Высокое Искусство

Карлица говорила очень спокойно, констатируя факты. Елена снова вздохнула.

— Нужны две дощечки, — попросила она. — Или палочки, размером… — девушка отметила на предплечье.

— Зачем?

— У меня сломана рука. Сделаю повязку.

— Из палочек?

— Да, — чтобы говорить членораздельно, приходилось стараться и четко артикулировать слова, от этого губы болели еще сильнее. — Она особая, лекарская.

Карлица подумала.

— Хорошо. Сейчас посмотрю.

Итогом коротких поисков стала дощечка, похожая на старую половицу, и палочка, которой, судя по запаху и налету, регулярно мешали брагу или кислое тесто. Елена стиснула зубы, чувствуя кислый, медно-уксусный привкус на языке. Мысленно прикинула, каких трав сейчас следовало бы намешать по заветам Аптеки для успокоения и облегчения мытарств. Содрогнулась от мысли, насколько сейчас станет больно.

Первым делом Елена разрезала рукав и несколькими движениями отхватила его чуть ниже плечевого сустава. Рубашку было жаль, но покалеченную руку требовалось хотя бы осмотреть. Боль снова запустила клыки в предплечье, отозвалась в плече и даже выше. Но терпимо, хотя и на самой грани. Медичка хмыкнула, подумав, что еще пару дней назад она кричала бы в голос, а сейчас… что ж, иногда люди стареют быстро, а она чувствовала себя очень, очень старым человеком. Старым и никчемным, как деревянный солдатик рядом со свечой

Предплечье отекло, кожа обрела синеватый цвет — значит, перелом, а не просто трещина или сильный ушиб, как надеялась пациентка. Но перелом закрытый и, кажется, довольно ровный. Вспомнилась строчка из дедовской книги — если угол смещения костей более пятнадцати градусов, нужна отдельная операция по выправлению. Ну, отдельная операция все равно не светит и остается надеяться, что градусы правильные. Елена пошевелила пальцами — двигаются, хотя и слабо.

— Мне понадобится помощь, — снова обратилась она к хозяйке дома.

Елена готова была пообещать денег, но карлица лишь с интересом кивнула и деловито спросила:

— Что нужно делать?

Пациентка и доктор в одном лице коротко объяснила, как смогла. Женщина качнула головой в знак согласия и понимания. Елена протянула ей горский нож. Отдавать клинок решительно не хотелось, учитывая, что ножик уже спас еленину жизнь. Но пришлось. Девушка горько усмехнулась, вспоминая свой первый медицинский опыт в этом мире. Воистину, жизнь идет по кругу.

Ну, поехали.

По ее указаниям карлица распорола отрезанный рукав на несколько полос. Елена, стиснув зубы, осторожно завела их под руку и начала формировать шину. Палка оказалась длиннее досочки, Лена пристроила ее к внешней стороне предплечья. Паркетина как раз подошла к стороне внутренней, чуть заходя на запястье. Хорошо, заодно и кисть можно зафиксировать. Через несколько минут зубовного скрежета, закушенных губ и красного тумана в глазу, получилась инсталляция «шина разобранная, полуфабрикатная». Елена перевела дух и начала собирать все воедино, стягивая завязками из рукава. Карлица и тут помогла, пальцы у нее оказались тонкими, но сильными. Причем руки не изношены женским трудом, кожа нормальная, не выцвела от бесчисленных стирок, ногти на месте. Интересно, чем занимается хозяйка и спасительница?

Работать при свече, да еще и одним глазом оказалось безумно тяжко. Два раза девушка почти теряла сознание, пришлось откидывать голову на жесткую деревянную спинку и переводить дух. Но пациентка выжидала, когда помрачение отступит и упорно продолжала. Челюстные мышцы болели от перенапряжения, тихий стон временами пробивался сквозь спазматически стиснутые челюсти. Но в итоге получилось. Скорее «так себе», чем «хорошо», но, здраво рассудив, Елена пришла к выводу, что в данных условиях работа приближается к образцовой. Шина выглядела, прямо скажем, уродски, но задачу выполняла.

Девочка не отрывала взгляд от операции, наблюдала с недетским интересом. Впрочем, это было естественно, телевизора то нет, любое необычное событие считается за развлечение. Да и обычного бытового хардкора в Ойкумене дети успевали насмотреться (и привыкнуть) с ранних лет.

Оставалось соорудить подвеску, и на нее пошел шейный платок. Слезы подступили внезапно и бурно — Елена вспомнила, что платок ей купила Шена. Простой кусок небеленого полотна еще хранил память рук темноволосой валькирии. А теперь… теперь… Елене за минувшие месяцы не раз приходилось гасить эмоции силой воли. С каждым разом получалось все легче. Вот и сейчас она задушила рыдания, словно крестьянин, сворачивающий голову курице. Для слез еще будет время.

Цепочка с двумя половинками одной монеты на груди показалась очень холодной, будто только сейчас из ледника.

Как правильно делать повязку Елена не знала, но решила, что расположение перпендикулярно корпусу будет самым правильным. Чтобы крепко завязать узлы, снова потребовалась помощь. Девушка сгорбилась над столом, пока хозяйка затягивала получившуюся косынку на шее сзади. Наконец Елена осторожно распрямилась, перенося вес руки на повязку.

Больно! Господи, как же все-таки больно… Наверняка она в чем-то ошиблась, что-то сделала неправильно, однако исправлять в любом случае поздно. Будем считать, что шина наложена как следует. А ведь надо было сначала обтереть предплечье мокрой тряпкой, с запозданием подумала Елена. Хотя и черт с ним! Если на коже и остался какой-нибудь столбняк, сейчас уже поздно.

— Ты лекарь?

Елена с большим трудом выбралась из очередного провала сознания, тупо глянула на карлицу, не в силах сфокусировать внимание и мысль.

— Ты лекарь? — повторила спасительница. Как-то странно, с живым и личным интересом. Хотя с другой стороны — чего уж странного, медицина всегда была дорога, даже плохонький медик в доме — уже хорошо. А гостья, как ни крути, теперь должна со всех сторон. Без карлицы ее труп сейчас… Живое, образное воображение Елены сразу подсказало, что сейчас происходило бы с ее самозаколотым телом. Учитывая, что тело досталось бы шакалам вполне целым, только синяки да разбитое лицо.

— Нет… грамоты у меня нет, — ответила девушка, стараясь как можно точнее подбирать слова. Не хватало еще попасть из огня работоргового криминала в полымя цеховых правил.

— Я…

Тут она сделала новую паузу, сообразив, что про Аптеку распространяться опять же стоит. Кто знает, открыт ли еще контракт на рыжую пришелицу из неведомых земель.

— Я знаю травы, умею делать мази, смешивать эликсиры и зашивать раны.

— А ожоги лечить можешь?

Странный вопрос. Елена в упор не видела на карлице и девчонке ни единого ожога, даже от уголька.

— Какие?

— Кипяток и раскаленное железо.

Добросовестно подумав, девушка решила, что лечить такое она сумеет. Хотя повреждения от едкой флоры пустошей и Злого Солнца больше походили на поражения кислотой, кожа есть кожа.

— Да.

— Вывихи вправляешь?

— Да.

Маленькая хозяйка наклонила голову с очень серьезным видом и даже будто с толикой радости. Девочка молча наблюдала, сохраняя выражение заинтересованной сосредоточенности на некрасивой мордашке.

— Отдыхай, — сказала, почти приказала карлица. — Завтра поговорим.

— Я заплачу, — Елена, несмотря на сонливость, все же постаралась устранить все возможные несообразности. — У меня есть немного серебра… — тут она поняла, что устала даже не сильно, а просто запредельно. Тело пережгло адреналин, исчерпало запас всех сил и проваливалось в неконтролируемое забытье.

— На поясе, снимите кошель сами.

— После, — твердо отозвалась хозяйка. — Завтра. Спи. Вон скамья, можно лечь.

— Мне воды… — запоздало выдавила Лена. Прежде лютая жажда шла фоном за болью, а сейчас остро напомнила о себе.

— Она принесет.

Кто такая «она» пришлось соображать долго, но, в конце концов, Елена справилась. Откинула голову на твердую спинку, со злой усмешкой вспомнила себя прежнюю, неспособную просто заснуть в гостях, без любимой пижамы и подушки с Мамору Чиба.

Как мало нужно человеку, чтобы вернуться в первобытное состояние машины выживания… Немного холода, чуть-чуть настоящего голода, припудрить старым добрым ультранасилием. И рафинированная горожанка в пятом поколении уже готова носить шерсть на голое тело, есть из вылизанных свиньями мисок, спать сидя на жестком дереве. И почитать за великое благо даже дырявую крышу над головой хотя бы на ночь. Потому что завтра не существует, а смерть, болезнь и побои готовы прийти в любой момент. И насчет любого момента ни разу не творческое преувеличение.

Наконец, сон — тяжкий, болезненный — принял ее в горячечные объятия. Елена заснула с ясной, четкой мыслью, которая повторялась вновь и вновь.

«Слишком много для меня одной… слишком много. Я так больше не могу»

Глава 6

Дворец под холмом

Ветер переменился и дул с северо-запада, сдувая традиционную городскую вонь, принося с озера-моря едва уловимый запах чего-то хвойного. Кроме того, казалось, свежевыпавший снег обладает собственным запахом свежести, чистоты. Определенно, в утренние часы южная часть Мильвесса казалась вполне приличной и чистой. Совсем как город с открытки.

Снова пошел снег, но как-то лениво, словно через силу. В неподвижном воздухе снежинки опускались, крутясь как невесомые парашютики. От каменных фундаментов веяло хладом, словно от могильных плит, ранний зимний морозец пробирался через поношенную одежду Елены. Рука по-прежнему болела, но скорее дежурно, более-менее терпимо. За месяц перелом относительно зажил, достаточно, чтобы увечная могла обходиться без повязки. Однако, судя по всему, до конца жизни Елене светила участь левши. Подвижность и координация ведущей руки так и не восстановилась.

Пронзительный свист ударил по ушам, запищала сигнальная дудка, разгоняя прохожих, сообщая, что время посторониться, дабы не оказаться под копытами владетельных господ. Разодетый лакей-сигнальщик торопился верхом на жилистой лошадке вроде пони, смешно раздувая щеки. За ним, на куда более солидном коне, скакал уже настоящий сержант, весь в кольчуге и коже с заклепками. Он высоко поднимал штандарт, но герб Елене был незнаком, вроде бы свинья из которой росло дерево. Зловещая картинка, однако.

Еще дальше гарцевала кавалькада человек в десять — охрана, сверкающая полированной сталью напоказ. Судя по гербам — не наемники, а ловаги с запада, что-то среднее между рыцарем и военнообязанной шляхтой. Вассалы, служащие сеньору за земли, но чаще ради хлебного содержания, которое ловаг продавал уже по своему усмотрению. Все при мечах и кирасах, у каждого на левой руке стальная перчатка с отдельными чешуйчатыми пальцами вместо традиционной «варежки», а также с увеличенной крагой, на которую можно было принимать удары вместо щита. Это лучше коней и оружия выдавало состоятельных воинов при щедром господине — качественная защита кистей и рук стоила умопомрачительно дорого, поскольку такое совмещение прочности с подвижностью являлось ультра-хайтеком доспешного дела и металлургии континента. Шлемы с открытыми забралами были снабжены кольчужными бармицами, а поверх, в свою очередь, драпировались накидками из плотной ткани, расшитой гербовыми цветами. Из-за этого головы бойцов казались несоразмерно широкими, вровень с корпусом, а силуэт в целом обретал «медвежьи» пропорции. В Мильвессе обычно предпочитали таскать «голую башку», то есть шлемы без лишнего декора.

Елена спохватилась и шагнула в сторону, пропуская всадников, чтобы не быть сметенной и затоптанной. По уму, следовало загодя снять шляпу и обозначить поклон, так что девушка укорила себя за забывчивость. Этим чотким и дерзким парням, похоже, нет дела до прохожих, а кто-нибудь другой вполне мог бы остановиться и устроить демонстративное наказание беспочтительного быдла презренного сословия. Надо быть внимательнее.

Свита сопровождала одного единственного человека. Он казался очень маленьким на приземистом и мощном дестрие — Елена уже научилась с одного взгляда определять боевых коней. Всадник определенно кидал понты в стиле «а я могу себе позволить!». Дестрие при всей мощи были очень капризными, чувствительными в повседневном содержании. Скотина, полностью лишенная инстинкта самосохранения, способная часами нести бронированного всадника и собственные доспехи, могла охрометь, сбив копыто, или просто сдохнуть, простудившись от сквозняка. Так что использовать их как обычных ездовых животных было не принято, а если такое и случалось, то справедливо воспринималось как демонстративный манифест «дурного бабла-то навалом!».

Когда всадник поравнялся с путницей, их взгляды случайно встретились, и … нет, не всадник. Всадница, которая лишь казалась маленькой на могучем звере. Молодая женщина примерно одних лет с Еленой или чуть старше. Тоже коротко стриженая брюнетка, притом угольно-черная, с хитрой заколкой в непокрытых волосах — для соблюдения приличий. Девушка одевалась по-мужски, как и сама Елена, только не в пример лучше и дороже. Носила узкие штаны и длинную стеганую куртку, накинутую как плащ поверх кафтанчика, все очень щегольское, с меховой оторочкой и серебряно-золотым шитьем. Золотая гербовая цепь висела напоказ, не свободно, а закрепленная по-рыцарски, то есть в специальных петельках на спине и груди. Левое плечо закрывал наплечник в виде миниатюрного щита из полированной до зеркального блеска стали с гравировкой.

Елена вздрогнула, ей на мгновение показалось, что с высокого седла, похожего на табуретку, смотрит Шена. Видение было острым, невероятно живым… и ошибочным. Нет. Все-таки показалось. Сыграла свою роль общая темноволосость и лихой вид боевитой всадницы. Молодая женщина была совсем не похожа на Шену, лицо ее отличалось мраморной бледностью урожденной аристократки, не знающей, что такое прямые лучи солнца. В каждом жесте, каждом взгляде отчетливо читалось превосходство, которому нельзя научиться, а можно лишь впитать годами жизни в ощущении своей исключительности.

Скользнув по Елене мимолетным, полным безразличия взглядом, аристократическая брюнетка поскакала дальше неспешной рысью. Прижавшиеся к стенам домов горожане оглядывались и продолжали путь, убедившись, что копыта больше не угрожают. Елена скрипнула зубами. Чувствовать себя рядовым мещанином было унизительно и грустно. Строго говоря, сейчас ее положение было даже хуже — одна, без семьи, цеха или хотя бы сообщества.

Но возможно что-то переменится… Сегодня, например. Девушка ускорила шаги, стараясь не отставать от карлицы. Та, несмотря на рост, перебирала ногами удивительно шустро, мягкие подошвы недешевых кожаных сапожек приминали свежевыпавший снег, чуть похрустывая.

* * *

Говаривали, что давным-давно жил некий боном из приматоров, то есть соль всех солей земли. Был он столь богат, что нельзя представить ничего на земле, под водой и в небесах, чего не смог бы купить этот лучший из людей. Был он столь знатен, что ни один летописец не брался перечислить за один прием всех предков обоих полов — иссякал самый крепкий голос. Был он столь могущественен, что прикажи солнцу не всходить, передав черед луне — и светила с готовностью исполнили бы указание.

Однако был на свете некто более могущественный — сам император. И вышло так, что повелитель всего мира от берега до берега, от вершин Серединных Гор до глубочайших подземелий — прогневался и решил наказать приматора. Аристократу предписали накинуть узду на высокомерную гордость, а в знак смирения уничтожить свой лучший дворец, жемчужину второго[7] по красоте города Ойкумены. Отказаться напрямую — значило бросить вызов повелителю пред всей Империей, а этого не мог себе позволить даже лучший из людей. И боном поступил хитрее, он воспользовался оговорками закона, которые, согласно овеянным столетиями канонам, дословно предписывали «поместить строение ниже уровня земли». И опустил, похоронив дворец под огромным холмом, что насыпали тысячи тысяч землекопов. Роскошный комплекс зданий превратился в не менее роскошную пещеру, где продолжилась прежняя жизнь, только теперь — без солнечного света, под ровным светом волшебных светильников.

Прошли века, семья бонома пресеклась. Дворец, ставший «ниже уровня земли», естественным образом погружался все глубже под собственным весом. Отдельные постройки приходили в упадок, гибли под обвалами, их снова откапывали, соединяли ходами. Чудо древней архитектуры пришло в упадок и превратилось в сложный подземный лабиринт. Наконец, незадолго до Катаклизма, его приспособили под тюрьму, из которой за все время существования не удалось сбежать никому, потому что не в людских силах проложить дорогу к свету через половину перестрела[8] каменистой земли. А когда отодвинулись в прошлое ужасы крушения старого мира, «дворец под холмом» снова начал использоваться по назначению.

Даже сейчас остатки былой роскоши приоткрывались внимательному глазу. Качество кладки, мраморные ступени, штукатурка, местами сопротивляющаяся даже вечной подземной сырости. Стаканы для факелов и крюки магических ламп были выполнены из темно-зеленого гранита с утонченной резьбой, которую не могли повторить современные инструменты из наитвердейшей стали. Кое-где полированный камень еще хранил следы изысканной росписи, из-под наслоений грязи как будто проступали тени минувшего, печально взирающие на потомков.

В другое время Елена, скорее всего, отметила бы, что живопись Старой Империи поднялась до уровня Земного Ренессанса (как минимум), но сейчас девушке было несколько не до того. Во-первых, у нее снова разболелся едва-едва сросшийся перелом. Болел тупо, надсадно, как заноза, что запустила иголки под кожей, в отростки нервов, вроде бы и не смертельно, а не забыть, не отвлечься. Во-вторых, она смотрела на распростертое под факелами худое тело и боролась с явственным чувством дежа-вю. Как будто Елена снова оказалась на складе Матрисы, где предстоит провести ампутацию больной стопы. Только вместо гангренозной язвы сейчас перед аптекарской ученицей оказался серьезный ожог. Пахло жареным мясом, немного тухлятиной и разогретым железом.

Арестант был в сознании, однако на болезненно исхудавшем лице жили только глаза — огромные, навыкате, переполненные застарелым ужасом, который сам по себе стал привычкой. Бедняга сжался, обхватив себя руками, которые больше походили на веточки с тонкими волоконцами истощенных мышц под кожей серо-землистого цвета. Тяжелые кандалы оставили на запястьях и щиколотках черные полосы мозолей и незаживающих язв, несмотря на тщательную обмотку тряпицами.

Елена тяжело вздохнула. Палач истолковал это по-своему и тоже вздохнул, а затем с легчайшей ноткой вины признал:

— Перестарался ученик. Молодой еще, научится.

Елена сглотнула подступивший к горлу комок горькой тошноты. Чтобы скрыть гримасу отвращения, склонилась ниже над широким ожогом, что шел по левому боку «пациента».

— За что ж вы его так? — задала вопрос Баала с той уверенностью, что сразу выдавала завсегдатая подземной тюрьмы, причем с правильной стороны решетки.

— Да заслужил уж, совершеннейший негодяй, «разводчик», — лениво процедил палач.

Выражения лица карлицы Елена не видела, но буквально почувствовала поток яростной злости, что хлынул от маленькой женщины. Кто такой «разводчик» Елена не представляла, но судя по всему, здесь это считалось чем-то поистине ужасным.

— Ну, что? — с тем же ленивым тоном и выражением вопросил палач, чье терпение, кажется, заканчивалось, как вино в тщательно выжимаемой губке.

Елена представляла себе заплечных дел мастера по образам из книг и фильмов, где их обычно описывали в качестве толстых дегенератов. Что ж, возможно так и было в жизни, однако палач и мастер пыток по имени Квокк выглядел, прямо скажем, не канонично. Он был в средних годах — прямо-таки мечта девиц, жаждущих мужа степенного, в житейских делах умудренного, однако сохранившего живость тела для зачатия, а также иных телесных надобностей. Худой, быстрый и точный в движениях, довольно-таки изящный. Длинные, аккуратно завитые волосы вполне подошли бы человеку благородного сословия, тонкая щеточка усов была аккуратно выстрижена, как по линейке. Одет щегольски, будто зажиточный мещанин, совершенно по ошибке забредший в пыточный каземат заместо доходного дома — в нечто похожее на комбинезон из узкой куртки с разрезанными по всей длине рукавами, а так же еще более узких штанов-чулок с пятиугольным гульфиком. И куртка, и чулки соединялись частой шнуровкой, согласно последней моде — без пуговиц, с крупными узелками вместо оных. Образ завершали туфли мягкой кожи, больше походившие на рабочие тапочки с медными пряжками. В общем, ежели снять заломленный набок берет и переодеть в обычную одежду, получился бы эффектный городской хипстер. Общее впечатление усугублялось кружкой «крафтового» пива с желчью теленка, которое палач с удовольствием прихлебывал, не забывая стереть пену с кончиков усов.

— Вина, — отрывисто попросила Елена, впрочем, вышло больше похоже на приказ. — «Мертвого».

— Девочка, у тебя губа не дура, — прищурился Квокк. — Только рановато начинаешь. Хотя конечно здесь, — он махнул кружкой, не расплескав ни капли, в сторону круглой синеватой лампы. — Все едино.

— Мне нужна капля, — через силу выговорила Елена, которую начало мутить. От слабого и в то же время непрекращающегося шума подземного муравейника, от криков, доносящихся сквозь толщу камня и земли, через старые двери в три пальца толщиной, потемневшие от сырости. Но главное — от запаха, не сказать, чтобы сильного, и в то же время пропитавшего каждый миллиметр в этом жутком месте. А еще от того, что ей пришлось напрячь мозги, чтобы вспомнить точный смысл слова «миллиметр». Первым, что приходило в голову, были всевозможные «волоса», «ногти», а также прочие меры длины Ойкумены.

— Хм… — палач скривился, но щелкнул пальцами, отдав кому-то распоряжение. — Тройной выгонки, чарку. Малую.

Баала молчала, взирая на Елену со ставшей уже привычной сосредоточенностью. Они со Квокком обменялись взглядами, которые Елена расшифровывать не захотела и не стала, будучи поглощенной изучением ожога. Он существенно отличался от обычных, что часто встречались на пустошах от местной флоры и Злого Солнца, но Елена рассудила, что кожа есть кожа, эпидермис плюс ростковый слой, так что имеет смысл попробовать испытанный арсенал.

— Запах, — негромко сказала она, подняв указательный палец.

— Что?

— Запах, — повторила девушка.

— Ну да, — скучающе согласился палач. — Гадят под себя, ничего не поделаешь. Сколько не мой, вонь ничем не изведешь, чего только ни пробовали, что уксус, что кислый сок, даже серой окуривали, сами чуть не перекинулись…

Кажется, он был в хорошем настроении и настроен поговорить. Елена не могла избавиться от ощущения, что пребывает в какой-то комедийной постановке, где все понарошку, не всерьез и вот-вот из-за реквизита выскочит режиссер с криком «снято!». Только вот запах и атмосфера тяжкого, концентрированного, словно подгнивший холодец, страдания удерживали, как якорь, в состоянии реального.

— Понос, — теперь Елена взглянула прямо в светлые глаза мастера пытки и казней. Зрачки у девушки казались неестественно расширенными и остановившимися, словно выколотые шилом точки. Взор лекарки был пустой, как у глотательницы дыма с большим опытом.

— Умирают часто?

— Бывает, — неопределенно заметил палач.

— Давайте им соленую воду. Так, чтобы соль чувствовалась, но можно было спокойно пить. Как суп.

— Чего? Это еще зачем?

— Соленую воду, — повторила Елена с равномерностью и без выражения, как магическая кукла-автоматон, внутри которой заключен голос живого человека. — Понос убивает жаждой. Вода не держится в теле, сколько ни выпей. А соль задерживает воду.

— Это лечение такое? — подобрался палач, даже забыв про пиво.

— Нет. Соленая вода не лечит. Но помогает удержать в теле воду, — все с той же размеренностью проговорила Елена. — Больным станет легче. Мертвецов будет меньше.

Пока Квокк осмысливал услышанное, поднесли оловянную чарку с «мертвой водой», то есть самогоном, полученным из вина после тройной перегонки. Елена мимоходом заметила, что помощник палача (который принес чарку) тоже не очень соответствует образу толстого садиста в кожаном фартуке. Нет, фартук при нем имелся, вполне каноничный, заскорузлый, весь в сомнительных пятнах, с черными точками от искр. Однако в кожаной сбруе обнаружился молодой человек не более двадцати лет с гладко зачесанными назад волосами, убранными в «конский хвост», и темными глазами. Губы у помощника мастера были припухшими, с такими ямочками в уголках, что больше подошли бы девице. Притом юноша отнюдь не выглядел женоподобно, а на лице у него вместо ожидаемой гримасы злодея имелась лишь печать добросовестной усталости. Чуть оттопыренные уши казались милыми, как у щенка или Чебурашки. В общем, по канонам аниме — «можно я заберу его домой!?». Все бы ничего, если бы не красный мазок на голом плече, чужая кровь смешалась с потом и размазалась на гладкой коже широкой полосой, как вязкий клей.

Елена механически кивнула в знак благодарности, отвернулась, не заметив заинтересованного взгляда молодого человека. Вздохнула и капнула с левой руки прямо на ожог. Мастер поморщился и чуть откинул голову, словно ему было в тягость наблюдать за людскими страданиями. Баала шевельнула тщательно выщипанными бровями. Что делал парень в фартуке, Елена не видела. Несчастный, что лежал на каменном столе, моргнул, скривился еще более страдальчески-жалобно … и промолчал. Елена подождала немного и повторила процедуру, на этот раз водки оказалось существенно больше. Результат тот же. Спиртовой запах выдержанной браги смешался с уже привычным зловонием каземата.

— Больно? — для пущей уверенности спросила лекарка.

Узник молчал, быстро переводя взгляд с мастера на девушку и обратно, словно пытаясь угадать верный ответ.

— Тебя дама вежливо спросила, — с ленцой подстегнул его палач, сделав тремя пальцами левой — свободной от кружки — руки замысловатый и крайне неприятный жест. Словно щелкнул невидимыми клещами.

Узник содрогнулся всем телом так, что казалось, все его кости застучали друг о друга в пляске смерти. Еще быстрее закрутил головой, теперь с видом явного отрицания. Глаза вытаращились сильнее, а выражение непреходящего ужаса усугубилось, хотя это и казалось невозможным. Елене стало жаль беднягу, который теперь смахивал скорее на гротескную куклу, нежели на живого человека. Что бы ни означало «разводчик», наказание было несоразмерно жестоким преступлению.

— Нет, — все также невыразительно сказала девушка, обращаясь к палачу.