизма „делить все между всеми“ подрывает мотивацию для потенциально успешных и талантливых. Это замедляет прогресс, ограничивает инициативу и в результате не обеспечивает развития нации.
„Коммунизм не против демократии, – говоришь ты, – выборы будут свободными, и коммунизм будет выбран электоратом“. А что, если электорат не выберет? Тогда „много смертей и отбирание собственности“. На самом деле, коммунисты никогда не отдавали власть мирно, они ее захватили не для того, чтобы отдать, какими бы демократичными ни были выборы (чего при их власти никогда и не было). Кто не согласен – пожалуйте в Гулаг (при раннем и плотоядном коммунизме) или в психиатрические лечебницы (при позднем более вегетарианском и маразматическом коммунизме). Как знакомо звучат твои лозунги о всеобщем равенстве! Это уже проходили в многострадальной России, с одной только незадачей: благополучные и богатые не хотели добровольно отдавать свою власть и собственность. В результате „коммунизм“ пришел в Россию окровавленный Гражданской войной и смертями многих миллионов человек. Но это уже был не тот коммунизм, который описан у Маркса, ему нужна была кровь, и Россия получила Сталина…
Некоторые думают, что само исполнение теории Маркса и Энгельса было не таким, как надо, вот если бы она была применена правильно в правильной стране, результат был бы совсем другой. Не так! Ключ к пониманию этого противоречия – в принуждении людей быть равными, тогда как они не могут и не должны быть таковыми в разных аспектах. Нельзя путать равенство во всем с равенством начальных возможностей, которое, безусловно, должно быть обеспечено. За этой лукавой подменой прячется успех риторики левых. Теоретический коммунизм, описанный классиками, нарисовал общество, где людям должны быть обеспечены свобода, равенство и справедливость. Реальный социализм обернулся отсутствием всех свобод, хронической нехваткой предметов первой необходимости, имел абсолютно неэффективную экономику и превратил просто бедных людей в бедное хамовато-вороватое население. Кроме того, все они обязаны были прославлять советский строй. Какая насмешка!..»
Не думаю, что марксистская модель когда-нибудь вновь будет внедрена в российскую жизнь, но какие-то радикально левые идеи периодически приходить могут, поскольку «любовь к справедливостии и всеобщему равенству» в российском обществе не пропала. Коммунистический режим с его специфическим способом существования являл собой уникальный эксперимент, который должен быть глубоко проанализирован и осужден. Пока этого не произошло, пока Россия не осознала и не признала его преступную сущность, а только прославляет «великое прошлое», страна не будет по-настоящему свободной, а народ будет считать коммунизм и Ленина-Сталина своей великой историей, которой нужно гордиться. Тех же, кто доказывает, что этим политическим строем гордиться нельзя, ибо он погубил физически и сломал судьбы миллионам людей, будут считать фальсификаторами истории. Точка в этом споре так и не была поставлена в двадцатом столетии: коммунизм в России осужден не был, и это добавляет трагичности в ее судьбу.
Строительство коммунистической мечты в России обернулось бесконечными составами, идущими на Колыму, Магадан, Казахстан, тысячи других островов Гулага с людьми, которым повезло, а скорее всего не повезло не быть расстрелянными своими же; с охраной, овчарками, лязганьем затворов, голодом, депортацией целых народов… Это стало огромной, так по-существу и не признанной государством трагедией всего народа.
Во второй половине двадцатого века (до девяностых, о которых поговорим позже) Советский Союз – это бедное и молчаливое население, ядерное оружие, баллистические ракеты, бронзовая идеология и изоляция от западного мира. Большинство советских людей не имело представления о том, что за пределами «железного занавеса» существует иная жизнь – без коммунальных квартир и хронического дефицита продуктов, а жители этого загнивающего анклава представляют собой доброжелательных и спокойных людей, совсем не жаждущих покорить русских. Многие верили, что очень скоро, всего через несколько лет наш уровень жизни станет выше западного.
Что было за той потайной для всех дверью, которая отделяла страну победившего социализма от бездуховного Запада, я увидел в 1965 году…
Путешествие за железный занавес
Заглянуть за этот занавес могли очень немногие. Как я потом убедился, побывав на финской границе, это была колючая проволока, зорко охраняемая советскими пограничниками от проникновения с обеих сторон. До сих пор не могу понять, почему я оказался таким счастливчиком, что увидел Западную Европу во времена глухой советской культурной изоляции. Только кучка дипломатов да моряки загранплавания имели привилегию посмотреть, что происходит за закрытым для других кордоном. Этот занавес чуть приподнялся для меня, но потом опустился на много лет.
Тинэйджеры мечтают о романтических профессиях, а я в свои восемнадцать мечтал о морских путешествиях и все еще считал, что все дороги для меня открыты. Было очень необычно, что еврейский парень принят в морское училище – советская система, как правило, не выпускала евреев за границу (я сейчас не говорю об эмиграции, которая началась позже и приравнивалась к предательству). Но меня приняли, – конечно, из-за моего отца, который там преподавал. Итак, я поступил в Ленинградское Высшее Инженерное Морское Училище имени адмирала Макарова. Я изучал судовые энергетические установки и готовился в свое первое плавание. В плавании вел дневник, уж думал, что потерял его очень давно. Каков же был сюрприз, когда я его нашел где-то в своих бумагах через сорок пять лет, восемь переездов и эмиграцию! Приведу несколько отрывков из него, чтобы привнести дух той поры – середины шестидесятых годов. Некоторые мои описания сегодня покажутся наивными, сейчас это уже другой мир, а тогда это было как открытие Европы. На самом деле это маленькие картинки того, как выглядел мир в то время и по ту сторону.
Итак, включаю машину времени…
Утром заместитель декана объявил нам о распределении курсантов на плавательскую практику. Назначение будет в четыре места: Балтийское Пароходство, Мурманское Управление Ледокольного Флота, порт Тикси, и на теплоход „Зенит“ принадлежащий нашему училищу. „Зенит“ как предполагается, пойдет в Алжир и примет участие во Всемирном Фестивале Молодежи и Студентов 1965 года. Мое волнение трудно передать, когда я услышал свое имя в списке тех, кто пойдет на „Зените“. Очень хочу, чтобы время бежало быстрее и чтобы экзамены за 2-й курс были уже сданы.
Второй курс окончен, и я наконец на борту учебного теплохода „Зенит“. Это сравнительно большое судно – 6 000 тонн грузоподъемности – построено специально для прохождения практики будущих судоводителей и судомехаников. Нас 40 курсантов, все первый раз выходят в море, все мечтают плавать. Наконец, эта мечта сбывается. Но мы уже не идем в Алжир: объявлено, что там произошел военный переворот. Мы идем в Данию.
В 23:38 вышли из порта Ленинград. С 4:00 утра я принял свою первую вахту в машинном отделении. Работает главный двигатель и два дизель-генератора. Шум от главного двигателя не такой сильный, как от генераторов, но все вместе они так шумят, что если ты хочешь что-то сказать, то надо кричать. Погода дождливая, море спокойное, только небольшие волны.
Утром море очень неспокойно. Все чувствуют сильную качку, но каждый реагирует по-разному – одни шутят, другие молчат. Кто-то сказал мне, что я побледнел. Действительно, я чувствовал себя не очень. Ну что ж, такая у меня будет профессия, надо привыкать. Мы прошли часовую зону, 1 час назад по отношению к дому.
Весь день видны берега Швеции. Мы идем достаточно близко к ним, и можно различить автомобили и дома с красными крышами и церкви. После обеда мы работали в учебном машинном отделении с компрессором и дизель-генератором. Вечером уже проходим мимо Копенгагена – Европа маленькая.
Страна принца Гамлета! В 2 часа утра все, кто спал в носовом кубрике, были разбужены грохотом якорной цепи. Мы встали на якорь у порта со странным именем Норрезундбю. Я был свободен от утренней вахты. Тем из нас, кто мог выйти в город, было роздано по 12 крон, и в составе групп из трех курсантов и одного человека из комсостава мы были отпущены на несколько часов. Никогда не был иностранцем, и вот сейчас я здесь им являюсь.
Удивляюсь яркости и сочности красок во всем: рекламных щитов, одежды на людях, окон с товарами в магазинах, все это привлекает. Сигареты, книги, кино, общественный транспорт – все, что я вижу – дорого, нам недоступно.
Фильмы, в основном американские вестерны, с картинками красивых женщин, грабителей или убийц. Люди выглядят дружественно, улыбаются. И это капиталистическая монархия и враг Советского Союза? Что-то не так. На шариковых ручках, отвертках, открывателях бутылок – полуголые женщины, все очень необычно».
Утро, спокойное море, мы движемся в тумане, линия разграничения между водой и небом не видима. Ощущение таково, что мы в центре какой-то одной гомогенной сферы, очень это странно наблюдать. Туман усиливается к вечеру. Наше судно издает протяжные гудки каждые три минуты.
Вчера ночью возвратились в этот советский город. После сдачи моей вахты я переоделся и вышел в город с двумя нашими ребятами. Калининград не произвел на меня впечатления: многие развалины времен последней войны до сих пор не убраны, хотя прошло 20 лет, и современные 3–4 этажные дома смотрятся очень однообразно. Делать нам было особо нечего, и мы зашли в парк. Я увидел девушку нашего возраста, мы подошли и я спросил, как ее зовут, она сказала – Аня. Я предложил ей присоединиться к нам, и мы пошли все вместе. Вскоре мои друзья оставили нас вдвоем, поняв ее выбор. Вначале говорить нам было особо не о чем, и мы просто гуляли. Я должен был вернуться на судно к 11-ти, поэтому вечер у меня был свободный. Мы зашли в кафе, выпили по чашке кофе. Я взял ее руку, и она не возражала. Потом как-то неожиданно предложила мне пойти к ней домой. Дома оказался младший брат, тогда мы пошли во двор и обнимались до полуночи там. Затем вернулись к ней. В эту ночь я не спал совсем.
Утром я опоздал на свою вахту к восьми. Мой сменщик оставался на вахте, пока я не пришел, за что я был ему благодарен. После вахты старший механик вызвал меня и сказал, что я буду списан с судна за опоздание на вахту, если это случится еще раз.
На море белые барашки. Мы все страдаем от морской болезни. На своей ночной вахте чувствовал себя довольно паршиво. В машинном отделении еще хуже, чем на палубе – меньше освежающего воздуха. Не хочется курить весь день.
Кильский канал отделяет Ютландский полуостров от европейского материка. Погода стоит чудесная, и Германия просто великолепна. Мы ждем шлюзования около часа. Стою на палубе и смотрю на берег, на городок Киль. Я вижу отца и дочь, которые наблюдают за нашим судном. Отец без ноги, на костылях, смотрит в бинокль на нас, советских. Интересно, о чем он сейчас думает? Может быть, вспоминает что-то, что случилось с ним больше двадцати лет назад на Восточном фронте? Это любопытство, ненависть, искупление?
Вот мимо проходят норвежское судно, шведское, датское, восточно-германское. Вот британский танкер из Гулля, вся их команда на верхней палубе, они машут нам и что-то выкрикивают. Мы машем в ответ. Наше судно стоит, идет шлюзование. Рядом стоит огромный сухогруз, на палубе которого много африканцев, черных, как смола. Это „Кульпаун Ривер“ из Ганы. Я и несколько курсантов стоим у рейлинга прямо напротив них буквально в нескольких метрах – советские и африканские моряки. Я вижу, что африканцы заметили наш красный флаг на корме, один из них прокричал нам по-английски: „Коммунизм гуд, капитализм бэд!“ Мы одобрительно замахали. После шлюзования идем медленно, опять чуть-чуть не касаясь кромки, смотрим на немцев на берегу. В мае было 2 0 лет победы над Германией, но я не вижу никаких следов войны, тех, что видел у нас в Калининграде. Вот стоит несколько девушек, они машут нам, а две из них посылают нам воздушные поцелуи. Не понимаю, наши отцы убивали друг друга… и вот так посылать воздушные поцелуи?
В 20:40 мы выходим из канала, и перед нами Северное море. Чайки отличаются от балтийских, там они темнее, чем здесь, а может, просто кажется».
В 19:30 ошвартовались в Роттердаме. Местные дети бегают около только что спущенного трапа, они что-то говорят нам, мы не понимаем. С ними девушка лет 16–17, стоит в отдалении, словно стесняясь подойти ближе. Нам сходить с судна до увольнения нельзя, и мы кидаем детям значки, которые они хватают и тут же нацепляют на себя. Кто-то из наших спросил девушку, как ее зовут, она сказала – Дора. После чего тот же настойчивый спросил ее просто для смеха, кого из нас она выбирает. Этого? Она отрицательно помотала головой. Этого?… Когда очередь дошла до меня, она под громкий гогот моих друзей ответила утвердительно. Я, чувствуя, что должен как-то реагировать, тоже рассмеялся и послал ей последний из оставшихся у меня значков. Она в ответ послала мне алюминиевое кольцо. Тут появился третий помощник капитана и сказал, что сейчас на палубе начнутся работы, и нам всем пришлось разойтись.
Вечером „Зенит“ покидает порт, я выхожу на верхнюю палубу и вижу… Дору, она одна. Мы смотрим друг на друга, так и не познакомившись, но уже прощаясь. Я вижу ее в последний раз, и мы никогда больше не встретимся. То, что даже не началось, так и осталось в романтическом ореоле.
Кто-то включил приемник и поймал европейскую радиостанцию. Исполняла группа, которую я раньше не слышал. Название группы „Битлз“ а песня мне очень понравилась.
На 10-й день нашего перехода „Зенит“ заходит в этот маленький французский городок. Как только трап установлен, несколько человек сразу поднимаются на борт. Они о чем-то разговаривают с офицерами и потом проходят к капитану. Позже я узнал, что это были французские коммунисты.
Боцман открывает трюма, и около двадцати французских докеров начинают разгрузку целлюлозы, которую мы доставили».
Поделиться книгой: