Помоги проекту - поделись книгой:
Владимир Беляев
ГРАНИЦА В ОГНЕ
1. ОЧЕНЬ СТАРОЕ ЭТО СЕЛО…
Поодаль города Сокаля, в самом северном уголке Львовской области, там где Западный Буг собирается поворачивать к Владимир-Волынскому, на рубеже Галиции с зеленой Волынью, раскинулось изрезанное оврагами и лощинами старинное украинское село с неожиданным для этих мест названием — Скоморохи.
Откуда взялось здесь, на пограничье с Польшей, такое старорусское название?
Мы уходим мысленно вглубь восьми столетий, воскрешаем прошлое червенских городов. Перед нами вырисовывается боевая история Галицко-Волынского княжества, защищавшего словно щитом своими людьми от татарских набегов неблагодарную Европу, и в памяти звучат чеканные строки блоковских «Скифов»:
И в неповторимом быте прошлых веков Червоной Руси, мало отличавшемся от быта северных русских княжеств, возникают весельчаки-скоморохи, бродяжные люди, тешившие князей и сделавшие развлечение высоких покровителей своим ремеслом. Вполне возможно, что группа таких бродяг-весельчаков и осела в древние века здесь, в излучине Буга, постепенно стала заниматься хлебопашеством, чередуя работу на земле с отхожим промыслом — развлекательством, тем более, что недостатка в княжеских дворах поблизости не было.
Юго-западнее, в старинном Белзе, сидел основатель Сокаля русский князь Симеон, поведший свои полки под Грюнвальд громить немецких крестоносцев. Княжескими столицами были расположенные в округе Холм, Владимир-Волынский, Луцк и, наконец, лежащий на юге, на буграх Расточья, на водоразделе Европы, седоглавый красавец Львов, основанный под Княжьей горой великим воином, дипломатом и собирателем червопорусских земель князем Данилой Галицким для своего сына — князя Льва.
Кто знает, быть может, далекие предки нынешних обитателей Скоморох потешали в Львиграде и самого Данилу Галицкого в те трудные, решительные минуты раздумья, когда услышал он от гонца-татарина, прискакавшего из Золотой Орды, грозный приказ самого Батыя: «Дай Галич!»?
Но померкла на несколько веков в лихолетье новых нашествий, распрей и междоусобиц былая слава Червоной Руси. Спасенные некогда от монгольского ига храбрыми русинами и карпатороссами, польские короли поспешили набросить на эти земли свое ярмо, сделать их своими колониями. Потомки бродяг-весельчаков, жители Скоморох становились попеременно то собственностью польской короны, то крепостными различных магнатов. В конце прошлого, девятнадцатого века к богатым землям села протянул свои руки из Львова польский граф Владимир Дзедушицкий. Ему принадлежало здесь около семисот моргов полей, лугов и огородов и почти две тысячи моргов леса.
Однако ни плети графских гайдуков, ни соседство панского фольварка Ромуш, что появился поблизости села, не смогли уничтожить в народе воспоминаний о вере и происхождении их предков, о том, кому исстари принадлежала эта свободолюбивая земля. Не сумели уничтожить эти воспоминания и чугунные пограничные столбы с черными двуглавыми орлами Габсбургов. Они стояли поблизости Скоморох до самого распада Австро-Венгрии на ее границе со старой, царской Россией.
Жители Скоморох упорно называли себя русинами-украинцами и, как ни старались заманить их в католицизм с помощью унии и привилегий, не хотели изменять славе предков. Даже в официальных изданиях конца прошлого века, которые выходили в Австрии, можно обнаружить справки о том, что в Скоморохах живет 643 русина, не пожелавших перейти в латинскую веру.
Может быть, в этом упорном сохранении давнего родства скоморошан со всей русской землей следует искать причины патриотического поведения жителей Скоморох и в те дни, когда Красная Армия осенью 1939 года освободила Западную Украину, не допуская тем самым занятия ее гитлеровскими войсками?
На землях, отнятых Советской властью у графа Дзедушицкого и помещика Пшевроцкого, крестьяне Скоморох организовали один из первых колхозов Львовщины.
А неподалеку от этого колхоза, над бывшим фольварком помещика Пшевроцкого, взвилось на шесте алое знамя — государственный флаг Советского государства.
Здесь, в старинном кирпичном здании с удивительно прочными сводчатыми погребами, расположилась тринадцатая пограничная застава. Люди ее гарнизона пришли на новую границу не только как воины. Они принесли сюда, на далекую и новую окраину Советского Союза, большой опыт мирного труда.
Возвращаясь после нарядов на границе, люди заставы часто захаживают в Скоморохи; они помогают молодым колхозникам хозяйничать коллективно на бывших графских землях. Эти молодые, никогда не унывающие здоровяки в советской военной форме довольно быстро стали желанными гостями в каждой украинской крестьянской хате.
Тринадцатой заставой командовал молодой офицер, уроженец Ивановской области, лейтенант Алексей Лопатин. Только в 1939 году он окончил Саратовское военное училище и приехал в Сокальщину вместе с женой, Анфисой, и со старушкой матерью. Впервые в жизни приходилось Алексею Лопатину командовать заставой, да еще на таком важном направлении.
Подтянутый, дисциплинированный командир Алексей Лопатин сумел довольно быстро привить людям своего гарнизона чувство священного воинского долга. Больше всего на свете люди заставы любили Родину, пославшую их сюда, они чувствовали свою ответственность перед ней, перед многомиллионной страной, что раскинулась позади от Карпатских предгорий до берегов Тихого океана. Покой и счастье людей этой страны, светлую юность ее подрастающих граждан, мирный труд ее колхозников и рабочих они охраняли днем и ночью, готовые выполнить любой приказ своего командования. И человек, вручавший своим подчиненным время от времени такие приказы, лейтенант Алексей Лопатин был для них первым, с кого они брали пример.
Приятно было наблюдать его ровную, четкую походку, когда, затянутый в скрипучие ремни, он подолгу прохаживался по двору заставы, осматривал свежеотрытые окопы, проверял настил блокгаузов, прикидывал, где и как поудобнее расположить огневые точки так, чтобы соединенный огонь станковых и ручных пулеметов смог поражать возможного врага на дальних и ближних подступах к заставе.
Была ли уж такая острая необходимость во всех этих предосторожностях? Чувствовал ли он, Лопатин, начальник маленького гарнизона пограничной заставы, ставшей потом грозной крепостью, неминуемое приближение войны? Руководился ли он в своем стремлении укрепить тринадцатую заставу как можно лучше только требованиями устава или еще дополнительным чутьем опытного воина и политика? Надо полагать, что Алексей Лопатин хорошо понимал невозможность долгого мирного соседства с германскими фашистами. Он знал, что фашизм перестал бы быть фашизмом, если бы не стремился к захвату чужих земель, к покорению других народов. Лопатин знал также и то, что на новой советской территории, среди огромных масс населения Западной Украины, искренне благодарных Советской власти за свое освобождение, сохранились еще остатки немецкой «пятой колонны», уже давно существовавшей на этих землях на средства германского генерального штаба.
Однажды, когда Лопатин ездил из Скоморох во Львов, в Управление пограничных войск Украины, его попутчики, местные жители, подробно рассказывали ему, как в первые же минуты нападения гитлеровских войск на Польшу показала уши эта фашистская «пятая колонна». Немецкие военные разведчики, издавна жившие во Львове, сигнальными ракетами показывали летчикам «юнкерсов» и «хейнкелей», какие объекты им выгоднее всего бомбить.
Знали пограничники тринадцатой заставы и о том, что среди многих тысяч честных польских беженцев, хлынувших в Западную Украину из центральных районов Польши под защиту советских войск, могли оказаться и одиночки — замаскированные шпионы Гитлера. Они на все лады ругали фашистов, скрывая под этой удобной маской обиженных фашизмом людей тайные разведывательные цели «иностранного отдела войск Востока». Так «туманно» именовал себя нацеленный против ССОР разведывательный отдел военной разведки германского генерального штаба, которым уже тогда руководил генерал Рейнгардт Гелен.
Чем сильнее укреплялась советская пограничная линия, тем труднее было вражеской агентуре, осевшей в ближнем советском тылу, поддерживать связь со своими хозяевами в Кракове и Берлине. Ходить туда в одиночку становилось все опаснее. Стремясь прорваться к своим покровителям, немецкие лазутчики собирались в шайки.
Однажды на рассвете, когда долина Буга была затянута молочным густым туманом, воспитанник Лопатина ефрейтор Конкин, неся службу в районе тринадцатой заставы, услышал шум у берега реки. Конкин подобрался ближе к берегу и увидел в расползающемся тумане, как вооруженная банда примерно в семьдесят диверсантов готовится нарушить границу. Оттуда, с немецкой стороны, уже подплывали резиновые лодки, высланные навстречу бандитам офицерами гитлеровской разведки.
Вооруженные до зубов бандиты прыгали в эти лодки. Давать сигнальную ракету, вызывать из заставы тревожную группу было уже поздно. Ефрейтор Конкин решает напасть на бандитов вдвоем со своим спутником по наряду, ефрейтором Песковым. Оба они с громкими криками «ура» забрасывают нарушителей гранатами, расстреливают их почти в упор из только что полученных новых автоматов.
Появление из тумана двух советских пограничников в зеленых фуражках было настолько неожиданным и страшным для бандитов, украинских националистов, что те не сумели даже огрызнуться. Роняя немецкое оружие, переворачивая лодки, прыгая с берега прямо в холодную воду реки, бандиты стремились как можно скорее переплыть Буг, уйти на другой, заволоченный туманом спасительный берег.
Очень многих бандитов не дождался в то утро «иностранный отдел войск Востока» генерала Рейнгардта Гелена. Тринадцать трупов бандитов осталось на советском берегу. Еще больше унесла быстрая бужская вода.
Награжденные За свой подвиг медалями «За боевые заслуги», пограничники Конкин и Песков уехали во внеочередной отпуск. Слава об их подвиге еще тогда, за несколько месяцев до июня 1941 года, укрепила боевой авторитет тринадцатой заставы и ее начальника, воспитывающего мужественных и опытных защитников границы.
Все они — командиры, бойцы и женщины маленького пограничного гарнизона — хорошо знали, как живет соседнее с заставой село Скоморохи, ходили туда и помогали своим опытом, своим добрым словом его молодому колхозу. Впервые в истории Скоморох простые люди, что разместились в соседнем здании панского фольварка, стали друзьями, советчиками и учителями для окрестных селян.
Так начиналась новая история села Скоморохи, на землях которого вскоре свершилось событие, затмившее своей значительностью и ослепительным сиянием человеческой доблести все остальное, самое памятное, что происходило здесь когда-либо и уходило корнями вглубь веков, в далекие княжеские времена Червовой Руси.
Но обо всем, что совершили защитники славной тринадцатой заставы, надо рассказать по порядку.
2. ПЕРЕД ГРОЗОЙ
Около полуночи 20 июня 1941 года пограничники Давыдов и Зикин, проходя вдоль Западного Буга, услыхали на другом берегу гул моторов. Осторожно пробираясь сквозь кусты, они сперва не обратили особого внимания на этот подозрительный шум. Когда же гул усилился и соединился с другими подобными же звуками, пограничники замедлили движение.
За Бугом ревели танки.
Тяжелый, надрывный гул заглушал пение соловьев под Черным лесом. Видимо, съезжая с платформ и разворачиваясь около железнодорожного полотна, танки скрежетали гусеницами. Их моторы ворчали при переключении скоростей. То и дело фары танков бросали тоненькие лучики света в нашу сторону.
— Опять маневры? — спросил Давыдова Зикин. — Не дает им Гитлер покоя даже ночью!
Был он простодушен и доверчив, этот рядовой боец заставы в Скоморохах. Товарищи по службе подтрунивали над Зикиным, называя его по местному «господарем». Не раз весною, после нарядов, Зикин уходил в Скоморохи и помогал по хозяйству одному из местных хлеборобов. Он уезжал с ним в поле и там, сняв гимнастерку и разувшись, шел за плугом, уминая босыми ногами влажную, крепко пахнущую весеннюю землю. Пограничники подсмеивались, что все это делается неспроста. «Дело вовсе не в том, что Зикин истосковался по работе на земле, — говорили они, — а всему виною красивая дочка господаря». Не раз на заставе поговаривали, что осенью, после демобилизации, Зикин женится на ней и останется «господарювать» в Скоморохах.
…Танки в польском Забужье ревели все сильнее. Давыдов ничего не ответил на шепот Зикина. Прислушиваясь к звукам, долетающим из-за рубежа, он решил немедленно после возвращения из наряда доложить о них начальнику заставы лейтенанту Алексею Лопатину, хотя ему и казалось, что ничего особенно нового и сверхъестественного в этом шуме не было.
Уже начиная с апреля 1941 года гитлеровцы подтягивали к советской границе свои войска. С половины июня люди советского пограничья даже днем слышали отдаленную канонаду немецкий тяжелых орудий. Все это фашисты называли «маневрами». В сообщениях германского информационного бюро говорилось, что, предохраняя части имперской армии от нападения английской авиации, а также желая дать им спокойный отдых после французской кампании, «командование отводит войска в отдаленные районы Восточной Польши».
Однако ночью 20 июня 1941 года рев танковых моторов в Забужье был особенно сильным.
Но ни старший наряда Давыдов, учитель в прошлом, ни его спутник Зикин, ни даже начальник пограничной заставы в Скоморохах Лопатин не могли тогда знать того, что стало известно позже.
Ночью 20 июня 1941 года в лесах Забужья, севернее Сокаля, разгружалась 11-я танковая дивизия немцев, только что прибывшая к советской границе из Вены на пополнение танковой армии фон Клейста.
Одиннадцатой танковой дивизией командовал назначенный на этот пост незадолго до ее передислокации генерал-майор Людвиг Крювель. Ранее, в «польскую кампанию», он был генерал-квартирмейстером. Весь путь от австрийской столицы до Черного леса на левом берегу Буга, севернее Сокаля, 11-я танковая дивизия совершила за двое суток. По дороге из Вены в вагонах эшелонов, перевозивших дивизию, среди офицеров и низших чипов распространяли слух, видимо пущенный кем-то из командования с целью дезинформации. Смысл этого слуха был таков: «Дивизия предназначена для похода в Индию. СССР разрешил германскому правительству перебросить свои войска транзитом по советской территории для того, чтобы они могли вторгнуться в индийские владения англичан по суше».
Очевидная нелепость этого усиленно распространяемого слуха стала ясна, как только 11-я танковая дивизия начала скрытно располагаться в лесу, неподалеку от границы.
В ту же самую ночь, с 20 на 21 июня, едва только первые немецкие танки начали сползать на забужскую землю, генерал-майор Крювель приказал послать к мосту через Буг у Сокаля офицерскую разведку из приданного его дивизии 209-го саперного батальона.
Лейтенант Людвиг Дитц — смуглый немец из Бамберга, в прошлом инженер-строитель, — и командир саперного взвода лейтенант Вилли Андреас из Вюртемберга в сопровождении двух саперов поехали к мосту, ведущему в Сокаль, выполнять приказание генерал-майора Крювеля.
Немецкая пограничная охрана была уже предупреждена о приезде офицерской разведки. Когда Людвиг Дитц слезал со штабной машины, к нему подошел немецкий офицер, с зелеными пограничными петлицами, Герман Радецкий, который отрекомендовался и посоветовал быть как можно осторожнее.
— У этих русских дьявольский слух. Будьте крайне внимательны. Не шумите! — предупредил Радецкий.
Измеряя крепления старого деревянного моста, выясняя со своими саперами, какой тоннаж мост может выдержать, Дитц старался действовать как можно тише.
Той же ночью, когда лейтенант Людвиг Дитц осматривал Сокальский мост, на всем протяжении границы к ранее сосредоточенным здесь фашистским войскам подходили новые дивизии. Двигались они скрытно, с наступлением рассвета прятались в селах, но от местного польского населения, жившего поблизости Буга, Солокии и Сана, не укрылось, что артиллерийские орудия, которые выкатывались на позиции и укреплялись в порядке «учебных маневров», почему-то все были обращены стволами в сторону Советского Союза.
Еще душистые табаки не раскрыли свои липкие стрелы, как из трубы заставской бани лениво потянулся к небу синеватый дымок. У входа в баню уже лежали заблаговременно нарезанные дневальными в рощице над Бугом свежие березовые веники.
В ожидании пока в бане нагреется вода, свободные от нарядов пограничники убирали комнаты, подметали двор заставы, пололи бурьян в цветах. Каких только цветов не было на клумбах во дворе заставы: и пунцовые пионы, и огненные настурции, и пахучая метеола, и багровые гвоздики! А уже под самым каменным крыльцом главного здания, за длинной линейкой остролистых ирисов, стояли, как часовые, стройные мальвы. Застава утопала в цветах, и их пряные запахи растекались далеко вниз, на Карбовский луг.
В этот субботний день, после обеда, на Карбовском лугу заместитель политрука ленинградец Ефим Галченков принимал от бойцов последние оставшиеся нормы на значок ГТО по бегу и метанию гранат. Уже было решено, что в воскресенье 22 июня, в два часа дня, Галченков поведет всех физкультурников заставы на соседнее озеро, за селом Стенятин, и там они сдадут ему еще и нормы по плаванию.
Под вечер 21 июня в тринадцатую заставу из Владимир-Волынского вернулась с учебного сбора группа пограничников.
Приезжие занимали свои койки, укладывали около них вещевые мешки, ставили в пирамиду новенькие автоматы ППД, только что полученные ими в отряде. И, как всегда по субботам, люди, возвращавшиеся из нарядов, получали у старшины чистое белье, мыло и торопились в легкий зной предбанника.
Разгоряченные, с лицами цвета спелой малины, пограничники перебегали из бани в заставу, и там их встречали звуки баяна. Многие уже успели отвыкнуть от этих звуков, пока Максяков был в столице древней Волыни. А сейчас он снова сидел на табурете в ленинской комнате, высокий, черноволосый, и, мечтательно устремив взгляд в одну точку, подбирал на баяне песенку «Синий платочек».
Максяков знал, что люди заставы его дожидались, соскучились по его музыке, и сейчас был поистине счастлив.
— Здравствуй, Максяков! — протискался к баянисту полный, краснощекий Косарев. На его широком лбу еще блестели капельки пота.
Максяков покровительственно кивнул Косареву головой и, зажмурив глаза, продолжал ловить упорно ускользающую мелодию песенки о синем платочке. Неповоротливый и медлительный Косарев потоптался около музыканта, зевнул (он не отоспался еще после ночного дежурства) и попросил:
— Сыграл бы лучше «Сербияночку», Максяков. Так давно не слыхали. А то больно тоскливое что-то играешь!
Захваченный новой мелодией, которая так трудно ему давалась, Максяков отрезал:
— Я-то сыграю, а вот ты станцуешь?
Вокруг засмеялись. Все хорошо знали, что Косарев — один из самых отстающих бойцов — не то что плясать не умеет, но даже самую простую «скобку» на турнике не может сделать. В политзанятиях Косареву тоже не особенно везло. Часто он не мог ответить на заданный ему вопрос. В таких случаях, если Гласов от удивления разводил руками, он немедленно пускал в обращение свой довод: «Ничего, ничего, не смейтесь над Косаревым… Придет время, на деле докажу, каков я. От вас не отстану». Сейчас же, не зная, что ответить Максякову, Косарев помахал молча на виду у всех мокрым полотенцем, как бы намекая, что его следует просушить, и потихоньку улизнул из комнаты отдыха.
Уже когда совсем стемнело, наряды пограничников, получив боевые задачи, отправились к Бугу. В 23 часа по направлению к реке пошел и начальник заставы Алексей Лопатин вместе с Ефимом Галченковым. Им предстояло обойти весь участок границы и проверить службу нарядов.
Молча прошли они луг, и узкая тропинка завела их в кусты. Тут Лопатин остановился, глянул на светящийся циферблат ручных часов и тихо сказал Галченкову:
— Сейчас будет возвращаться на заставу наряд Пескова. Давайте, проверим их.
Начальник заставы залег по одну сторону дозорной тропки, Галченков — по другую, и сразу же оба лежащих пограничника слились с окружающей их зеленью. Надо было обладать поистине чутьем собаки, чтобы обнаружить спрятавшихся под кустом людей. Вскоре на фоне звездного неба вырисовались очертания двух бойцов, идущих к заставе. В эту минуту Галченков пошевелился. Первый из идущих остановился, как вкопанный, вскинул автомат и сурово приказал:
— Стой? Пропуск!
Шумно вскакивая, лейтенант Лопатин ответил, а Галченков, когда наряд подошел вплотную, сказал весело:
— Таки учуял, Песков. Ну и слух же у тебя — позавидовать можно. Торопитесь, давайте, там уже баня по вас скучает…
Обе пары пограничников разошлись, и снова стало тихо на дозорной тропке, только монотонно пели свою вечернюю песню неугомонные сверчки.
Евдокия Гласова — жена политрука, полная, среднего роста, голубоглазая блондинка — в этот вечер запоздала в баню. Ей удалось помыться лишь после полуночи. Обвязав вафельным полотенцем мокрые волосы, она быстро пробежала в шлепанцах по росистой траве до своей квартиры и уложила спать дочку Любу.
Девочка заснула сразу же, и Гласова вышла на крылечко командирского домика.
От Буга тянуло прохладой. В кустах ивняка, над самой рекой, где залегли сейчас пограничные секреты, щелкали на разные голоса соловьи.
Из села Скоморохи доносились звуки мандолины. Потом вступила гитара. «Должно быть, у Захара Пеньковского», — подумала Гласова. Она знала, что к нему часто заходят пограничники поиграть на гитаре и мандолине и что Захар — представитель многочисленной фамилии Пеньковских, живущих в Скоморохах и окрестных селах, — не только радушно принимает гостей, но и сам учится от них новым, советским песням.
Кое-где в Скоморохах и в соседнем селе Ильковичах, расположенном слева от Карбовского луга, в хатах светились огоньки. Сегодня весь день колхозники этих сел везли из леса бревна для новых колхозных построек, которым предстояло вырасти на бывших землях графа Дзедушицкого, переданных крестьянам Советской властью. Возчики, в сумерках уже вернувшиеся в свои села, сейчас готовились ко сну.
Ярко светившиеся окна заставы слепили глаза Власовой, и она ничего не могла разглядеть дальше десяти — пятнадцати метров. Но если бы вдруг погасли огни заставы, а жена политрука могла различать далеко в темноте, то, возможно, она увидела бы очень редкую церемонию одностороннего снятия границы.
Там, за Бугом, в полукилометре от заставы Скоморох, по всем правилам немецкого педантизма, министерство внутренних дел Германской империи передавало границу «государственных интересов рейха» вермахту [1] и его главному армейскому командованию. Министр Фрик сдавал границу главнокомандующему всеми вооруженными силами Германии фельдмаршалу фон Браухичу.
На всем протяжении границы в ту ночь немецкие пограничники в последний раз проходили пограничными тропами над Бугом вместе с германскими офицерами — представителями оперативных отделов «1-а» армейских батальонов, вместе с писарями, адъютантами командиров частей, подошедших скрытно и явно к самой линии границы.
После того, как акты передачи границы вермахту были подписаны и скреплены печатями, немецкие пограничники и таможенники, погрузив особые пограничные часы на машины, покинули свои посты, дежурные помещения и уехали вглубь Польши, подальше от берегов Западного Буга, придавленных тяжестью расчехленных гаубиц, минометов и других орудий, повернувших стволы на восток.
В лесах, на просеках, в лощинах, просто на открытых полях от Перемышля до Усцилуга и тут, на стыке Галиции с зеленой Волынью, 21 июня с наступлением темноты, а кое-где и раньше, был прочитан приказ Гитлера о том, что германская армия в 3.00 по летнему европейскому времени должна перейти границу и ударить по Красной Армии.
Командир 456-го пехотного полка, имевшего целью захват местечка Высоцке, Гетц выстроил свой полк побатальонно в восемнадцать часов 21 июня в двух километрах западнее Ярослава. Истолковывая солдатам приказ Гитлера, он говорил, что «Россия не выполняет условий договора с Германией», что она якобы «заключила союз с Англией», что большевики «угрожают наброситься на Германию».
Все эти доводы были столь же смешны и нелепы, как и предшествовавший им слух о «походе в Индию через СССР». Но, приученные безоговорочно верить офицерам, отборные солдаты первой линии удара, приняв эти россказни за истину, готовились к «прыжку через Сан». Улицы Грубешова и других пограничных городов немцы уже с вечера посыпали песком. В этот день возле Усцилуга, в направлении на Владимир-Волынский, в лесу и в прибрежных кустах застучали топоры немецких саперов. Гитлеровцы готовили паромы и наспех ремонтировали лодки, отобранные у польских крестьян. С помощью этих средств и резиновых надувных лодок германское командование намеревалось быстро перебросить на советский берег Западного Буга свыше трех корпусов войск, а также приданные им специальные части первого удара имевшие целью двигаться на Владимир-Волынский, Луцк, Дубно, Киев.
То, чего никак не могла увидеть сквозь густую темень июньской ночи Евдокия Гласова, интуитивно чувствовал ее земляк-ивановец, боец тринадцатой заставы Николай Сорокин, бывший слесарь ткацкой фабрики № 2 «Красный Профинтерн», сын старого рабочего из Вичуги.
Как и все бывалые пограничники, Николай Сорокин обладал исключительно хорошим слухом и наблюдательностью.
Уходя по ночам в наряд, Сорокин тоже слышал и ворчание немецких танков, и отдаленную канонаду проверяемых гитлеровцами тяжелых орудий, и, наконец, участившийся стук топоров в Черном лесу, где немецкие саперы готовили паромы.
В памяти Сорокина запечатлелся густой хвостатый след, оставленный высоко-высоко в чистом небе самолетом «фокке-вульф». На глазах у всех этот немецкий разведчик пролетел в пятницу над советской границей, временами удаляясь к Тартакову, и к Каменке-Струмиловой, и, должно быть, фотографируя все то, что его интересовало. Следя за полетом «фоки», Николай Сорокин сказал своему товарищу по заставе Никитину:
— Ну, быть войне!..
Сейчас, когда Евдокия Гласова вошла в помещение заставы, Николай Сорокин, вешая себе на грудь новенький автомат, сказал ей:
— С легким паром!
Поделиться книгой: