Помоги проекту - поделись книгой:
Перепечкин поймал бродившую по двору и оседланную еще с ночи караковую кобылу, с ходу вскочил на нее и умчался лощиной на Ильковичи. Все, кто следил за его быстрым отъездом, даже женщины, засевшие в подвале, были убеждены, что теперь-то подмога придет.
Ни Лопатин, ни весь подчиненный ему гарнизон не знали еще, что Сокаль очутился в полосе направления одного из главных ударов врага. Направление это в первой сводке Главного Командования Красной Армии было названо «Крыстино-польским».
За Ильковичами глухо била артиллерия. Может быть, это ввязались в бой регулярные части Красной Армии?..
…В это время лейтенант Григорий Погорелов вместе со своей группой пробирался крепостными рвами древнего княжьего города Прилуки к железнодорожному мосту у Ромуша. Рвы вывели пограничников в густой кустарник на мысе Шибеннца. Когда лозняк кончился, Погорелов увидел около моста, на гребне железнодорожной насыпи, рогатые каски немцев. Лежа у пулемета, немцы вели огонь по отделению, охранявшему мост.
Сейчас весь мост, повидимому, уже был в руках у врага. Под прикрытием станкового пулемета, ведущего огонь с насыпи, немцы подползали к стрелкам отделения, прижимали их к лесу.
Не напрасно послал сюда лейтенанта Погорелова его начальник Алексей Лопатин. Мало того, что здесь был стык двух участков. Ведь по мосту немцы могли в любой момент начать переброску своих главных сил, следующих за передовыми отрядами.
Погорелов надеялся, что возле моста ему удастся соединиться с бойцами соседней, двенадцатой заставы. Он прикидывал в уме, как все вместе они организуют оборону.
Когда группа пограничников приблизилась к цели, сердце Погорелова дрогнуло. На околице села Большие Джары, где раньше стояло здание заставы, подымался столб дыма. Остатки здания, разбитого в первые же минуты войны прямым попаданием зажигательных и фугасных снарядов, догорали. Под развалинами была погребена большая часть гарнизона заставы.
В то первое утро войны лейтенант Григорий Погорелов не знал известное автору этих строк последнее донесение из соседней, двенадцатой заставы. Начальник двенадцатой Лукьянов передал его в 4 часа 12 минут в комендатуру по телефону:
«Сейчас немцы снова пытались переправиться через Буг. Огнем пулеметов, стрелков, снайперов заставил немцев отойти от Буга…
Товарищ младший политрук! Снаряд попал прямо в мою квартиру… Там жена и только что родившийся ребенок…»
При виде догорающей соседней заставы лейтенант Погорелов понял, что теперь он может рассчитывать только на свои силы. Ему стало ясно, что весь участок до села Большие Джары был оголен. Возможно, только кое-где, застигнутые войной у берега, оставались дежурные наряды.
Таким образом, тринадцатая застава получила новую, дополнительную линию границы для охраны.
И самым уязвимым местом этой линии был железнодорожный мост…
Подобравшись к мосту, Погорелов поднял своих людей в атаку.
Гитлеровцы не ожидали нападения со стороны берега, который они считали очищенным. Увлеченные стрельбой, немецкие пулеметчики спохватились, когда было уже поздно…
Добивая гитлеровцев из автоматов, пограничники сбросили их с насыпи, и Погорелов сразу залег у тяжелого немецкого пулемета, поворотив его ствол в сторону моста.
— Ложись, подавай! — крикнул он бойцу Давыдову, по тут же заметил, что лицо у того залито кровью. Утирая рукавом гимнастерки кровь, Давыдов протянул лейтенанту пулеметную ленту.
На противоположной стороне моста послышался конский топот. Расчищая дорогу главным силам, артиллерии и обозам, двигающимся на Порецк и Владимир-Волынский, по мосту на рысях мчался полуэскадрон гитлеровцев.
Погорелов поймал в прорезь прицела голову офицерской лошади и нажал гашетку. Первая лошадь грузно споткнулась на досках моста…
Приблизительно в то же время во двор тринадцатой заставы со стороны скомороховского кладбища влетел на коне Василий Перепечкин. Был он взволнован и бледен.
Забыв, что немцы нет-нет да и ведут огонь по зданию из пулеметов со стороны Буга, Алексей Лопатин выскочил навстречу всаднику.
— Пробился? — крикнул начальник.
— В Ильковичах немцы! — спрыгивая с коня, доложил Перепечкин. Волосы его были растрепаны и припорошены пылью.
— Чего же не ехал через Стенятин?
— Там мотоциклисты ихние мчались шляхом мне наперерез. Я взял левее, чтобы вырваться на Сокаль по Тартаковскому шоссе, и там…
— Что там? — перебил его Лопатин.
— По шоссе из Сокаля на Тартаков идут танки. С крестами. Большой дот, что под Равщиной, огонь по ним ведет. Я видел, как снаряды разрывались на броне. Вот слышите? — И показал рукой на юг.
Там слышался густой рокот танков, то и дело заглушаемый залпами пушек.
По шоссе на Тартаков мчались без остановки проскочившие Сокаль танки одиннадцатой танковой дивизии.
Впереди походной колонны немецких машин, в составе саперной разведки, ехал лейтенант Людвиг Дитц, который еще вчера ночью ощупывал крепление моста, ведущего из Забужья в Сокаль. От снаряда противотанковой пушки, ведшей огонь из бетонного дота, слева от дороги загорелся танк впереди машины, в которой ехал Дитц. Водитель подбитого танка, весь в пламени, вырвался из люка и, спрыгнув на землю, стал кататься по ячменю, стараясь погасить пламя. Остальные машины пытались проскочить мимо пылающего тапка…
— Значит, застава Качкова сбита, — протянул в раздумье Лопатин, когда они остались с Власовым вдвоем в комнате дежурного.
— Быть может, они еще ведут бой в одиночку, но вот жалость — мост взорвать не успели, иначе не смогли бы танки так скоро через Буг перебраться! — сказал Гласов.
— А стык оголен, — кивая головой в сторону Илькович, сказал Лопатин.
Много прочел Гласов в задумчиво-печальном взгляде начальника заставы!
Лопатин пристально смотрел на хорошо заметные отсюда окраинные строения соседнего села. Именно там проходила разграничительная линия, отделявшая участок тринадцатой заставы от соседей, которыми командовал лейтенант Качков.
Немецкие танки, прорвавшиеся вглубь советской территории, смяли заставу Качкова и оголили стык тринадцатой с соседями.
Нарушая молчание, Лопатин промолвил:
— Как же быть теперь, Павлуша?
— Подорвать мост в Ильковичах, — сказал решительно Гласов, — и держать этот участок под обстрелом. Ведь в любую минуту и по этой дороге они смогут двинуть свои войска. А наша задача — врага здесь не пропускать, что бы ни происходило у соседей.
— Пускать нельзя! — согласился Лопатин. — Я иду сам и подорву мост!
— Ты начальник заставы и обязан командовать всеми людьми, — урезонил Лопатина Гласов. — Пошли Перепечкина и старшину Клещенко. Они справятся!..
Как ни хотелось Лопатину самому лично уничтожить мост на стыке участка, но он не мог не согласиться с доводами политрука. Он сбежал вниз отдавать приказ.
Не прошло и получаса, как старшина Клещенко вместе с Перепечкиным, нагруженные толовыми шашками, поползли к мосту по берегу речушки Млынарка.
Минуты тянулись в томительном ожидании. Все, кто был наверху, смотрели в сторону Илькович.
Вдруг, подобно молнии, блеснул под мостом огонь. Его сразу заволокло дымом. Прежде чем на заставе услышали грохот взрыва, багрово-черный столб поднял кверху на своих могучих плечах груду каменьев, рыжие балки, сыпкую землю.
Все это мигом стало оседать вниз, открывая взгляду придорожную хату с выбитыми стеклами. И когда эхо взрыва докатилось до заставы, все увидели в расползающемся дыму два острых и разъединенных края дорожной насыпи, удивительно похожих издали на окоп полного профиля в поперечном разрезе.
— Думали, что шнур неисправный, — рассказывал бойцам в подвале взволнованный Перепечкин, благополучно возвратившийся со старшиной. — Старшина поджег его сам, и мы отползли назад. Ждем, ждем — ничего. Я уже хотел было голову высунуть из оврага, а тут как ахнет!
— Но мост невелик — вот беда! — протянул Зикин. — Могут восстановить его быстро.
— А не давать восстанавливать! — бросил Гласов, появляясь на ступеньках лестницы. — Надо снимать каждого сапера. На этом стыке им проход должен быть заказан.
— Они же могут сторонкой объезжать. За колхозными конюшнями… — сказал Зикин.
— А здесь дорогу контролировать будем мы, — отрезал Гласов.
Ближе к вечеру, огородами да лугами, на заставу со стороны Скоморох пробился Давыдов из группы Погорелова. На левой щеке Давыдова темнела рваная рана. К тому же он был еще ранен в ногу и прихрамывал, морщась от боли.
Дежурный сразу направил Давыдова в подвал к женщинам. Не успел он сойти туда, как к нему прибежал Лопатин.
— Рассказывай… Где Погорелов? — крикнул начальник заставы.
Однако Давыдов уже различил внизу глаза Погореловой, жадно ждущей ответа на этот вопрос. Рядом с ней стояла маленькая Светлана — дочь Погорелова.
Давыдов с трудом перевел взгляд на лейтенанта Лопатина и сказал почти заикаясь:
— Лейтенант Погорелов остался… у моста… я расскажу всю обстановку… Как бы сначала перевязаться?
— Пойдем наверх, — предложил Лопатин, — там светлее перевязывать. Дай-ка парочку индивидуальных пакетов, Анфиса!
Как только они остались вдвоем в просторной ленинской комнате с выбитыми окнами, Давыдов тихо сказал:
— Нет Погорелова. Он погиб и все остальные тоже…
И, выплевывая время от времени сгустки крови, Давыдов рассказал, что Погорелов со своей группой больше получаса держал под огнем мост через Буг, не давая врагу возможности переправиться. Трупы тридцати немецких кавалеристов вместе с лошадьми остались на мосту, преграждая путь едущим сзади. Погорелов приказал Давыдову отползти на заставу за подмогой. Уже из кустов, прикрывающих местность, называемую «Шибеницей», Давыдов увидел, как немцы, переплывшие Буг севернее, напротив развалин двенадцатой заставы, со всех сторон окружили группу Погорелова. Давыдов видел, как гитлеровцы штыками прикалывали раненых. Он слышал крик Погорелова: «Гранатами их, хлопцы!» И на этом крике все оборвалось…
4. БОЛЬШИЕ НАДЕЖДЫ
Почти весь луг перед заставой хорошо просматривался из маленькой щели подвального окошка.
Гласов прижался к пахнущей глиной продолговатой щели. По лугу были разбросаны скрюченные серые трупы врагов. Гуси уже успокоились, вылезли из оврага, в котором протекала Млынарка, и важно разгуливали по мягкой муравке, косясь на мертвых гитлеровцев.
Политрук слышал треск мотоциклов возле Илькович, вплетающийся в орудийную канонаду, и понимал, что теперь немецкие автоматчики объезжают заставу стороной по дороге, ведущей окраиной Илькович на Бараньи Перетоки. Над Ильковичами поднимался черный столб дыма.
«Наверно, колхоз горит», — подумал Гласов.
Он не ошибся. Это догорали подожженные первыми же немецкими снарядами хозяйственные постройки колхоза в Ильковичах.
За лугом, там, где кусты сплошной стеной заслоняли Буг, ничком лежал Николай Сорокин. Раненые бойцы Егоров и Сергеев, которые несли наряд на левом фланге, добравшись до заставы, рассказали, что оставили там его мертвым.
Все еще не верилось, что Сорокин убит. Многие ждали, что вот-вот покажется он во дворе, пусть раненый, но живой. Все еще не мог поверить в его смерть и политрук Павел Гласов, то и дело поглядывая с надеждой в сторону Буга, — а не приползет ли оттуда Сорокин?
…На карточке, подаренной некогда Гласову, Сорокин написал: «Верьте мне, товарищ политрук, я оправдаю слова, которые вы сказали моему отцу!»
«Да, он оправдал их», — подумал Гласов, в эту минуту ему представился домик № 44 на Кустарной улице Вичуги, а в нем старый Иван Иванович — отец пограничника Сорокина.
Теперь уже вся страна знает про войну. Все слушают радио. Миллионы советских людей с напряженным вниманием ждут вестей именно отсюда, с границы, откуда война началась…
— Тихо, товарищ политрук? — услышал Гласов знакомый голос у себя за спиной. Обернулся — Давыдов. Забинтованный, он наклонился к щели, силясь разглядеть из-за спины Гласова, что происходит во дворе.
— Да, притихли малость. Сторонкой пошли. Наш участок для них — запретная зона… А ты бы полежал на матраце, зачем рапы бередишь?
— Да какое тут лежание, товарищ политрук, когда на сердце тошно? У меня из головы не выходит, что нет у нас больше Погорелова. Помните, как он, бывало, сидит и пишет в ленинской комнате, молчаливый такой, серьезный, а ваша Дуся сядет тихонько сбоку, на скамеечку, и попросит: «Погорелов, подарите улыбочку!» А он посидит маленько молча, а потом рассмеется и скажет: «Ну, как не улыбнешься ей?» Помните, политрук?
— Помню, Давыдов!
— Они его тесаками докалывали! Раненого! На нашей земле! Почему же это случилось, товарищ политрук?
— Почему это случилось, Давыдов? — машинально повторил слова бойца Гласов и понял, что они, эти слова, являются и его мыслями.
— Нападающий первым всегда имеет преимущество.
— А почему мы не могли быть первыми?! — настойчиво и страстно воскликнул Давыдов. — Разве мы не знали: кто такие фашисты? Мы должны были сами их врасплох застукать и погнать в Германию. Думаете, мало у нас народа для этого?
— А чего бы ты добился этим, Давыдов? Ну хорошо, предположим, немца мы погнали. Но ведь весь мир нас захватчиками бы считал. А Гитлеру только того и нужно было. Сразу бы завыл: «Глядите, дескать, какой я хороший, смирный, договор выполнял, а большевики на меня напали, германскую нацию растоптать хотят!» Да мы бы сами ему в руки лишние козыри дали! А так сегодня он себя раздел перед всем миром. Все нутро свое хищное выворотил наизнанку.
— Зато вперед идет, — проронил Давыдов. — А мы — в проигрыше.
— Такой проигрыш завтра обернется выигрышем, — уверенно сказал Гласов. — Сломает себе шею Гитлер на войне с нами и перед своим народом тоже оскандалится. Ты думаешь, Гитлер далеко так прорвется? Послушай-ка лучше!
Сквозь щелку в замурованном окне в подвал донеслась глухая канонада.
— Если бы я такое думал, товарищ политрук, то автомат в рот — и шабаш. Нам без Советской власти жизни не будет. Одно прозябание. Я знаю, что его остановят, но сколько крови прольется лишней…
— На то и война, — тихо сказал Гласов. — Но ручаюсь тебе, дорогой, наступит час, когда за каждую каплю нашей крови он ведрами своей, фашистской будет расплачиваться… Ты что, народа нашего не знаешь? Он хороший, добрый народ и со всеми в мире жить готов. Но как его рассердишь — бойся! Бедный будет тот, кто советских людей выведет из терпения!
Сверх ожидания ночь прошла спокойно. Правда, она не была похожа на прежние мирные ночи. Вся в далеких и близких зарницах орудийных залпов, освещаемая пожарами разбитых селений, наполненная грохотом артиллерийской канонады и монотонным, завывающим гулом невидимых самолетов, пролетающих совсем низко, ночь эта надолго осталась в памяти у всех, кто защищал волынскую и галицкую земли в июне 1941 года.
Пограничники, залегшие с пулеметами у разбитых окоп ленинской комнаты, и те, которых выслал Лопатин во двор в боевое охранение, до рассвета видели кровавобагровое небо на востоке, на западе, на юге. Зарево над Бугом рассказывало им, лишенным всякой связи со своими, что фашисты если и продвигаются, то совсем иначе, чем маршировали они вглубь Чехословакии, Польши, Франции, Бельгии, Голландии.
На древней русской земле каждый шаг обходился им очень дорого. Стараясь прорваться проселочными дорогами или по шоссе и перелескам на широкие оперативные просторы, куда вели стрелки, начерченные на штабных картах, захватчики несли большие потери.
Уже к вечеру, в первый день войны, сказалась нехватка продуктов. Обычно свежий хлеб и масло застава получала ежедневно в Сокале. Остальные продукты подошли к концу еще в субботу, 21 июня, и старшина Клещенко собирался получить их в Сокале именно в воскресенье, 22 июня. Разглядывая теперь в подвале, при свете керосиновой лампы, выписанные накануне накладные, Клещенко сказал Гласовой:
Поделиться книгой: