Высокое Искусство

С ужасающим лязгом рыцарь вломился в стальную щетину копий.

* * *

Елена была везде и во всем, видела все и была всем. Она стала травой под копытами коней и грязными сапогами пехоты. Жизнью тех, кто надеялся увидеть следующий рассвет, и смертью тех, кому не суждено встретить заход. Кровью под доспехами и болью в культях после ампутаций в походной лечебнице. И она точно знала — все происходящее еще не случилось, этому лишь суждено произойти. Или нет. Одна из вероятностей, результат длинной и невообразимо сложной цепи событий, которые зацепятся как рыболовные нити крючками, сплетут новое будущее и сделают вероятное — неизбежным, случившимся. Оно не станет «плохим» или «хорошим», оно просто — будет.

Но решается все здесь. Здесь и сейчас. А еще прозрение грядущего лжет — уж Елена то знала об этом лучше чем кто бы то ни было. Один раз предвидение уже обмануло ее, посулив жизнь самому близкому человеку.

«Судьба — не приговор»

Чьи это слова? Она не помнила. Ничего не помнила. Видение осыпалось, как расколотый хрустальный замок, проваливалось в самое себя сверкающей пылью, обращалось в ничто. В бездну, где осталась лишь нескончаемая боль. И столь же бесконечная обида.

Она пришла в себя, вырвалась из беспамятства, заполненного бредом израненного человека. Достаточно быстро, учитывая состояние избитого до потери сознания человека.

— Убирайся.

Боже, как громко… голос из пустоты грохотал каменным обвалом. Она хотела кричать, но в легких не осталось воздуха, грудь заполнилась лишь огнем и режущей болью. Кажется, палка «наставника сломала несколько ребер, а может быть и все. Мир вокруг подключался к осознанию как будто по частям. Вот могильный холод камня под щекой. Запах пыли, сырой плесени и чего-то медного… странно, запах мешался со вкусом. Наверное, потому, что ее рот наполнился кровью. И звук. Голос Чертежника, полоумной твари, лжеца и садиста.

— Убирайся из моего дома. Ты уже провалялась достаточно, дело к ночи, я хочу спать.

К ночи… дело к ночи. Значит, она пролежала в беспамятстве с полудня. Долго.

Елена попробовала встать хотя бы на четвереньки, но тут напомнила о себе рука. Боль запустила когти в каждый нерв, начала методично рвать их, как волк сырое мясо. Девушка вновь не сдержала крик. Ну, то есть крик пытался вырваться из ее глотки, но тормозился, тускнел по пути, прорываясь наружу лишь мучительным долгим стоном.

— Сейчас ты снова отведаешь моей палки… Бродяжка. Вон отсюда.

Странно и даже в чем-то забавно, но сейчас, несмотря на плачевное состояние, Елену больше всего занимал тот добл, который она отсыпала «мастеру» неплохим серебром, монетку к монетке. Деньги казались олицетворением рухнувших надежд, символом самого черного предательства. Себя ей жалко не было (пока, во всяком случае, из-за шока Елена не очень понимала, насколько сильно пострадала), а вот серебра — более чем.

«Шарлей, об этом ты меня не предупреждал…»

Сначала она все же ухитрилась подняться на четвереньки, затем утвердилась на подгибающихся ногах. Рука «почти» не болела, если только ее не трогали, поэтому девушка приняла странное положение — покалеченная конечность определяла положение остального тела, как центр масс. Приходилось нести сломанную руку, вихляя всем телом, чтобы тревожить ее как можно меньше.

Она пошла, спотыкаясь, скрипя зубами от боли. Говорить было не о чем, укорять и взывать к совести — бесполезно. Кричать Елена не стала, пытаясь сохранить хоть каплю гордости перед лицом злобного мучителя. Хотя Чертежнику, скорее всего, было наплевать, что там думает избитая приблуда, одинокая, без помощи и поддержки.

— Быстрее.

Это унижало больше всего. Вся ее жизнь, все планы и надежды рухнули в одночасье. А подлый ублюдок ляжет спать, притырив ее деньги. Через неделю он вероятно не сразу вспомнит ее, а через полгода и вовсе забудет.

Боже, как больно… Сколько раз она видела такие побои на других, сколько наложила шин из тряпок и дощечек, пока была в услужении Матрисы. А теперь пришло время глянуть на все с противоположной сто…

Додумать не получилось — за спиной громко хлопнула дверь. Лязгнул замок, и Елена осталась один на один с темной улицей. Темной, однако, не пустой. Почему-то это было важно. Что-то нужно было принять во внимание, но вот что?.. Голова раскалывалась от боли, причем комплексно, отзываясь на общее обессиливание и собственной болью, поскольку черепу тоже досталось. Здесь, под луной, изрядно затянутой ночными облаками, Елена поняла, отчего так плохо видит — лицо опухло от побоев, один глаз полностью закрылся гематомой, второй превратился в узкую щель. Одна радость — нос, кажется, остался цел. Ну, хоть что-то.

Да, Цириллы из нее не получилось. Хотя бог знает, что станется с лицом, когда спадет отек. Переломы лицевых костей тоже штука занимательная, может статься, аккуратный ровный шрам за счастье покажется… Хотелось выругаться, как можно грязнее и жестче, от всей души, но сил не было. Елена тяжело оперлась о каменную стену. Избитый человек обычно страдает от жажды, а воды рядом не наблюдалось. Кажется, выше по улице должен быть колодец… И до него еще надо дойти. Дойти… до колодца… сделать холодный компресс. Станет чуть легче.

Боже, какая дура! Если бы она не спешила, заранее сняла угол хотя бы на постоялом дворе, не слишком далеко отсюда. было бы хоть куда вернуться, где отлежаться.

Стиснув зубы еще сильнее (хотя казалось, это невозможно) девушка буквально отклеила себя от стены и шагнула вперед. Шаг, еще шаг. Она почти приноровилась к скособоченному хождению, в котором сломанная рука была альфой и омегой, центром вселенной, вокруг которого строилось любое движение. И на пятом или шестом шаге мысль, ранее сбежавшая из замученного сознания, вернулась с болезненной остротой.

Эта улица отнюдь не пуста. Шорох, он шел, казалось, отовсюду. Хотя, наверное, так сказывался шум в ушах, которым тоже изрядно досталось от палки Фигуэредо. Однако бесспорным было то, что Елена оказалась не одна.

Как и большинство улиц северной части Мильвесса, эта представляла собой довольно запутанную систему, не что-то единое и спланированное, а скорее некую магистраль с многочисленными ответвлениями, тупиками и параллельными путями. Двух-трехэтажные дома, где первый этаж обычно представлял собой поднятый над землей подвал, обложенный камнем, теснились в очень условном порядке. Пространство между ними застраивалось уборными, пристройками, свинарниками, сараями, птичниками, просто заборами. Владельцы регулярно занимались «самозахватами» собственно уличной территории, выдвигая от домашних стен плацдармы палисадов, плетеных загородок и просто огородиков. Поэтому собственно «улицей» можно было назвать лишь некое условное пространство, свободное для прохода двух не слишком широких телег. А по краям начинались дерево-каменные «джунгли», где мог ориентироваться лишь местный уроженец. И сейчас, там, во тьме, происходило нечто зловещее. Некое перемещение, в природе которого, увы, сомневаться не приходилось.

Шакалы ночного города вышли на охоту. Елену окружали, не торопясь и методично, с терпеливой осторожностью. Перемещаясь во тьме хаотичной застройки со сноровкой опытных хищников, искусных в грабеже запоздавших путников.

Елена попробовала вспомнить местную топографию. Можно было попробовать вернуться прежней дорогой. Там, метров через сто или около того, заканчивалась дикая застройка, и начинался собственно квартал фехтовальных братств. Но эту сотню метров требовалось еще пройти. А если спуститься дальше и ниже, то можно было попасть к реке, где легко нашелся бы лодочник, готовый перевезти с берега на берег кого угодно в любой момент. По крайней мере, так говорили путники. Еще немного денег в кошеле имелось, будет, чем оплатить переправу. Однако чем ближе к воде, тем уже становилась улица. Прорываться будет сложнее.

Всюду клин… И рука снова разболелась. Точнее вновь отозвалась жестоким приступом режущей боли. Тут появился один из загонщиков, выступил из глухой тени, позволил себя увидеть, оценивая реакцию жертвы. Голый по пояс, хорошо видимый в лунном свете, татуированный согласно криминальной моде востока. Ветер разогнал тучи, так что в лунном свете рисунок был отчетливо заметен во всех деталях.

Южане обычно набивали «партаки», имитирующие содранную кожу, с голыми мышцами. Здесь придерживались, в общем, примерно тех же канонов, но с более сложными концепциями. Например, не просто срезанный лоскут, а с зашнурованными, подобно корсету, краями. Этот мужик щеголял прекрасно выполненными изображениями трех параллельных ран, полных каких-то пауков и прочих инсектоидов. Когда человек напрягал мышцы, татуировка приходила в движение, и насекомые шевелили лапками, как живые, словно пытались выбраться наружу из-под резаной кожи.

Елена стояла, все еще колеблясь. С одной стороны девушка понимала, что действовать надо быстро, прямо-таки невероятно быстро, потому что каждая секунда для нее теперь драгоценна и невосполнима. С другой… Вести речь о скорых действиях хорошо, когда ты цел, хотя бы умеренно здоров и сыт. А когда человек страшно избит и едва держится на ногах, его мировосприятие меняется и очень сильно.

Сознание безнадежно увязло в накатившей слабости. Больше всего Елене хотелось просто лечь, свернуться калачиком и хотя бы на мгновение забыть о том, что ее окружает. Всего этого нет ничего нет.

Сон, всего лишь сон.

Шорох, перешептывания множились, сгущались. Враги сжимали кольцо, укрываясь куда слабее, точнее уже почти не скрываясь. У девушки ничего не было, все имущество осталось в доме Чертежника, даже плащ с костяной заколкой. Даже подарок Шалея-Венсана — она только сейчас обнаружила пропажу — остался у вора Чертежника. Но одежда, что на ней, уже окупала предприятие, не говоря уже о самой обладательнице. Изнасилование и рабство оказались на расстоянии вытянутой руки, как роковая неизбежность. Рабовладение было так или иначе запрещено по всему континенту, но торговля людьми, похоже, находится вне рамок миров и времен.

Что-то случилось. Какой-то шум донесся от реки — приближалась компания, человека три-четыре. При факеле или яркой лампе, очевидно с той самой переправы, до которой следовало добраться Елене. Мужчины, громко разговаривающие, вполне уверенные в себе. Кажется основательно поддатые, однако не в хлам, вполне достаточно, чтобы смотреть на мир в пьяном благодушии, но при этом быть готовым навалять кому угодно. Тени бандитов отступили, голый урод с жучиными татуировками тоже сделал пару шагов в сторону. Елена, шатаясь, побрела на шум и свет.

Их в самом деле оказалось трое, молодые мужчины, разодетые странно, однако не без щегольства и роскоши. Впереди бежал мальчишка со светильником из медных полос. Большая свеча давала хороший свет, в самый раз, чтобы видеть, куда ставишь ногу. Мужчины показались несоразмерно пузатыми, пока Елена не сообразила, что это не огромные животы, а кушаки, завязанные у пупка в сложный узел с длинными свисающими концами. За этот узел у каждого были заткнуты короткий меч наподобие ландскнехтского «кошкодера», граненый кинжал без лезвия, еще один нож, поменьше, а вокруг получившейся конструкции еще обвязан матерчатый кошелек для разных мелочей. Выглядело это для непосвященного крайне глупо и забавно, особенно по контрасту с чулками в обтяжку. А человек опытный сразу отмечал, что в такой «разгрузке» все ценное имущество под рукой плюс хорошая дополнительная защита для паха и живота. Еще говаривали, что такими кушаками казнили преступников и пленных.

Горцы, узнала она. Знаменитые горцы, что-то среднее между швейцарцами и кавказцами ее родного мира. Дикие, отчаянно смелые, нищие и вечно голодные. Те, кто готов сражаться за серебро и золото под властью князей и свободных общин «тухумов». Самые гнусные, отъявленные бандиты и самые лучшие наемники Ойкумены. Сила, которая правила бы миром, найдись хоть что-то, способное объединить около сотни кланов, каждый из которых дробился на десятки семейств, объединенных бесконечно запутанной паутиной территориально-племенных союзов, кровных клятв, не менее кровной вражды и еще миллионом связей, совершенно непонятных за пределами горного массива в центре континента.

— Помогите… — прошептала девушка, чувствуя, что силы покидают ее окончательно. Мутило, перед глазами клубилась кровавая пелена. Рука уже не просто болела, а буквально вопияла, рассылая по всему телу импульсы нестерпимой пытки. Елена опустилась на колено, больше не в силах стоять. Затем подломилась и вторая нога.

— Пожалуйста… помогите…

Они остановились в двух-трех шагах, спокойные, уверенные в себе, вооруженные до зубов. А Елена испытала скверное, бесконечно унизительное ощущение, когда человеку его собственная жизнь больше не принадлежит. Уже второй раз, первый случился, когда девушка встретилась с бригадой Сантели. Боже, как давно это было…

Горцы обменялись несколькими фразами, говорили они на каком-то своем наречии, Елена не понимала ни слова. Один усмехнулся с явным пренебрежением, второй, кажется, настаивал на помощи. Голос его звучал почти сострадательно, участливо. Елена представила, как выглядит со стороны — лицо заплыло сплошной гематомой, скособоченная, одна рука безвольно висит вдоль бока. Глаза-щелочки, как у последней пьяни, вся в синяках и слезах. И нос хлюпает.

Спор затягивался, мальчонка со светильником переминался босыми ногами. Тени-в-тенях молча выжидали. Похоже, сострадательный одержал верх, Лена слабо, жалко улыбнулась сквозь слезы и гримасу боли. Снизу вверх и не думая, чем придется расплачиваться за помощь. Все это будет потом.

Горец улыбнулся ей в ответ, совсем юный парень с забавной прической из нескольких косичек, спускающихся на лицо и подвязанных вместе на уровне нижней челюсти, справа. Улыбнулся и протянул ей руку. Колец горцы не носили, полагая, что побрякушки мешают держать оружие. Вместо них на пальцы надевались хитрым образом вывязанные «перстни» из ценных тканей, на худой конец расшитого льна. У юного наемника вся ладонь была в красном шелке. Удачливый воин.

Елена протянула навстречу левую руку. Горец снова улыбнулся, разжал пальцы, и на мостовую, щербившуюся выломанными камнями, со звоном упал короткий нож. Обычный походный клинок на все случаи жизни, в ладонь длиной, с деревянной рукоятью, выдержанной в масле, чтобы не подгнивала от сырости. Наемники переглянулись, снова обменялись непонятными фразами. Похоже, все пришли к консенсусу и остались довольны. Затем старший важно кивнул, и троица шагнула дальше. Мальчишка с фонарем заторопился, освещая путь.

— Да вы шутите… — девушка не придумала ничего лучше, заезженный штамп сам собой всплыл из памяти. Слишком уж все это было похоже на затянувшийся розыгрыш.

.

Глава 5

Сломанная игрушка

Светлое пятно удалялось, а с ним таяли остатки надежды, ее уносили подошвы горцев, бодро топавших по своим горским делам. Елена стояла на коленях и смотрела то на смешной ножик у ног, то в спину уходящим солдатам. Свет умирал, тьма опять выползала из углов, сгущаясь чернильными тенями.

«Господи, мне конец?..»

Елена поняла, что уже привычно молит о помощи местного бога, Пантократора, единого и воплощенного в шестидесяти шести атрибутах. А еще вспомнила, что Пантократор хоть и зовется Утешителем, но суров и не помогает людям без особой нужды. Господь наделяет при рождении самыми ценными дарами — жизнью, а также свободой выбирать меж добром и злом. Все остальное — в руках человеческих.

Хотя сейчас — в одной руке, от второй толку нет. И уже не будет, судя по всему.

Девушка подобрала ножик. Зыбкие тени шуршали, выжидая когда горцы отойдут подальше. Улица обрела собственную жизнь, злобную и опасную, она, как единое существо, терпеливо ждала предопределенного финала. Бесшумно ступила на брусчатку скрывшаяся ранее фигура в татуировках. В ночной полутьме казалось невозможно разглядеть татуировку с жуками в ране, но Елена готова была поклясться, что может различить каждый усик, каждую колючую лапку. Отвратительнее всего было понимание того, что через считанные минуты она точно сможет разглядеть рисунок во всех подробностях с очень близкого расстояния. Почувствовать запах чужого пота и грязи. Пережить вещи, которых переживать не стоит. И это станет лишь началом.

Елена стиснула зубы и встала на одно колено, затем оторвала от камня и его. Ноги подгибались от слабости, но более-менее слушались. Она прижала к телу правую руку, чтобы хоть как-то зафиксировать ее в относительной неподвижности. Пальцы почти утратили чувствительность и ощущались распухшими, безразмерно надутыми, как перчатка на бутылке с домашним вином. Первый шаг дался тяжело, второй чуть легче, дальше пошло серединка на половинку. Девушка чувствовала себя кораблем, который идет по воле инерции, пытаясь корректировать движение слабенькими моторами.

Далеко уйти ей не дали. Правая нога дрогнула, начала тихонько подламываться, а татуированный как-то сразу оказался рядом. От него действительно смердело перепрелой кашей и кровью. А может быть у Елены уже начались одорологические галлюцинации… это на самом деле было уже неважно. Ее окружили как волки лося, вот уже и петля из лохматой растрепанной веревки зазмеилась, готовясь охватить шею. Опытные людоловы никуда не спешили и подошли к делу основательно, а девушка «плыла» в помраченном состоянии, когда мысли и намерения умирали, едва родившись.

Елена сжала в кулаке заточенную железку, почувствовала твердую рукоять, грубовато обтесанную. Подумала, что Шарлей в схватке за корабль сумел отхватить себе пораженную ядом руку, но бретер убивал много лет, действовал правой и был вооружен тяжелой саблей. А что есть у нее? Левой рукой и коротеньким клиночком даже горло себе как следует не перерезать.

Чьи-то пальцы уверенно — можно сказать по-хозяйски — легли ей на плечо. Правое. Очередной приступ боли окатил мозги, подействовав парадоксальным образом — как бодрящий ледяной душ. Елена осознала, что веревка уже накинута ей на шею и вот-вот затянется. Показалось, что в углу, под нависшим над улицей вторым этажом, стоят два бретера — Шарлей и Раньян. Молча стоят и смотрят глазами, в которых нет ни жалости, ни сострадания, ни даже самой жизни. Девушка моргнула, пытаясь отогнать наваждение, однако не получилось.

Скольких людей порешил каждый из них? Мрачный и жуткий Раньян, который никогда не улыбался и убивал девочек на дорогах Пустошей, отсекая головы. Жизнерадостный с виду Шарлей, ставший легендой отнюдь не в силу миролюбия и доброго нрава. Как бы поступил сейчас каждый из них? А что сделал бы Сантели, чье прошлое самым краешком увидела однажды бригадная лекарка? Тот самый бригадир, который в бою на корабле, потеряв оружие, загрыз противника. Матриса, добывшая себе жизнь и богатство на Пустошах, где никто и ничего не отдавал просто так. Кай, ушедший из герцогского дома в никуда, с одним лишь мечом.

И Шена… Милая Шена с прошлым, где не осталось ничего кроме боли, потерь и ужаса. Зеленоглазая валькирия, которую превратили в одинокую, озлобленную убийцу, но сломать не сумели.

Боль перегорела в ярость, очень быстро, как будто по одному движению поддувальной «гармошки», что гонит воздух в пылающий ад кузнечной печи. Сплавились воедино усталость, злоба, бесконечное разочарование, унижение от Чертежника. Ненависть к шакалам ночного Мильвесса и вообще всем ублюдкам, готовым причинить ей зло. И еще страх — удушающая паника от того, что Елена теряет драгоценные мгновения, которые обойдутся ей…

Чем именно обойдутся, она уже не особо конкретизировала, просто начав действовать.

Елена не умела бить ножом как следует, но когда противники стоят бок-о-бок, грамотная техника уже не столь важна. Удар получился не идеальным, но впечатляющим и неожиданным. Вот здесь маленький ножик сыграл в плюс — его просто не заметили в уличной полутьме. А может и заметили, однако не придали значение, поскольку самоуверенность — грех повсеместный, вне миров и времен.

Одно про горцев можно было сказать точно — клинки у них были хорошие, и заточены на совесть, не хирургический скальпель, но близко, весьма близко к тому. Ножик вошел в голое пузо сразу и по самую рукоять, мягко, очень легко, сделав татуированную рану чуть более приближенной к реализму. Елену передернуло от омерзения, когда пальцы скользнули по сальной немытой коже.

Раненый, похоже, не сразу понял суть происходящего и странно икнул, обдав Елену запахом лука в маринаде из перекисшего вина. А уж потом завопил, отшатнувшись. На драйве и адреналиновых углях девушка взмахнула наискось вверх, распоров харю второму козлу, что как раз пытался затянуть у нее на шее петлю. И снова получилось удивительно хорошо, как будто мироздание решило подкинуть малость удачи в компенсацию за неудачный день. Вот, что значит хороший опыт прикладной хирургии, рука не дрогнула, даже когда заточенная сталь развалила носовой хрящ. И старые уроки фехтования наконец-то пригодились хоть в малости.

Тени шарахнулись по сторонам, быстро и живо бормоча что-то на тарабарском языке, совсем как уэллсовские морлоки. В утробных голосах зазвучала дерганая нервозность — жертва вела себя неправильно. Загнанный, истекающий кровью олень внезапно поднял на рога преследователя. Однако Елена отчетливо понимала, что это лишь краткая передышка. Уйти ей все равно не дадут. Слишком много врагов, слишком жирный профит на кону, даже с учетом синяков и перелома. Люди сами стоят дорого, женщины — намного дороже.

Раненный людолов хрипел и выл. Елена огорченно решила, что падаль скорее всего выживет. Слишком толстая сальная подушка на брюхе, слишком короткий клинок. Хотя перитонит, случается, творит чудеса. Второй, тот, что пожлобился на хорошую веревку и не успел затянуть петлю, хлюпал раздвоенным носом, рыдал, то ли плевался кровью, то ли блевал вином. Во всяком случае воняло как из сортира, куда слили подонки, что даже на самый дешевый уксус уже не годились.

Девушка крепче прижала правую руку к торсу, левой торопливо содрала веревку с шеи, не выпуская нож. Красный туман опять сгущался перед глазами, превращая все кругом в мрачную фантасмагорию. Елена в ярости уколола себя в бедро, снова подстегивая измученное сознание новой болью. Помогло.

Привалилась боком к стене, сырой и могильно-холодной. Настолько холодной, что морозило даже сквозь плотный рукав рубахи, насквозь промокшей от пота. Словно заживо улеглась в осеннюю могилу. Решила идти вниз, к реке, так — слабенько под горку — было чуть легче. Шаг, другой. Сверкали в полутьме искры — шакалы не пользовались светильниками, а быстрое освещение для ориентации добывали шкрябая кремнями по камням и железкам. Елена безумно, на грани истерики хихикнула, машинально, не думая, лизнула капли крови с клинка, чтобы хоть на мгновение унять страшную жажду. Кажется, это подарило ей еще минуту спокойствия — со стороны такое упивание чужой кровью смотрелось жутковато и очень впечатлило. Кто-то принес «гнилушку» — лампу, которая набивалась фаршем из рыбы и светила за счет фосфоресцирования разлагающейся плоти.

Нет у нее ни палаша Кая, ни топорика Сантели, ни сабли Шарлея. И альшписа тоже нет. Но страшными бригадир, рыцарь и бретер стали не потому, что у них в руках оказались заточенные железки, а совсем по иной причине. И она тоже будет страшной. Уже стала, недаром целая улица сволочных тварей идет за ней, подвывая в алчном предвкушении добычи, но каждый ссытся подойти на расстояние вытянутой руки.

Елена точно знала, определила для себя как неоспоримый факт в настоящем и будущем, что второй раз петлю ей должны затянуть уже на шее трупа. И жить после такого определения стало просто и легко. Только сознание помутилось окончательно, девушка уже не понимала, где она идет — вроде бы по темной убогой улице, где нога попеременно то ступает на истертые веками камни, то хлюпает в зловонных лужах. И одновременно скрипело (предательски! но почему?..) под стоптанными ботинками дерево, как старая лестница старого дома. Пахло уже не грязью немытых тел и гнилым светильником, а воском, причем неплохого качества, без избытка жира. А еще железом и кровью. Одуряюще пахло, словно кровь разливали мисками, куда больше, чем могло натечь из жертв ее ударов — роскошных, неправдоподобно удачных и все-таки не фатальных.

Раздвоилось даже сознание. В одной части все силы уходили на то, чтобы удерживаться на ногах и не выронить слабое оружие. В другой фехтовальщицу сжигала бесконечная, всепоглощающая ненависть, причем сфокусированная отнюдь не на лиходеях из трущоб… Елена как будто смотрела на саму себя через стекло, обжигаясь отраженными волнами бешеной ярости. Девушка брела одновременно в двух мирах. Или в разных временах. А может и там, и там одновременно. Главным сейчас было сконцентрироваться на одной грани восприятия, просто идти вперед, сцепив зубы, превозмогая огонь в сломанной руке. Сжимая клинок в целой руке. Потому что каждый шаг…

Мозгу не хватало аппаратных возможностей, чтобы додумать — почему каждый шаг столь важен. Это было просто самоочевидно. Идти, пока остается хоть капля сил, переступая через боль и страх.

Рядом ударило, глухо и сильно, рассыпав колючие осколки. Снова, чуть ближе. Ее начали забрасывать комьями сухой земли. Не опасно, зато больно. Вот это уже был конец, под градом камней далеко не уйти. Недалеко — тоже. Елена остановилась, выдохнула и повернулась лицом к неизбежности. Левой рукой прикрыла глаза, сжав ножик покрепче. Тускло мерцала гнилостным светом рыбная лампа, тени впереди роились, как трупные мухи. Их было много, и все ждали в готовности разом кинуться на ослабевшую жертву. Теплые струйки змеились по лбу и лицу — пара камешков рассекли кожу на голове. Один глаз окончательно закрылся под подушкой гематомы, второй различал только свет и тьму.

Вот и все, пожалуй…

Елена прислонилась к холодной твердой стене, непривычно гладкой, с какими-то острыми буграми. Девушка оказалась в неглубокой арке, удачно прикрывающей с боков. Что ж, еще минуту-другую передышки это даст, а затем все. Она почувствовала себя в пещере, впечатление еще больше усиливалось из-за «гнилушки». Луна окончательно спряталась за тучами и крышами, уступив место мертвенно-зеленоватому свету.

Все. Конец.

Чтобы перехватить нож из обратного хвата в обычный понадобилось две попытки, и в процессе девушка чуть не выронила клинок. Но справилась. Встать прямо оказалось сложнее, гораздо сложнее, но и здесь Елена тоже сумела. Осталось приставить нож острием к солнечному сплетению, надавить и…

Что может быть проще, чем упасть вперед? Сила тяжести и собственный вес сделают остальное. Елена представила разочарование шакалов, которым сегодня обломятся и доход, и развлечение. Хотя они наверняка придумают, как воспользоваться с пользой ее телом, но трупу будет все равно. Она хрипло, страшно рассмеялась, роняя с разбитых, пересохших губ капли кровавой слюны. Сплюнула, пытаясь сорвать с языка отвратительный привкус чужого сала. Закрыла глаза и хотела напоследок представить Шену, какой запомнила в первую и последнюю ночь, у костра, перед отплытием на проклятом корабле в проклятый Малэрсид.

Не вышло. Слишком, слишком устала. Образ темноволосой подруги с хризолитовыми глазами ускользал сквозь сито неверной памяти. Таял в огне страшной ненависти, которую испытывала та, другая Елена. В ином времени, в неведомом месте.

«Ты была счастлива?»

«Нет…»

Что же, по крайней мере, она помнила голос. И голос подсказал, что время пришло.

По-прежнему не открывая глаз, Елена прошептала — на большее сил не хватило:

— Идите нахер, уроды. Сегодня будете драть не комиссарское тело, а мертвечину.

И сделала то, что следовало сделать.

Падение оказалось долгим, почти бесконечным. И восхитительным — ни усталости, ни боли. Просто чувство покоя, давно заслуженного отдыха, которое — самое замечательное! — все длилось и длилось.

Елена ждала укола под грудью, вспышку боли, когда острие пронзит скопление нервов. А затем — пустоту, из которой нет пути назад. Хотелось надеяться, что за гранью есть что-то кроме полного небытия. В краткое мгновение между закончившейся жизнью и еще не начавшейся смертью Елена подумала о всемогущем Пантократоре. И о чуде. О возможности увидеть двух людей, с которыми ей не довелось обрести счастье в этом мире. Или мирах, если быть точными. О желании еще хотя бы раз посмотреть на старого медика и молодую воительницу, которые никогда не встречались и не знали друг о друге, но были равно дороги Лене, Хель и Тейне, одной в трех лицах.

Хотя бы один взгляд, одно лишь слово…

Удар. Сокрушительный, тяжкий, выбивающий дух. Не укол. И не в солнечное сплетение, а по затылку, будто с размаху доской огрели. Прежде чем окончательно провалиться в глубокий обморок, Елена поняла, что упала не вперед, на нож, а назад, когда опора за спиной внезапно исчезла.

И наконец, пришла благословенная тьма.

* * *

Готического солдатика на коне выстругали из светлого, почти белого дерева, потемневшего от времени. Настолько, что выжженные узоры терялись на общем фоне. Игрушечный кавалерист выглядел бывало и, судя по убитому виду, служил многим поколениям детей. Копьецо давно сломалось, конь остался без хвоста и ушей, а щит, похоже, яростно скоблили ножом. Видимо, резчик сделал когда-то герб, но затем от рисунка на всякий случай избавились. Немудрено, учитывая трепетное отношение общества к любой геральдике. Лишний завиток или оттенок тинктуры могли стать причиной жестокого спора о привилегиях, а затем и поводом для вендетты или даже частной войны благородных семейств.

Деревянный солдатик стоял рядом со свечой. Елена смотрела на фигурку и думала о том, что она и сама теперь как сломанная игрушка. Вздохнула — вместо вздоха получился долгий неровный всхлип — и перестала думать о бессмысленной ерунде. Перевела взгляд с игрушки на тех, кто сидел напротив. Они молча ждали, когда незваная гостья чуть оклемается и придет в более общительный вид.

Елена смутно помнила, что было после падения. Одно можно сказать точно — ей повезло, продвигаясь под градом камней, девушка прислонилась к двери, что скрывалась в глубокой арке. В тот момент, когда искалеченная неудачница приступила к самоубийству, дверь открылась. Затем Елену куда-то тащили, но недолго, наверное, оказалась слишком тяжелой. Плеснули в лицо холодной водой, а дальше… дальше провал. Сейчас избитая жертва фехтмейстерства сидела в мрачной комнате, за узким столом с глиняным подсвечником. Напротив расположились две очень маленькие женщины… нет, не так. Девушка моргнула единственным глазом, сфокусировалась на карлице и девочке, которой Елена дала бы самое большее, лет шесть.

— Спасибо, — прошептала она разбитыми губами. Вышло шепеляво, но более-менее разборчиво.

Карлица кивнула. Было ей навскидку между двадцатью и тридцатью, то есть, по меркам Земли, смотрелась на сорок с лишним. Достаточно ухоженная, в накидке без рукавов поверх свободного платья. Длинные темные волосы уложены в простую, но аккуратную прическу, заколотую медными спицами. Женщина походила на мещанку, не слишком изнуренную тяжкой работой. Выражение лица ускользало от Елены в скачущих тенях, но взгляд не казался злым, скорее в глазах спасительницы читались интерес и жалость. Но скупо отмеренные, без экзальтации и готовности всплескивать руками. Что же касается девочки… Несмотря на единственную свечу, фамильное сходство матери с дочкой бросалось в глаза. Только лицо у карлицы было по-своему симпатичным, а у дочери наоборот — при нормальном сложении рожица казалась на удивительно некрасивой.

Елена вздохнула, проверяя, не слишком ли переломаны ребра. Похоже, трещины имели место, но в остальном обошлось.

— На меня… напали, — объяснила она.

— Да, я знаю. Слышала. Тебе повезло.