Высокое Искусство

Что ее ждет в «Городе тысячи колодцев» Елена в точности не знала, но по умолчанию предполагалось, что будет хорошо, уж точно лучше нынешнего. Там ждал фехтмейстер, да и вообще город — это прогресс, культура и хотя бы нормальные стационарные сортиры. Что немаловажно в мире где терракотовый ночной горшок — уже роскошь, предмет для гордости всего трактира, а обретение кружки горячей воды для разведения краски — небольшой квест, потому что ее надо кипятить на открытом огне.

Но все опять шло как-то не так… И, тем не менее, Елена пыталась верить в то, что ее дорожные мытарства наконец-то близятся к завершению, а впереди ждет хоть какая-то упорядоченность. И минимальные бытовые удобства. А пока она брела вдоль реки, мрачно размышляя про себя, что ранние подъемы — зло. Или, как говаривал Дед — «Бог создал сон и тишину, а черт — подъем и старшину».

При ближайшем рассмотрении Мильвесс не то, чтобы разочаровывал… хотя чего уж там, разочаровывал. От столицы мира Елена ожидала большего. Да, местный мегаполис был велик, этого не отнять, многократно больше всех городков и городищ, что ей прежде встречались на этом пути. И… все, собственно. Каркасные дома немного больше обычного и все на каменных фундаментах. Каменные здания, почти все явно старой постройки. Мощеные улицы, тоже древние на вид — камни основательно стерлись, выдавая столетия эксплуатации. Все это неуловимо напоминало старую Москву с ее хаотической планировкой.

Впрочем, Елена допускала, что видела пока лишь самую малую часть Города, и в столице наверняка есть куда более интересные места. Тем более, что она пока бродила по северной части Мильвесса, разделенного рекой пополам, на «Север», именуемый Gearr-Fearainn, и «Юг» под названием Babarren-Fearainn. Северная часть считалась более бедной, «мастеровой» и вообще новодельной. Здесь, в числе прочего, извивалась Улица Вольных Клинков, где собрались фехтовальные школы и резиденции крупнейших бретерских сообществ. А юг принадлежал купеческому сословию и был заметно богаче. Связано это было с рекой и мостами, но как именно — Елена пока не очень поняла.

С названиями вообще имелась путанница. Скажем, Мильвесс также именовался «Тайдиддо» — «Солнечный город». Но при этом точно также называлась и река, у которой в свою очередь был свой топоним, используемый, впрочем, редко и словно по необходимости.

Солнце, наконец, пробилось лучами к юго-западу. Там, за унылыми черепичными крышами, похожими на обрубленные по углам крышки сундуков, что-то сверкнуло, заиграло в небе, как паутина красок в тончайшем хрустале. Какое явление могло породить эту радугу, Елена не представляла, но сияние добавило немного оптимизма и жизнерадостности. Не все кругом было так уж беспросветно. Девушка даже начала тихо напевать себе поднос:

I'm an alien

I'm a legal alien

I'm an Englishman in New York

Безумно хотелось в баню. Одежда обходилась без стирки уже неделю, а мылась Елена три дня назад, у простого ручейка. Процесс шел под аккомпанемент размышлений о том, что если сейчас она от резкого охлаждения свалится с инфарктом, то это будет еще милосердно. Потому что можно заработать, например, менингит (короткие волосы тоже требовалось мыть, костерок развести не удалось, а вода была так холодна, что казалась жидким азотом). Или пневмонию. И то, и другое в местных условиях обещало долгую, мучительную смерть. Деньги на баню и прачек в принципе еще оставались, но соответствующее заведение требовалось еще найти, провести разведку и в целом потратить время. Кроме того, любой визит в присутственное место воспринимался Еленой как испытание духа и рискованное мероприятие. Так что неприятно, конечно, являться к фехтмейстеру грязной свиньей, но сегодня придется потерпеть обоим.

Она пришла вовремя, хотя для этого пришлось дважды пройтись по улице туда и обратно. По пути девушка ловила на себе внимательные изучающие взгляды, однако обошлось без конфликтов. Определилось по крайней мере одно достоинство большого города — одинокая самостоятельная женщина была не в новинку и не привлекала особенного внимания.

Долбить в дверь пришлось долго, Чертежник все не открывал. Наконец по ту сторону что-то зашаркало, загремело, очень старчески, немощно, так, что Елена даже засомневалась, не тратит ли она время попусту. Но вспомнила, как Фигуэредо ударил ее ножнами и решила — нет, не тратит. Окошко с громким стуком отворилось, из полутьмы сверкнул круглый совиный глаз. Он долго, не мигая, смотрел на Елену неподвижным зрачком, как стеклянный шарик.

— Заходи, — сказал, наконец, мастер, гремя изнутри ключом в замке.

— Итак, сейчас проверим, что же ты умеешь.

С этими словами Чертежник вручил ей небольшой топорик с лезвием в виде полумесяца и бронебойным клювом на противоположной стороне. Компактное, но весьма тяжелое оружие с цельнометаллической рукоятью. Елена такие уже не раз видела — сугубо рыцарский инструмент, рассчитанный на конный бой. Что-то вроде оружия предпоследнего шанса, когда утеряны и копье, и меч-пробойник.

— Переверни, — отрывисто приказал мастер и, видя, что ученица не поняла, раздраженно пояснил. — Смени ударную часть.

Елена послушно развернула топорик наоборот, клевцом вперед, полумесяцем к себе.

— Еще раз.

Ученица чуть подбросила топорик, поймала нужным образом.

— Еще.

Исполнено.

— Еще. И так продолжай.

Первые двадцать-тридцать повторов казалось легко. Затем Елена быстро ощутила всю тяжесть кованого металла. Фигуэредо ходил по кругу, как гиена в ожидании, когда добыча ослабеет. Он держал в руке длинную тонкую палку, смахивающую на стек или толстую розгу. Увы, сомневаться в предназначении инструмента оснований не имелось. В центре круга Елена, стиснув зубы, перехватывала топор. Лезвие вперед, клевец вперед. Лезвие… клюв…

— Смени руку, — приказал Чертежник и снизошел до пояснения. — В бою часто приходится менять противников и выбирать правильную борьбу с ними. Бронированное — коли, беззащитное — руби. Однако делать это следует очень быстро. Продолжай.

Сначала перемена рук принесла облегчение, но Елена очень быстро поняла, что левая рука у нее определенно слабее. Мучительная боль поползла вдоль сухожилий, наливая запястье и плечо свинцовой тяжестью. Девушка сжала челюсти еще сильнее и чуть откинулась назад, придала локоть к боку, пытаясь хоть немного разгрузить работающую руку. Наградой сразу же стал хлесткий удар по плечу.

— Не халтурь, — приказал Чертежник. — Быстрее. Четче.

Все это ей представлялось по-иному… совсем по-иному. Елена в общем была готова к тому, что Фигуэредо окажется суров и вреден. Она уже была осведомлена о мастеровых традициях и знала, что месяцами станет чистить нужники, выносить за хозяином горшок и так далее. Это была цена за науку, расплата, которой нельзя избежать в мире цеховых корпораций. Но предполагалось, что и наука воспоследует. Воображение девушки неизменно рисовало что-то в традиционно-японском стиле. Тренировки на заре, рассветные лучи, скользящие по зеркальному клинку, медитации в утренней прохладе и все такое. Тем более, что медитации бретерам Ойкумены были хорошо знакомы, только назывались по-иному — «èistris`Sgrìobhaiche», что дословно переводилось как «слушание Создателя».

Фигуэредо оказался куда более неприятен, чем ей представлялось. А обучение… странным. И почему-то очень поздним, что вообще не практиковалось. Крепло ощущение неправильности происходящего. Как будто Чертежник… не то, чтобы развлекался… но загружал ее достаточно бессмысленным занятием, готовя злую шутку. Одако Елена продолжала. И за пару перехватов до того, как пальцы отказались бы повиноваться, Чертежник приказал:

— Хватит.

Ученица немалым усилием удержалась от того, чтобы не уронить топор. Взяла его двумя руками, помня, что уронить оружие по здешним традициям — позорно и недостойно.

— Бросай.

Девушка недоуменно глянула на учителя.

— Бросай, — нетерпеливо, раздраженно повторил Чертежник, и новый удар ожег руку. Топорик звякнул о каменный пол, Елене сжала ноющую кисть, которая теперь болела и от наставнического удара.

— Держи.

Что-то изменилось в атмосфере. Темный пыльный воздух, в котором танцевали тени от могильного света лампы, словно сгустился, заиграл искорками невидимого напряжения. Елена взялась за рукоять короткого тесака, очень похожего на те, что были в ходу на Пустошах. Да и вообще являлись едва ли не самым ходовым клинковым оружием Ойкумены. Распространеннее были только топоры.

Клинок длиной от локтя до кончиков пальцев, рукоять продолжается длинным «крысиным хвостом», который загнут вперед и образует скобу для защиты пальцев. Рукоять обмотана кожаным шнуром или просто веревкой, зачастую вообще свободна, рассчитана на хват руки в толстой кожаной варежке. Простое оружие, тяжелое, достаточно грубое, однако дешевое. Такое по силам любому кузнецу, способному выковать что-то посложнее гвоздя. Несмотря на «демократичность» и народность, тесаки были популярны также среди профессиональных воинов, которые ценили дешевую эффективность и повальную распространенность. Научись владеть такой железякой — и сможешь вооружиться в любом краю Ойкумены.

— Положение!

Елена машинально приняла стойку рапириста, привычную, засевшую в подсознании. Чертежник снова обошел ее по кругу, хмурясь и корча злобные рожи.

— Ясно, — сказал он негромко, скорее себе, нежели ученице.

— Все как я и думал…

Удара Елена не заметила. Она вообще не поняла, что сделал Чертежник, но правый бок словно облили кипятком. И почти сразу же наставническая палка вторым ударом хлестнула ей чуть выше левого уха. Ученица вскрикнула, отшатнулась. Фигуэредо усмехнулся, глядя в полные боли и слез глаза ученицы.

— У тебя в руке клинок, — напомнил он. — А у меня лишь палка. Так защищайся!

Другой бок, точка чуть ниже ключицы, бедро. На тот раз Чертежник не спешил, он как будто наслаждался, демонстрируя Елене удары, которые она могла заметить, однако не успевала парировать или хотя бы уйти.

— Убей меня, дрянная девка! — гаркнул мастер. — Действуй!

Елена бросилась на него, помня, как Шена пыталась задавить ведьму на корабле, отчаянной атакой. Она рубила наотмашь, сжав неудобную рукоять обеими руками. Фигуэредо ушел от атаки движением профессионального балеруна — шаг назад с разворотом на девяносто градусов и откинутый корпус — пропуская Елену мимо себя. Оказавшись сбоку, мастер продолжил красивый, плавный поворот, который закончился образцовой подсечкой ног. Елене показалось, что палка в руке Чертежника перерубила ей подколенные сухожилия Девушка упала, больно стукнувшись носом о камень. На этот раз она крикнула в голос.

— Вставай, животное, — приказал мастер, хищно раздувая ноздри, он словно упивался болью жертвы. — Вставай, если не хочешь умереть в луже своей мочи, как свинья на бойне.

Он выждал, пока ученица не встанет на ноги, шатаясь, балансируя на грани падения. Затем с быстрым подшагом ударил сверху вниз, по ключице, до хруста в кости, и сразу же провел двойку «рука-нога». Девушка знала, что такое боль, в конце концов, медичку едва не убил ночной демон болот, да так, что поясница до сих пор ныла в сырые ночи. Но сейчас… Сейчас

— Не надо!

Воздух свистнул разбуженным шершнем под палкой Чертежника. Фехтмейстер обозначил выпад справа и ударил слева, замедленно, как на показе, но Елена все равно не успела защититься. Тесак в руках предательски отяжелел и казался бесполезным куском железа по сравнению с порхающей палкой мастера.

— Пожалуйста! — отчаянно взмолилась девушка.

— Ненадолго же тебя хватило, — осклабился Фигуэредо. — Надо было лучше ублажать Венсана, тогда он был бы к тебе добрее. И не направил ко мне.

— Нет… пожалуйста…

Грудь болела так, что не было сил вдохнуть поглубже и говорить громко, Елена чувствовала каждое ушибленное ребро и сипела, стараясь не упасть, с трудом балансируя на одной ноге, той, что болела чуть меньше.

— Я же заплатила…

— И я принял тебя в ученицы.

Злая усмешка мастера превратилась в маску, зубы в свете лампы, казалось, светились собственным огнем, как подсвеченные ультрафиолетом.

— Я обещал учить. Я учу. И сейчас преподам отличный урок. Самый главный в твоей бесполезной жизни. После него другие тебе не понадобятся.

Рыдать не хотелось, крики были позорной слабостью. Однако непереносимая боль выжимала слезы из глаз. И терпеть ее молча не было никакой возможности. Теперь Елена поняла, что имел в виду Чертежник, когда упоминал «науку боли», и закричала вновь, теперь уже, невзирая на боль, от настоящего ужаса. Она поняла, что Фигуэредо вообще не собирался учить незваную гостью. И сейчас он ее забьет насмерть.

Елена думала, что знает боль до того как взяла в руки тесак и получила первый удар. Думала, что поняла боль после того как Фигуэредо начал ее избивать. Что ж… она ошибалась и в том, и в другом случае. Хороший бретер знает все уязвимые места человеческого тела. Хороший фехтмейстер знает их намного, намного лучше. А Фигуэредо был очень хорош и настроился на отличный результат. Разминка закончилась, и мастер начал главный урок с того, что одним ударом сломал ученице правую руку чуть выше запястья.

Глава 4

Шакалы

Они шагали локоть к локтю, зная, что лишь единство даст хоть кому-то возможность уйти с этого поля живым. Строй основательно перемешало серией атак тяжелой кавалерии, бойцы стояли в чужих рядах и шеренгах. Остатки полка утратили строгий порядок, но в жалкое стадо пехота не превратилось. Выучка и дисциплина, господа! Чтобы ее без остатка растерять, нужно немного больше, чем десяток наскоков трусливых всадников в жестяных доспехах. Еще один-два, может три… В задницу страх, ведь строй еще стоит!

Прямоугольник, ставший овалом неправильной формы, ощетинился во все стороны пиками, немалой частью обломанными. Барабанщики, уже без всякой команды — капельмейстер давно лег мертвее мертвого — долбили по натянутой коже тяжелыми молоточками, задавая ритм. Все флейтисты погибли при пятом, самом яростном натиске рыцарей — два десятка бронелобов пробили строй и дошли почти до самого знамени. Там их всех и положили, конечно. Кого пикой, кого кинжалом, а кого и голыми руками задавили. Нет, не за флейтистов мстили, просто так случилось! Так что флейты молчали, но барабаны звучали еще внушительнее, еще страшнее, чеканя смертоносный такт.

Левой! Левой! Левой!

— Sleagh air a ghualainn! — заорал полковник. — Tha a'cheum!

Командир сорвал глотку, многие часы управляя боем, и голос его звучал подобно всхрипам пилы, с натугой продирающейся сквозь волокна сырой сосновой колоды. Полковник рычал, мешая слова разных диалектов. И ему отвечал такой же рык измученных, поголовно раненых, вымотанных до предела бойцов.

Утром на поле вышла терция «Свинские собаки» числом без малого две тысячи солдат. К исходу дня на ногах осталось не более пяти сотен. Пятьсот воинов, самых стойких, готовых биться до последнего вздоха. Все остальные по большей части остались там, на лугу, где терция приняла первый бой, и на долгом пути отступления, когда баталия тяжело шагала к реке, огрызаясь из арбалетов, обращая в бегство малые отряды, принимая на алебарды и уцелевшие пики тяжелую кавалерию.

Да, этот день стал утехой для Пантократора в его ипостаси Отца Войны. А ночь сулила праздник волкам, трупоедам и мародерам. Полк, сбив очередной заслон, медленно шел к переправе. Пики на плечах колыхались над головами, сталкиваясь и гремя натруженной сталью, заглушая стоны раненых. Их несли на себе. Не всех. Тех, кто еще мог выжить.

Вражеский командир сменил коня в пятый раз — предыдущие стали поживой для воронов — и вновь собирал кавалеристов для атаки. Ударить, разбить, разнести в клочья, и гнать, добивая в беззащитные спины и затылки! Доспехи военачальника утром сияли полированной сталью и обильной позолотой. Сейчас пыль, грязь и кровь облепили металл как вязкая замазка. Свежие вмятины на броне складывались в причудливые пиктограммы, указывающие, сколько раз за минувшие часы смерть прошла стороной, лишь коснувшись саваном.

Всадники опять собирались под знамя «солдатского герцога»[5], штандарт с четырьмя пустыми полями на сером некрашеном полотне. Строились в подобия копий[6] — слабые, нестройные, и все же способные ударить. Устали все. И люди, и лошади, и само железо…

Полковник остановил самого дюжего бойца из охраны знамени, залез ему на плечи. Едва не упал от накатившей слабости, но все же удержался. Кто-то подставил пику. Офицер взялся за обломанное древко для пущей опоры, глянул в сторону собирающейся кавалерии. Да, сил у герцога хватит на еще одну атаку. Ровно одну, в которой силы и кони полностью закончатся, как пивной бочонок на столе пьяных солдат. Повторить не смогут, пусть хоть сам Господь сойдет с небес, размахивая огненным мечом и пуская громы из божественной задницы. Но этот последний натиск еще надо выдержать.

Полковник глянул в другую сторону, прикинул, может ли полк шагать быстрее, чтобы дойти до переправы раньше, чем рыцари ударят. По всему выходило, что шансы есть. Только для этого требовалось бросить тяжелораненых. Тогда, рванув налегке, можно было пройти к мосту, а это, считай, уже спасение.

Он тяжело спрыгнул, едва не подвернув ногу. Кираса и шлем гнули к земле, ломили кости. Командир позволил себе роскошь поразмыслить несколько мгновений…

— Полк, стой! — проорал полковник. Бойцов осталось так мало, что команду не пришлось повторять никому из лейтенантов. Да и осталось тех лейтенантов лишь трое. — Разворот! Стена пик!

Пехотинцы выполняли приказ тяжело, медленно, выходя из ритма барабанного шага. Готовясь к последней схватке в этот день и скорее всего в жизни. Готовясь пережить звездный час латной пехоты или навсегда лечь в истоптанную, окровавленную траву. Впрочем, многие могли совместить. При должном невезении, разумеется.

Всадники, наконец, сумели собраться в некое подобие строя. Никаких клиньев и прочих ударных формаций, обычный прямоугольник, столь же условный, как и квадрат пехоты перед ней. Лошади уже не ржали, а вымученно хрипели, роняя клочья пены с окровавленных губ. Герцог забрал у знаменосца штандарт и выехал перед своей малочисленной ордой. За конным строем виднелась неуверенно переглядывающаяся пехота, которая уже не годилась ни на что, кроме моральной поддержки и ободрения с пожеланием всяческих успехов. Терция, которая держала удар тяжелой кавалерии, обычных коллег по ремеслу затаптывала буквально мимоходом.

— Первая шеренга, на колено! — закричал полковник. — Арбалеты во вторую линию!

Стрелков осталось очень мало с обеих сторон, потери от оперенной смерти составляли, научно говоря, статистическую погрешность в общих потерях. Но тем, кто падал на горячую, перегретую солнцем землю или безвольно обвисал на высоком «таранном» седле» становилось не легче от того, что их убила голая статистика.

Всадники приближались мерным шагом, сберегая силы вымотанных до предела животных. И общая неуверенность разливалась в сером вечернем воздухе. Копыта все так же стучали по земле, чавкая, когда подкова ступала в лужу крови, но перестук становился все менее стройным. Полковник это понял, ощутил инстинктом прирожденного воина, солдата, дезертира и офицера. Надежда опалила душу, как ушат целебного, на травах настоянного кипятка в бане.

Еще поживем?..

— Арбалеты, назад! Строй сомкнуть!

Герцог тоже понял, что его финальная атака захлебывается, не начавшись. Полминуты, минута — и все, двинуть вперед кавалерийскую массу не сможет никакая сила в мире. Может и к лучшему… Командир уже потерял все, что ему причиталось за эту битву, теперь бой шел в чистый убыток. Четыре убитых коня — настоящие дестрие, не «экономические» курсеры — составляли годовой доход хорошего поместья со всеми арендными платежами и виноградником. Да и пятый, последний зверь войны тоже шатался от усталости и потери крови. А еще не меньше трети рыцарей лежали на мокрой красной траве или в лазарете. Это не считая сержантов, оруженосцев и прочей поддержки.

Треть! Немыслимые, невообразимые потери, достойные сокрушительных побоищ времен Старой Империи. Пришло время отступать. Считать потери, думать, как оправдаться перед владетельными семьями за массовый падеж высокородных родственников. Еще крепче думать, как вышло, что обычная континентальная пехота, наемный сброд, что ничтожнее самых презренных, дралась подобно лучшим пикинерам горских князей и тухумов. И что делать с ней в следующий раз.

Это было разумно, это было правильно. И герцог…

Полковник увидел, как всадник перекинул знаменосцу штандарт и пришпорил коня. Погнал вдоль кавалерийского строя, что-то крича. А затем развернул несчастное животное, изнемогавшее под доспешной тяжестью, и дал шпоры. Мгновение заминки, бесконечной, как все время мира — и вся конная орава двинулась за ним, шаг за шагом, с явной нерешительностью. Сейчас всадников толкало вперед лишь опасение каждого прослыть первым, кто бросил предводителя одного и покинул славное поле боя. Такую «славу» не отмыть и внукам.

— Пики наперевес! Стоять стеной! — пролаял полковник, сообразив, что «солдатский» пошел ва-банк, поставил на решающую атаку все, включая собственную жизнь.

Герцог, подгоняя угольно-черного жеребца, несся прямо на пикейного «ежа», разгоняясь как таранное бревно. Копье военачальник потерял или сломал, седельный меч остался в ножнах — всадник крепко уцепился за поводья, сосредоточившись на управлении дестрие. Рыцарь был готов пожертвовать конем и, с очень большой вероятностью, собственной жизнью, пробив пехотный строй инерцией мертвых тел, закованных в сталь. Видя эту безумную, самоубийственную храбрость, достойную настоящих баллад, малочисленное конное воинство устремилось за предводителем. Вперед, к славной победе или не менее славной смерти, о которой спустя века будут вспоминать потомки, отстаивая привилегии семей. Прямо на проклятое, ненавистное черно-белое знамя, что высилось над строем пикинеров.

— Стоять крепко! Знамя выше!

Полковник выхватил у кого-то алебарду и, расталкивая солдат, ввинтился в первый ряд, прямо к несущемуся на строй пехоты демону. Упер окованное железом древко в землю, прижал сапогом, взялся обеими руками, нацеливая стальное перо в лошадиную морду. Спереди всадник казался очень малой мишенью, к тому же прикрытой стальной броней коня. Арбалетные стрелы герцогу не вредили, слишком хороши оказались латы.

— Стоять до конца!

Ему ответил нестройный хор пехоты, который рос и креп по мере того как солдаты орали все громче, подбадривая себя:

— Стоять до конца!! Стоять насмерть!!!

— Власть Закона! — проревел полковник, и пехота ему ответила:

— Власть Закона! Сила Закона!! Сила Империи!!!

Совсем близко… Полковник видел, как летят хлопья пены сквозь прорезь лошадиной маски. Как темнеют прикрытые частой решеткой смотровые отверстия. Понимал, что даже если теперь всадник захочет остановить страшную зверюгу, он уже не сможет. Пальцы сомкнулись на древке алебарды, словно каменные. Офицер понял, что сейчас он, скорее всего, умрет. И рыцарь тоже. Вопрос лишь в том, остановится ли убитый всадник смерти на третьем-четвертом ряду, увязая в трупах, или прорвет строй до конца, открыв путь собратьям, что накатывали финальной приливной волной.

Очень хотелось закрыть глаза, чтобы не было так страшно.

Очень хотелось остаться в живых, чтобы когда-нибудь рассказать детям, как он, бывший крестьянин и нищая голытьба, стал полковником, взял под командование лучший на все четыре стороны света полк, накостылял тяжелым всадникам — королям поля боя — и собственноручно отправил в ад настоящего герцога. Детей у командира не было, по крайней мере, известных, но ведь могли появиться, со временем.

Хотелось…