Помоги проекту - поделись книгой:
Собираясь в наряд, он снял с пирамиды ракетницу.
Гласова хорошо запомнила, что перед тем, как перешагнуть порог и исчезнуть во тьме, Сорокин сказал ее мужу:
— Ох, и не хочется мне нынче к границе идти! Так сердце и ноет. Вот, товарищ политрук, никогда ни от какого задания не отказывался, а сегодня муторно на душе!
И что было особенно странно — Сорокин при этом улыбался. Его большое смуглое лицо, с глубокими глазами и раскрыльями черных изогнутых бровей, светилось доброй улыбкой. Младший лейтенант Гласов, оборвав на минуту беседу с бойцами, поглядел на Сорокина и тоже улыбнулся, видимо, не придавая особого значения словам своего земляка. Да и как он мог поступить иначе? О человеке и бойце судят не по его минутным колебаниям, а по тому, как он справляется со своими заданиями. Ведь сам же Павел Гласов, приезжая в прошлом году в отпуск на родину, сказал отцу Сорокина — Ивану Ивановичу, потомственному пролетарию Вичуги, что сын его Николай «хорошо несет службу и зорко стережет советскую государственную границу».
Правда, политрук Гласов не рассказал Ивану Ивановичу, где именно проходит эта граница, в каком селе расположена их застава, но и одних этих слов было достаточно для того, чтобы старик Сорокин искренне обрадовался. Он пригласил начальника своего сына к столу, долго беседовал с ним, расспрашивал, сколько же верст от Вичуги до Западного Буга, и потом не раз рассказывал соседям, что в «пограничные части, как сообщил ему политрук Гласов (уроженец деревни Филисово, лежащей близ Вичуги), отбирают самую лучшую, самую выносливую и надежную советскую молодежь». Прощаясь с Власовым, Иван Иванович просил передать сыну, чтобы тот прислал свою фотографию.
Вскоре после приезда Гласова из отпуска Николай Сорокин получил увольнительную и сходил в Сокаль. Он снялся там у лучшего фотографа — подтянутый, опрятный, в новенькой выходной гимнастерке, в портупее, одолженной у товарищей, в только что полученной буденовке, со значком «Готов к труду и обороне» на груди. Правда, на его петлицах еще не было угольников, но старшина Клещенко, поглядев на фотографию, поощрительно сказал:
— Будь я командиром заставы, за одну такую заправочку сразу бы назначил тебя командиром отделения.
Старшина заставы Клещенко не грешил против истины. Во всем облике Николая Сорокина, в том, как спокойно, непринужденно держал он себя, в его внимательном и умном взгляде, уже проглядывали черты будущего командира, требовательного к себе и к подчиненным.
После того, как Сорокин ушел в наряд, Евдокия Гласова села на скамеечку, прислушиваясь к беседе мужа с бойцами. Она исподволь следила за каждым его движением, за его вздрагивающими густыми бровями и с удовольствием слушала его ровный и спокойный голос.
Беседа затягивалась, хотя был уже второй час ночи. Бойцы, окружавшие политрука, еще не спали после наряда и нет-нет да и позевывали, хотя каждому хотелось послушать веселого и общительного Гласова.
— Павлуша, светать скоро будет! Дай людям отдохнуть! — шепнула Гласова.
Услышав ее голос, политрук, разминаясь, поднялся с места и сказал:
— Максяков, возьмите у старшины ведомость и составьте список личного состава. Комендатура требует!
— Есть, составить список личного состава! — повторил Максяков и, уже менее официальным тоном, добавил: — Нынче день отдыха, я и напишу на досуге после обеда.
— Спокойной ночи, товарищи! — сказал Гласов, поглядывая на часы.
Стрелка приближалась к двум.
Ночь была на исходе.
— Хлопотун ты, Павлуша, — сказала Гласова, когда они проходили двором к командирскому домику. — Человек с учебы приехал, отдохнуть еще не успел, а ты его опять списками загружаешь. Уж лучше бы он сыграл нам по случаю воскресенья, а мы б потанцевали на лугу.
— А что я могу сделать, если ни у кого нет такого почерка, как у Максякова? А сыграть вам еще успеет! — так же полушутя, примирительным тоном ответил Гласов.
…Люба крепко спала, разметав по подушке золотистые, как у матери, волосы. Рот ее был полуоткрыт.
Евдокия вскипятила на примусе кофе. Гласовы выпили по чашке кофе с белым хлебом и легли спать.
Черный усатый кот, играющий с мышью на атласном коврике над кроватью, сразу расплылся в темноте, как только Павел Гласов погасил лампу.
Приблизительно в два часа ночи 22 июня, возвратившись с поверки нарядов, Алексей Лопатин вызвал к себе заместителя начальника заставы лейтенанта Погорелова и познакомил его с планом охраны границы. Днем лейтенант Лопатин собирался поехать в комендатуру и потому обстоятельно посвятил Погорелова во все подробности несения службы на Буге на ближайшие сутки. Убедившись в том, что его замысел понятен Погорелову, Лопатин ушел к себе отдыхать.
В три часа ночи молодой пограничник Аляпов, работавший поваром, держа в руках дымящуюся миску, вошел к Галченкову и сказал:
— Товарищ заместитель политрука! Завтрак готов. Снимите пробу!
Галченков едва одолел полную миску рассыпчатой гречневой каши, перемешанной с кусками тушеного мяса, и, убедившись, что завтрак всем придется по вкусу, поднялся в свою комнату.
3. ПАМЯТНЫЙ РАССВЕТ
«Воспользовавшись тем, что советские войска не были подведены к границам, немцы, не объявляя войны, воровским образом напали на наши пограничные части, и в первый день войны хваленые немецкие войска воевали против наших пограничников, не имевших ни танков, ни артиллерии».
Разбуженная треском рвущихся невдалеке снарядов, Гласова увидела, что она одна.
Политрук после первого же выстрела помчался на заставу.
«Что это? Маневры? А может, взорвались боеприпасы?» — подумала Евдокия.
Падали на пол, разбиваясь на мелкие кусочки, оконные стекла. Сиреневый рассвет вползал в комнату вместе с кислым запахом пороховой гари.
Плакала, протирая кулачками заспанные глаза, Люба. За стеной, у Лопатиных, слышался надрывный голос жены начальника заставы Анфисы:
— Леня!.. Милый! Куда же?..
Они выбежали почти одновременно из командирского домика: Гласова с Любой и Анфиса Лопатина вместе с детьми и матерью мужа.
Пробегая по двору к дому заставы, Евдокия вспомнила полные тревожного предчувствия слова Николая Сорокина. Вспомнила эти слова еще и потому, что увидела высоко в небе, там, на берегу Буга, на линии границы, ставшей отныне линией фронта Великой Отечественной войны, красные сигнальные ракеты. Николай Сорокин пускал их одну за другой до последнего дыхания. Он давал знать родной заставе о продвижении врага…
Рядом с Евдокией к зданию заставы бежала полуодетая Анфиса Лопатина, прижимая к груди месячного сына Толю. В свете наступающего утра и при вспышках разрывающихся снарядов Гласова видела, как, наклонив над мальчиком лицо, Анфиса силилась успокоить плачущего ребенка:
— Тише, тише! Мы ж к папе идем!
Около бабушки, спотыкаясь и посапывая, молча переваливался трехлетний Славик Лопатин. Его ноги разъезжались по росистой траве, но он старался не отставать от старших.
Раскаты снарядных разрывов слились в один сплошной вой. Звенели бьющиеся стекла. Несколько окон здания вырвало вместе с деревянными рамами. Пылали крестьянские дома в Ильковичах и Скоморохах.
Гитлеровская артиллерия посылала снаряд за снарядом. Через несколько минут весь двор заставы и цветочные клумбы были покрыты густым слоем земляной и кирпичной пыли. В облаках пыли и порохового дыма пограничники занимали окопы и блокгаузы. Сержанты — командиры отделений — проверяли на ходу боеготовность своих людей.
Дальше всех от заставы, на частной квартире в селе Скоморохи, жила семья заместителя Лопатина — лейтенанта Погорелова. После первых же выстрелов лейтенант Григорий Погорелов — высокий, широкоплечий украинец из-под Кременчуга — вместе с группой бойцов помчался на правый фланг участка, к мосту около Ромуша. Там был наиболее ответственный объект охраны: мост через Буг.
Убегая к Ромушу, лейтенант Погорелов успел только крикнуть бойцу Никитину:
— Помоги моей семье!
Никитин нашел Евдокию Погорелову с дочкой Светланой у входа в крестьянский подвал.
— Пойдем со мной, Дуся! Схоронишься на заставе! — сказал Никитин и принял из ее рук завернутую в одеяло, дрожащую от испуга Светлану.
Погорелова ничего с собой из дому не взяла, только набросила на плечо автомат мужа.
Пробегав при нарастающем гуле немецких самолетов мимо церкви, мимо деревянного креста в память жертв Талергофа с выжженной надписью «Мученикам за Русь», Никитин, статный и удивительно спокойный боец-волжанин, напомнил Погореловой:
— А помнишь, как в пятницу, до войны, самолет дым пускал над заставой? Сорокин еще сказал тогда, что не зря он кружится здесь. Снимки, значит, к сегодняшнему утру делал!
Как быстро все-таки Никитин освоился с мыслью, что еще в пятницу был мир, а сегодня, в воскресенье, — военное время!
Одна за другой семьи пограничников прибежали к зданию заставы. Там они нашли только дежурного Зикина. Все остальные бойцы уже заняли круговую оборону. Зикин сразу направил женщин и детей в самый дальний блокгауз, расположенный в конце двора, позади хозяйственных построек.
— Вот умеешь ты по тревоге одеваться, Дуся. А я все бросила! — неожиданно нарушила молчание Погорелова.
— Ты еще одета ничего, а посмотри на Анфису — та совсем как на купанье выбралась: в лифчике да в трусах! — ответила Гласова.
— Ничего, детей устроим, сбегаю домой за вещами! — откликнулась жена начальника заставы.
Она и впрямь скоро ушла, оставив на коленях у бабушки плачущего Толю. Славик пристроился под сыроватой стеной блокгауза. Каких-нибудь пять минут не было Анфисы, но все это время женщины, сидящие в блокгаузе, думали о том, как пробирается она к своей квартире.
Совсем близко разорвался тяжелый снаряд. Сухая земля из наката посыпалась женщинам на волосы. В эту минуту в блокгауз ворвалась бледная Анфиса. В руках она держала серое одеяло и две подушки.
— А платье где? Почему платье не взяла? — спросила Погорелова.
— Какое там платье! Я хотела постель сперва увязать, а тут ка-ак ахнет! Вазоны с окна швырнуло! А блеск какой! Баня наша уже горит, и вышку наблюдательную возле Ромуша немцы подожгли. Бойцы лошадей и коров выпускают, чтобы не задохлись в дыму.
Сообщив эти печальные новости, Анфиса, тяжело дыша, уселась рядом с сыном, под стеной.
— Бедняга Потягайлов! — сказала Гласова. — Он сегодня с бойцом из маневренной группы на ту вышку пошел дежурить…
Недолго просидели женщины в дальнем блокгаузе. Прямым попаданием фугасного снаряда разметало настил, и женщины увидели над своими головами вместе с клочком голубоватого неба дым пожаров. Совсем рядом ревели коровы. Мычание их сливалось с гулом самолетов.
В ходе сообщения показался Алексей Лопатин. Как всегда, начальник заставы был подтянут. Еще в военном училище он славился среди других курсантов роты подтянутостью и опрятным внешним видом. Недаром в характеристике, которую Лопатин привез с собою на границу, была фраза: «Служит образцом строевой выправки». И сегодня, уже в бою, он не изменил своей привычке. Блестящая портупея плотно облегала его летнюю гимнастерку.
— Разворотило? — сказал Лопатин, оглядывая пробоину в накате. — А ну, женщины, перебирайтесь, пока подмога придет, в подвал. Там надежнее!
Повинуясь приказу, семьи командиров покинули блокгауз. Погорелова спросила Лопатина:
— Григорий мой где?
— Я послал его с людьми к мосту…
Вдали над Бугом пылала подожженная немецкими зажигательными снарядами наблюдательная вышка. Косматые языки пламени метались над ней. Страшно было сознавать, что на этих сосновых бревнах, в маленькой деревянной клетушке погибает в огне и дыму Потягайлов, веселый, разбитной пограничник.
Они расположились в полутемном подвале под надежными кирпичными сводами, рядом с кучами проросшего картофеля, сохраняющего еще запахи прошлогодней осени. Поодаль стояли влажные бочки с капустой и квашеными огурцами.
Гласова исчезла на несколько минут и притащила сверху какой-то матрац.
— Правильно, Дуся! — неожиданно услыхала она голос мужа.
Политрук Гласов сбежал по ступенькам в подвал, огляделся в полутьме и сказал:
— Давайте и вы, женщины, тащите сюда вниз все постели и матрацы. Если будут раненые, мы их здесь расположим. Держи, Дуся, — сказал политрук, протягивая жене какие-то свертки. — Здесь масло и сахар. А это — будильник. Я забежал домой… И ключ возьми от квартиры. Не потеряй, смотри…
Гулкий разрыв снаряда потряс весь дом до основания.
— Ключ уже не нужен, политрук, — сказала, отходя от окошка, Погорелова. — Вашу хату разбило снарядом!
— А ты, Анфиса, даже одеться не успела!
— Какая тут одежда! — равнодушно ответила Лопатина и, прислушавшись, вдруг вскрикнула — Тише! Вы слышите?
В двух углах двора, в блокгаузах, соединенных со зданием ходами сообщения, затрещали станковые пулеметы.
— Неужели фашисты? — прошептала Гласова, приседая на пол.
Да, это были фашисты!
Серые в расползающемся тумане, они показались в двух направлениях со стороны Буга: от Илькович и с правого фланга, перерезая последние нити, связывавшие раньше заставу со своими соседями.
Сперва немцы шли во весь рост, держа наперевес автоматы. Крестьянские гуси, пасшиеся на Карбовском лугу, с гоготаньем убегали от шагающих солдат и проваливались в овраге Млынарки. Эта маленькая речушка (приток Западного Буга), огибающая высокий холм, на котором краснело здание заставы, была последним препятствием на пути захватчиков, идущих развернутым строем к холму.
Кое-кому из солдат, кто был попроворнее, удавалось догнать на ходу гусей. Не останавливаясь, они тут же, на ходу, отрывали гусям головы и, прижав трепыхающуюся добычу к себе, шагали дальше.
Раньше всех открыл огонь из правого блокгауза Галченков. Рядом с ним лежал у пулемета москвич Герасимов. Как только первые вражеские солдаты стали валиться на мокрый луг, заговорил и станковый пулемет из левого блокгауза, расположенного ближе к Скоморохам. Там у «Максима» залегли старые, проверенные уже однажды в бою, неразлучные друзья — ефрейторы Конкин и Песков. Еще совсем недавно вся застава отправляла в Москву, в Кремль, низенького, энергичного блондина Конкина. С ним вместе ехал в столицу за правительственной наградой опытный учитель служебных собак, уроженец Ивановской области, ефрейтор Песков. Медали «За боевые заслуги» поблескивали сейчас в полутьме блокгауза на гимнастерках боевых друзей.
Как только первые фашистские цепи наткнулись на огонь заставы, шедшие позади гитлеровцы в замешательстве побежали обратно к спасительной полоске утреннего тумана. Фланговый огонь двух станковых пулеметов подсказал немецким офицерам, что взять заставу в лоб не удастся. Они решили оставить ее для подавления идущим сзади них главным силам.
Лопатин был доволен тем, что система обороны заставы, продуманная им до мельчайших деталей еще в мирное время, полностью оправдала себя в минуты вражеского нападения. После первой атаки на лугу перед заставой осталось свыше двухсот убитых фашистов. У многих из них в руках белели гуси с оторванными головами. Так, с мертвыми гусями в обнимку, пролежали они до темноты.
Лопатин воспользовался передышкой и вызвал к себе командиров отделения. Он сразу же произвел небольшую перегруппировку сил и укрепил новыми людьми правый блокгауз, который прикрывал все подходы к заставе на самом опасном направлении.
Ветер принес трескотню пулеметов от железнодорожного моста за Ромушем. Туда пошел Погорелов. Что же произошло с ним?
Ракеты не взлетали из кустов, откуда еще так недавно звал к себе на помощь Николай Сорокин. Все кусты, закрывающие Западный Буг от гарнизона заставы, укрепившегося на холме, были теперь в руках немцев.
…Все еще крутил ручку полевого телефона Зикин, но никто ему не отвечал. Провода, ранее соединявшие заставу в Скоморохах с соседними заставами и с комендатурой, были либо перерезаны, либо перебиты снарядами.
Воспользовавшись тем, что немцы повернули обратно, Лопатин подозвал к себе Василия Перепечкина. Это был смышленый боец и хороший конник.
— Скачи в Сокаль, найди Бершадского. Пусть шлет подкрепление! — приказал Лопатин.
Капитан Иван Варфоломеевич Бершадский был комендантом участка, и лейтенант Лопатин нисколько не сомневался в том, что Бершадский, хорошо зная, на каком важном направлении расположена тринадцатая застава, вышлет к ней бойцов из резерва.
Поделиться книгой: