Помоги проекту - поделись книгой:
Из Рязани Ока идет на юго-восток, а затем на северо-восток в Горьковскую область и далее в Горький, где является одним из двух источников водных ресурсов города. Второй источник – Волга. Водоснабжение в Горьком охватывало почти 100 % населения, за исключением нескольких отдаленных районов, которые брали воду из колодцев. Менее чем у трети населения дома был водопровод. Все остальные пользовались колонками на улицах и во дворах. Десять из одинадцати районов города обслуживались муниципальной системой, вторая система принадлежала автомобильному заводу имени В. М. Молотова и обслуживала Автозаводский район, где было расположено это предприятие. В обеих системах были фильтрационные станции, но они не работали надлежащим образом. Одна была построена в 1928 году, при ее проектировании и строительстве были «неисправности»; другие были очень старыми установками и требовали масштабного ремонта и модернизации. Вода, которую брали из Волги, считалась особенно опасной; Ока – в меньшей степени, хотя безопасность воды в ней находилась под угрозой из-за сточных вод, сбрасывавшихся соседним городом Дзержинском, чей пункт сброса был, что удивительно, расположен внутри охранной зоны Горьковского водоснабжения[159]. Мы сейчас вернемся к вопросу Дзержинска и Горьковской области.
В ситуации с Горьким поразительно то, что качество воды в городе ухудшалось со временем по двум причинам. Первая – увеличение серьезных технических проблем на городских фильтрационных станциях, вторая – рост загрянения Оки и Волги. В конце 1951 года основной пункт водозабора, который обслуживал две крупные насосные станции в Автозаводском районе (одна принадлежала автомобильному заводу, вторая – муниципальной системе), полностью вышел из строя. Таким образом, станции стали брать воду из системы водоснабжения, предназначенной строго для промышленных нужд по причине небезопасного качества воды (она была сильно загрязнена ливневыми стоками и сточными водами), но они могли очистить ее лишь частично. В фильтрах не было регулирующих механизмов; для установок по хлорированию отсутствовали запасные части; коагуляцию можно было выполнять только во время весенних паводков из-за нехватки коагулянта. На других городских станциях столкнулись с абсолютно такими же проблемами, но последствия были еще хуже, чем в Автозаводском районе, потому что вода, которую пытались очистить, была загрязнена еще сильнее. На одной из фильтрационных станций произошло 35 случаев бактериального заражения в течение 1951 года; на другой – 74. Несмотря на проведение масштабных работ в начале 1950-х годов – замена фильтров, расширение системы трубопроводов, масштабная реконструкция на одной из городских фильтрационных станций, – общий эффект был минимальный. Только две небольшие фильтрационные станции в Горьком могли проводить постоянную коагуляцию; две самые большие станции по-прежнему проводили этот процесс только во время весенних паводков. Общее состояние городского водоснабжения оставалось «абсолютно неудовлетворительным»[160].
Как уже говорилось в главе 1, в Горьковской области был один довольно крупный город, Дзержинск, и ряд маленьких промышленных городов с населением примерно от 20 тыс. до 50 тыс. человек в каждом[161]. Водоснабжение в них состояло из разрозненных систем, контролируемых местными Советами и промышленными предприятиями. В большинстве городов системы промышленных предприятий играли доминирующую роль, качество воды в них варьировалось и зависело от происхождения близлежащих водных ресурсов, от того, какое загрязнение производили сами предприятия, от желания вышестоящих промышленных министерств вкладывать средства в улучшения. Например, в Дзержинске было шесть систем водоснабжения: одна муниципальная и пять принадлежали либо предприятиям, либо железной дороге. Муниципальная система брала воду из скважин, и в ней не было очистного сооружения – только установка для хлорирования, которая в конце 1947 года еще была не до конца собрана. Бо́льшую часть времени вода соответствовала минимальным стандартам бактериального заражения, но не всегда, поскольку процесс хлорирования останавливался, когда прерывалось электроснабжение. Некоторые системы предприятий и железной дороги функционировали достаточно эффективно: как минимум, они хлорировали воду, и, по крайней мере, в каждой второй в дополнение к этому функционировали отстойники и быстродействующие фильтры. Две из пяти систем, тем не менее, не могли проводить очистку воды: одна (промышленная строительная организация «Заводстрой») из-за того, что в ней не было установки для хлорирования, другая (завод «Рулон») из-за того, что и установка для хлорирования, и очистная установка были в таком ветхом состоянии, что очистка воды никак не влияла на финальное качество воды. И лишь в 1954 году муниципальное водоснабжение стало проводить систематическое хлорирование. К этому времени другие системы в Дзержинске уже соответствовали государственным стандартам качества, но только благодаря непрерывному устранению возникающих проблем и более или менее постоянному проведению аварийного ремонта. В городе все еще не хватало коагулянтов (поэтому возможность противодействовать химическому загрязнению была ограничена), а объем воды, которую нужно было очищать, превышал возможности очистных сооружений[162].
Изучение водоснабжения в маленьких городах не выявило каких-либо общих закономерностей. Системы в Богородске и Павлове (города с населением примерно 28-29 тыс. человек) охватывали практически все население, а качество воды соответствовало минимальным требованиям безопасности. Возможности систем были столь ограничены, что они могли обеспечивать лишь небольшое количество воды: 33 л в день на человека в Богородске и всего 28 л в день – в Павлове. Самой большой проблемной зоной являлся рабочий поселок, принадлежавший заводу имени Жданова в Павлове, который подчинялся Министерству автомобильной и тракторной промышленности. На заводе существовало водоснабжение, но трубопроводная сеть во всех отношениях была непригодна к использованию, качество воды было плохим в результате деятельности близлежащей нефтебазы и из-за сильного загрязнения воздуха в городе. Рабочие жили «в самых неблагоприятных условий в плане обеспечения питьевой водой». Для решения этих проблем требовались существенные инвестиции, но министерство, к которому относился завод, отказывалось вкладывать какие-либо средства. В Балахне (в 1948 году примерно 53 тыс. жителей) центральное водоснабжение отсутствовало, люди брали воду на предприятиях, которые определяли экономику города: на бумажном комбинате, картонной фабрике, местной электростанции. Ежедневное обеспечение водой на душу населения в Балахне было лучше, чем в Богородске или Павлове, – 50-60 л в день. Несмотря на тот факт, что источники трех систем водоснабжения были сильно загрязнены, очистные сооружения могли обеспечить надлежащее качество воды. В Арзамасе же была совсем другая картина. Город брал воду из трех источников – из скважины, водосборного бассейна, известного как Мокрый овраг, и реки Теши. Вода в Теше была такого ужасного качества, что ее можно было использовать только в промышленных целях, и то в экстренных случаях. Вода в городе хлорировалась, но установка для хлорирования очень сильно износилась. В целом жители получали воду только в определенные часы дня и всего 30 л в день на человека. Во время засушливого лета 1948 года в городе начался острый кризис водоснабжения. Основной источник воды – Мокрый овраг – высох, а воду из Теши было небезопасно использовать даже по советским стандартам. В краткосрочный период город справился с кризисом, задействовав временные подземные источники и установив экстренную коагуляционную установку для обеззараживания воды из Теши. В то же время в городе приступили к строительству нового резервуара. К концу 1948 года резервуар был закончен и снабжение водой с этого времени было налажено. Эти отчеты относятся к периоду 1947-1948 годов. Более поздние отчеты менее детальны, а в некоторых местах носят противоречивый характер. В отчете за 1954 год по Горьковской области, например, в одном месте было указано, что вся система водоснабжения в областных городах требовала «коренной перестройки», поскольку вода из нее, как утверждалось, представляла собой угрозу здоровью населения, а маломощность системы фактически являлась препятствием для дальнейшего строительства жилья, так как СЭС не утверждала заселение в новые жилые здания, если в них отсутствовал водопровод. Через несколько страниц, однако же, говорится о том, что большинство городских систем водоснабжения были в «удовлетворительном состоянии», хотя все еще оставалась проблема с коагулянтами[163].
Одной из возможных причин этой неоднозначности было то, что при оценке состояния системы водоснабжения смотрели и на качество, то есть безопасность воды для бытового использования (питья и умывания), и на загрязнение, которому подвергались водоемы страны. Из этих двух аспектов именно загрязнение водоемов постоянно вызывало бо́льшую озабоченность, чем состояние питьевой воды для населения. В Горьковской области были представлены разные отрасли экономики: производство бумаги, химикатов, строительных материалов, сельскохозяйственной техники, электроэнергии, а также предприятия металлургии, пищевой и легкой промышленности. Большинство заводов и фабрик располагались либо прямо около водоемов (Волга, Ока, маленькие притоки Рязанка, Арзинка, Чугунка -самые важные из них), либо недалеко от них. Независимо от того, что выпускали эти предприятия или где они располагались, у них была одна общая черта: они сбрасывали отходы либо неочищенные совсем, либо производилась только самая элементарная очистка и зачастую ненадлежащим образом[164].
Начнем с Дзержинска. Город был расположен на Оке, недалеко от Горького, и производил в основном химикаты. Самым крупным химическим заводом являлся Чернореченский химический завод имени М. И. Калинина – настолько засекреченный, что в отчетах ГСИ (которые сами по себе были секретными документами) о нем разрешалось упоминать лишь косвенно. В 1946 году завод сбрасывал в среднем 85 тыс. куб. м сточных вод в день в Оку, включая 34 т хлористых солей и 42,5 т сульфатов. Очистные сооружения на заводе отсутствовали вообще. К 1947 году объем сбросов увеличился на 35 % и достиг 115 тыс. куб. м в день. Остальные химические заводы в Дзержинске вносили меньшую, но все же существенную долю в общий объем загрязнения – в 1946 году их совокупный сброс увеличился до 60 тыс. куб. м в день. Ока была мощной рекой, и, согласно советской теории «самоочищения», которая доминировала в то время, она должна была справляться с такого рода загрязнением[165], но в действительности это было не так. Если в 1946 году санитарные эксперты забили тревогу из-за того, что количество рыбы в Оке ниже Дзержинска резко уменьшается, то в 1947 году они уже констатировали, что рыбная ловля в реке практически прекращена. В некотором смысле этот факт кажется более тревожным, чем то, что отходы предприятий Дзержинска ставили под угрозу водоснабжение в Горьком[166].
За пределами Дзержинска больше всего внимания уделялось развитию бумажного производства. Как уже отмечалось, в Балахне находились бумажный комбинат и картонная фабрика; еще одна картонная фабрика располагалась в Калинине. Главными отходами бумкомбината Балахны являлись волокна древесины, что еще до войны вызывало беспокойство санитарных органов, поскольку из-за них Волга перестала быть источником чистой воды для населения, живущего вдоль ее берегов. Загрязнение было настолько сильным, что весьма ограниченные в возможностях очистные сооружения в Горьком и близлежащих городах на Волге не могли справиться с таким объемом. Масштаб загрязнения, вызванного деятельностью комбината, был колоссальным. В русле реки на протяжении от 100 до 200 км вниз по течению оставался слой мельчайших волокнистых частиц толщиной в несколько сантиметров. Главным образом это влияло на рыб, поскольку они особенно чувствительны к целлюлозному волокну. Каждый год до 1941 года поисходила массовая гибель рыбы в водах Волги и ее притоков. ГСИ предостерегала, что рыбное хозяйство на этих реках было на грани разорения[167]. После войны комбинат начал проводить очистку отходов, но общий объем был столь велик, что даже после того, как удалось удерживать около 70 % волокон, комбинат продолжал сбрасывать в Волгу каждый день около 30 т волокон в дополнение к 500 куб. м сульфитного шлака. В зоне вокруг комбината воду из Волги все еще нельзя было использовать для питья. Загрязнение распространялось на несколько десятков километров вниз по течению, конечно, не на довоенном уровне, но все же протяженность загрязненного русла реки была велика. Картонная фабрика, расположенная семью километрами ниже по течению от бумажного комбината, с трудом справлялась с очисткой воды из Волги для бытового использования рабочими из-за содержавшегося в ней целлюлозного волокна. Ловля рыбы в этой части Волги стала невозможной в первую очередь из-за того, что начал массово распространяться водный гриб
У Ветлуги были другие небольшие притоки, которые также находились в опасности и представляли собой угрозу. Опять-таки проблема заключалась в относительно небольших заводах, которые, тем не менее, сбрасывали высокотоксичные вещества. Смоляной завод на берегу реки Беленькая, например, сбрасывал в нее всего 1,5 куб. м сточных вод в час, но в них содержался целый ряд органических соединений, в том числе ацетон, метилированный спирт, фенолы и смолы, которые окрашивали русло и берега реки в черный цвет, воду – в коричневый, также на водной поверхности образовывалась химическая пленка. Все это текло в Ветлугу[169].
В городе Бор располагался стекольный завод имени Максима Горького, в Выксе находился металлургический завод. Оба предприятия загрязняли окружающую среду одним способом – они использовали газовые генераторы. В процессе газогенерации образуются химические вещества, которые даже в небольших количествах очень токсичны: соединения фенола, смолы и уксусная кислота. На обоих заводах сточные воды сбрасывали не в Волгу (по крайней мере, не напрямую), а в озера и пруды, которые под землей соединялись с Волгой. Озера и пруды превратились в «мертвые» водоемы. На берегах одного из них в Выксе располагалось несколько поселений, но вода была настолько отравлена, что ее никто не мог использовать. Отходы Борского стекольного завода, как говорят, убили рыб в Волге на расстоянии 20 км[170].
Наконец, урон наносили также предприятия, производившие пищевые продукты, и кожевенный завод. В области находилось несколько крахмальных фабрик, которые работали лишь три месяца в году после сбора урожая картофеля, то есть с октября по декабрь. В эти месяцы наблюдалась массовая гибель рыбы, а вода была настолько загрязнена, что скот не мог ее пить. Еще больший урон наносили кожевенные фабрики, которые сбрасывали известь, шерсть, щетину, хлорид натрия, кальцинированную соду, сливали соляную кислоту и серную кислоту. Все это попадало в реку Рязанку, и, хотя из-за сброса этих материалов и химикатов рыба гибла лишь «эпизодически», они погубили всех ракообразных[171].
Приведенные данные относятся к периоду 1946-1947 годов. За последующие семь лет состояние и Оки, и Волги улучшилось настолько, что СЭС теперь констатировала, что в пробах воды лишь «иногда» наблюдалось превышение допустимых значений загрязнения. Кроме перечисленного набора токсинов теперь в воде обнаруживали свинец и цианид (хотя для появления последнего не было очевидного источника). Основное затруднение по-прежнему заключалось в медленном темпе строительства очистных сооружений. На бумажном комбинате в Балахне, на Боровском стекольном заводе и химических заводах в Дзержинске их строительство остановилось на этапе проектирования. Ни они, ни другие крупные предприятия в области, где отсутствовали очистные сооружения, не приступали к строительству даже в 1954 году, то есть семь с половиной лет после майского указа 1947 года, согласно которому необходимо было срочно начинать создание очистных сооружений на промышленных предприятиях[172]. Однако были предприятия, которые предпринимали определенные шаги в этом направлении. Основной прогресс был достигнут на кожевенных фабриках в Богородске. Там теперь стояло оборудование, которое могло удалять от 50 до 90 % отходов, однако эти предприятия продолжали сбрасывали стоки, в которых был жир, хром, сульфаты, красители и кальций[173].
Там, где Волга доходила до Горького, вода в реке была уже загрязнена предприятиями промышленности, располагающимися на севере, прежде всего Ярославской области, где, как и в соседней Ивановской области, основной отраслью являлось текстильное производство, но, как отмечено в главе 1, также работали химические заводы, несколько оборонных заводов, предприятия малого машиностроения, хранения и переработки нефти, а также пищевой промышленности. Главный город области Ярославль является интересным объектом изучения, поскольку его промышленность не только ставила под угрозу качество воды для городов и поселений вниз по течению реки, но, по сути, загрязняла сам областной центр отходами и сточными водами.
В 1946 году в Ярославле функционировали 15 различных систем водоснабжения, одна из них принадлежала самому городу, 14 – предприятиям; восемь из этих 15 систем брали воду из открытых водоемов; семь – из артезианских скважин. Примерно в 20 % жилых зданий (если считать от количества жителей, то, вероятно, доля оказалась бы выше) был водопровод; жители остальных пользовались уличными колонками. Безопасность водоснабжения была под угрозой по нескольким причинам. Первая: город сбрасывал все неочищенные сточные воды в Волгу в границах города, в месте, ниже которого по течению располагался ряд фабрик, использовавших воду для собственных нужд. Вторая: чрезвычайно неудачное расположение места забора воды для муниципального водоснабжения на берегу Волги. В большинстве советских городов была, по крайней мере, предпринята попытка брать воду выше по течению от основных мест выбросов загрязняющих веществ, но в Ярославле системы водоснабжения забирали воду ниже по течению от целого ряда крупных промышленных предприятий: химического, нефтеперерабатывающего и сажевого заводов, оборонного предприятия. Первая система городского водоснабжения была заложена в XIX веке. Не вызывает сомнений, что советская власть, решившая разместить эти предприятия выше по течению от городской системы водоснабжения, не учитывала последствия этого для общественного здоровья. Безопасность питьевой воды, таким образом, зависела исключительно от возможностей городских сооружений для очистки воды. Однако в силу преклонного возраста системы трубопроводов и неспособности маломощных очистных сооружений справиться надлежащим образом с объемом загрязнения воды, вода после очистки лишь слегка отличалась от загрязненной воды из Волги. Значительно хуже обстояли дела с 14 промышленными системами водоснабжения, только две из которых были способны пропускать воду через полный цикл очистки. Из оставшихся 12 систем 11 вовсе не имели очистных сооружений, в одной были только баки для седиментации. Шесть из этих 12 систем проводили базовую дезинфекцию посредством хлорирования; для других шести этот процесс был недоступен. Это означает, что ни в одной из систем не было этапов нейтрализации химических загрязнителей посредством коагуляции[174].
Такой же генплан, когда производственные отходы предприятий, расположенных выше по течению реки, ухудшали качество воды для пользователей ниже ее течения, был реализован в миниатюре многими городскими заводами. Текстильная фабрика «Красный Перевал», например, брала воду для своих нужд ниже по течению от места, где происходили фекальные сбросы целого ряда многоквартирных домов, больницы и верфи. На фабрике была «примитивная» установка для хлорирования, которая пыталась справиться со всем этим объемом, но 90 % труб в ней не подлежали ремонту, им требовалась срочная замена. Текстильная фабрика «Красный Перекоп» брала воду не из Волги, а из Которосли, по которой сплавляли лес вниз по реке и русло которой было завалено бревнами. Хотя фабрике удавалось сбрасывать собственные отходы и отходы рабочих поселков ниже по течению от заборного пункта ее системы водоснабжения, эти отходы, в свою очередь, загрязняли системы водоснабжения крупного поселка железнодорожных рабочих, главного вокзала города и одной из поликлиник[175].
Как и в Горьком, ситуация в Ярославле со временем ухудшалась. В отчете СЭС за 1951 год написано, что территория вдоль Волги, куда из городского канализационного коллектора выбрасывались отходы, была покрыта толстым слоем осевших отходов, булькающим от скопившихся газов. Также в список тех, кто загрязняет Волгу из города, были добавлены три предприятия: завод по производству асбеста, шинный завод и завод резинотехнических изделий. Тогда как в 1948 году в 100 % всех проб воды, взятых из Волги, отсутствовал запах химических веществ, то теперь почти 75 % не прошли тест, в большинстве из них находили следы нефтепродуктов. Одна четверть проб не прошла тест на цвет, хотя за прошедшие годы в этом отношении произошли значительные улучшения[176]. Что самое важное, городские очистные сооружения не могли выполнять требования, которые теперь предъявлялись к системе водоснабжения. Это противоречие разрешили путем сокращения времени, которое закладывалось на седиментацию и фильтрацию. Бо́льшая часть воды проходила процесс коагуляции, но все же за период менее чем полгода. Самые плохие показатели качества воды зафиксировались весной и осенью во время наводнений и летом, когда ненадлежащий уровень хлорирования создавал реальную угрозу здоровью.
Системы водоснабжения, которыми управляли предприятия, находились еще в более плохом состоянии: перебои с водой привели к тому, что, по крайней мере, две системы стали подавать нехлорированную воду для бытового использования, которую по качеству можно было отнести только к годной для промышленного использования. Бактериальное заражение достигло такого уровня, что СЭС пришлось вмешаться и организовать экстренные установки для хлорирования[177].
Только в трех городах Ивановской области было централизованное водоснабжение: в Иванове, Шуе и Кинешме. В остальных функционировали маломощные муниципальные системы и системы, принадлежавшие предприятиям, а в Вичуге жители пользовались исключительно колодцами. И даже централизованные системы водоснабжения не обеспечивали полного охвата населения. Почти половина жителей Иванова брала воду из колодцев (47 % – в 1946, 44 % – в 1950 году), а сразу после войны случались такие сильные протечки, что и на фабриках, и в некоторых жилых зданиях, где был водопровод, вода редко поднималась выше второго этажа. Система водоснабжения в Кинешме также не охватывала всех поголовно, в некоторых районах не было даже колодцев, поэтому людям приходилось брать воду из открытых водоемов или так называемых случайных ключей[178].
Качество воды постоянно являлось проблемой в период с конца войны и до года смерти Сталина. Сразу после войны качество воды в ивановской местной системе водоснабжения в целом было удовлетворительным, хотя в отдаленных районах одна из семи проб содержала бактерии и остатки хлора были очень малы, чтобы можно было говорить о безопасности этой воды. На качество воды в колодцах также нельзя было полагаться, в них регулярно отмечался высокий уровень кислотности и химического загрязнения хлоридами, аммиаком и нитратами. К 1950-м годам в городе коагулировали воду, но только весной и осенью. Зимой коагуляццию проводить было невозможно, потому что химикаты хранились на неотапливаемом складе и просто замерзали. В 1954 году примерно 8 % лабораторных тестов показывали высокое содержание бактерий кишечной палочки
Бактериальное и химическое загрязнение в других областных городах текстильной промышленности было более серьезным. Водоснабжение в Кинешме подверглось заражению в результате деятельности текстильного комбината, находившегося в 8 км вверх по течению, в городе Наволоки. В 1946 году комбинат согласился построить канализационную систему и очистное сооружение, но строительство должно было начаться лишь в 1948 и закончиться в 1950 году. В самой Кинешме должным образом функционирующие очистные сооружения появились лишь в 1951 году, но они работали в рамках местной системы водоснабжения; системы промышленных предприятий подавали воду плохого качества, по меньшей мере, до середины 1950-х годов[180]. В Шуе главной угрозой было химическое загрязнение, а не бактериальное. Уже в 1950 году индекс цвета воды в Шуе превышал допустимые ограничения, что свидетельствовало о загрязнении от целого ряда возможных источников: от фекалий, гумуса из почвы или торфяников и промышленных химикатов. Качество воды можно было восстановить только посредством фильтрации и коагуляции, но городские фильтры были старые и использовались с большой нагрузкой. И в 1954 году город все еще не проводил коагуляцию воды[181].
Еще хуже ситуация была в Фурманове. В городе не было собственной системы водоснабжения, пользовались теми, которые принадлежали двум местным текстильным фабрикам. Те, в свою очередь, брали воду из артезианских скважин. Вода была загрязнена, ее необходимо было хлорировать. Такая ситуация существовала еще до войны, но результаты хлорирования никогда не были удовлетворительными. В 1954 году ухудшению качества воды в значительной мере поспособствовали действия руководства обеих фабрик. Баки для хранения воды, в которых содержалась недавно хлорированная вода, были расположены слишком низко для того, чтобы подавать воду в систему водоснабжения под необходимым давлением. На фабриках «решили» эту проблему следующим образом: минуя эти баки, воду подавали напрямую из установок для хлорирования в грязные трубопроводы, где вода снова загрязнялась. В результате в январе 1955 года произошла вспышка брюшного тифа, что побудило СЭС провести расследование и выявить причины, после чего стало известно о неправомерных действиях руководителей фабрик. Мало того, в городе было так называемое техническое водоснабжение, то есть жителям для бытовых целей подавалась вода такого низкого качества, что ее можно было использовать только в промышленных целях. И все же такую воду из загрязненной местной реки Шачи подавали в некоторые жилые здания и городскую баню. Повысить качество этой воды до уровня питьевой можно было единственным способом: ее следовало подвергнуть «интенсивному» хлорированию, но тогда количество хлора в воде в этом случае было бы столь велико, что вода все равно осталась бы непригодной для питья. К этому времени стало понятно, что в городе необходимо построить собственную систему водоснабжения, которая охватывала бы весь город. Тем не менее даже после смерти Сталина это было проще сказать, чем сделать. Даже если бы работы по строительству начались в 1955 году, в городе еще до 1958 года все равно не было бы надежного источника чистой воды, но в 1955 году строительство не начали, поскольку Москва на него не выделила средств[182].
Из Горького Волга течет на восток в сторону Казани, где делает резкий поворот и направляется на юг через Ульяновск – место рождения Владимира Ленина (сейчас городу вернули дореволюционное название – Симбирск [город по-прежнему называется Ульяновск. –
Казань представляет особый интерес, потому что к концу периода позднего сталинизма оказалось, что это один из немногих городов, где удавалось пропускать воду для бытового водоснабжения через полный цикл обработки и очистки, хотя потребности всего населения все же не удовлетворялись в полной мере. Улучшение качества воды имеет относительно недавнее происхождение. Во время войны в Казани, как и в других городах, происходили серьезные перебои с водой, поэтому и без того сокращенный на период войны объем снабжения города водой обеспечивался только на 70 %. Бо́льшая часть трубопроводов была сделана из дерева и разрушалась. Протечки, которые происходили из-за этого, вызывали падение давления, что, в свою очередь, создавало угрозу здоровью населения, поскольку люди начинали брать воду из канализационных колодцев. В результате в одном из районов города в апреле 1943 года произошла вспышка тифа. И даже если не учитывать протечки трубопроводов, население не получало надлежащего обслуживания. В городе было всего 104 уличные колонки. Это очень мало для такого города, поэтому каждая колонка обслуживала очень большую территорию. Во время войны такая ситуация приводила к серьезным последствиям, поскольку ослабленным от недоедания людям приходилось носить воду издалека, что являлось для них большой нагрузкой, которую можно было бы избежать. В довершение этого колонки часто выходили из строя, в 1943 году в целом около 20 % их ломались и требовали ремонта, но в городе не хватало технического персонала для их обслуживания. Из-за перебоев с электроэнергией приостанавливали работу насосные станции, поэтому часть города оставалась без воды. Влияние этих факторов можно оценить, если посмотреть на чрезвычайно низкие показатели ежедневного потребления воды на душу населения: с 36,5 л в день в 1941 году они упали до 23,5 л в 1942 году, затем снова поднялись до 30,5 л в 1943 году и 35 л в 1944 году[184]. Это были крайне низкие показатели.
К 1953 году в городе функционировали три хорошо оборудованные системы водоснабжения: местная система, в которую вода поступала из подземных источников, и две системы, принадлежавшие промышленным предприятиям, в которые вода поступала из Волги. Системы, принадлежавшие предприятиям, были тогда редкостью, поскольку в них было все необходимое оборудование и химикаты, в том числе быстродействующие фильтры, система для автоматической коагуляции с достаточными запасами коагулянтов и необходимым количеством гипохлорита кальция и хлора, чтобы пропускать воду через две стадии хлорирования. Вода в подземных источниках, которая поступала в местную систему водоснабжения, уже была чистой и не требовала дальнейшей обработки. Камнем преткновения оставалась мощность системы. Ее общая мощность была недостаточной, чтобы соответствовать потребностям и промышленности, и населения. На промышленность приходилась львиная доля – 86 %, то есть всего 14 % оставалось на жителей в целом, это составляло всего 30 л среднесуточного потребления на душу населения. Это были такие же показатели, как и в 1943 году, и значительно меньше того, что было в 1941 и 1944 годы[185].
С точки зрения качества воды, ситуацию портили два фактора: первый – это плохой индекс цвета воды из Волги в зоне забора воды одной из систем водоснабжения. СЭС обвиняла в этом военный завод, который имел адрес почтовый ящик номер 747, а комиссия научных экспертов, вероятно, чтобы избежать осложнений с секретным заводом, определила, что причина заключалась в высоком содержании торфа в Рыбинском водохранилище. Это крупный искусственный резервуар, вода из которого попадала в Волгу выше по течению от Ярославля, в 750 км от Казани. Вторым фактором было то, что вода из артезианских скважин все еще была плохого качества и в ней по-прежнему содержалось большое количество бактерий, не в последнюю очередь из-за того, что воду загрязнял местный мясоперерабатывающий завод. Он сбрасывал необработанные сточные воды в близлежащее озеро[186]. Тем не менее в целом в Казани вода была, вероятно, более хорошего качества, чем в большинстве городов, рассматриваемых в данном исследовании. В Куйбышеве картина была немного другая, потому что, в отличие от других крупных городов, которые я рассматриваю, развитие Куйбышева как крупного промышленного центра произошло именно из-за войны. Если такие города, как Москва, Горький, Казань, Свердловск и даже Челябинск, имели более долгую историю в качестве промышленных городов, и все равно санитарная инфраструктура в этих городах не справлялась с быстрым ростом населения, то в отношении Куйбышева это было особенно актуально. Сложно оценить, отличались ли проблемы этого города от проблем в других городах, но проблемы определенно имелись. Как и в других городах, в системе водоснабжения постоянно не хватало хлора и коагулянта, а количество кишечной палочки
После войны водоснабжение заметно улучшилось. В 1947 году 95 % населения города, в том числе жители промышленного района Безымянки, имели доступ к водоснабжению либо через уличные или дворовые колонки, либо через водопровод в жилых домах, которых к 1951 году было около 2600. Таким образом, всего 5 % жителей пользовались колодцами, состояние которых было в целом неудовлетворительным. Помимо того что они находились в плохом состоянии, из-за весенних паводков их затопляло неочищенной водой из Волги и Самарки, и в результате бактериального и химического загрязнения воду из колодцев использовать было нельзя. Бактериологический состав питьевой воды из системы водоснабжения, однако, был приемлемый. Химическое загрязнение было отдельным вопросом. Вода показывала высокую степень окисляемости, то есть в ней присутствовало значительное количество химических загрязнителей, а в городе не хватало коагулянтов, чтобы уменьшить эти показатели до допустимых пределов[188].
Таким образом, выявляется еще одна проблема в системе водоснабжения при обеспечении надлежащей производительности. На бумаге водоснабжение обеспечивало 70 л в день на каждого жителя, к 1951 году этот показатель увеличился до 80 л в день, но более половины этого объема приходилось на нужды промышленности. Проблемы были довольно сложными, их корень заключался в комплексе факторов: плохая организация удаления отходов и сточных вод, низкая производительность водоочистных сооружений и отсутствие регулярных поставок коагулянтов. В Куйбышеве были две насосные станции. Одна забирала воду из Волги, которую затем надо было очистить от бактериологического и химического загрязнения, а в другую поступали грунтовые воды. Начнем с последних. Грунтовые воды были чистые, хотя сохранять их чистоту было довольно сложно, но к этому мы вернемся чуть позже. Эта насосная станция, которая обеспечивала водой меньше четверти города, была расположена в центре Куйбышева на берегу Волги, над подземным источником. Почва над этим источником была очень пористой и в связи с этим подвержена загрязнению, в основном от сточных вод, которые проникали в почву, что само по себе было результатом неспособности властей города организовать надлежащую и регулярную уборку улиц и дворов. Поэтому требовалось проводить круглогодичное хлорирование грунтовых вод, так как изначально чистая вода была загрязнена экскрементами. На насосной станции, которая забирала воду из Волги, проблемы были другие. Для того чтобы удовлетворить общий объем потребностей, ей приходилось пропускать 110-130 тыс. куб. м. воды в день. Фактически очистить удавалось только 80 тыс. куб. м; чтобы получить нужный объем, приходилось смешивать воду из Волги и грунтовые воды. Из-за этого очень сильно повышалась жесткость воды – до 140-250 мг кальция на литр воды[189]. Это не было опасно для людей, но из-за этого трубы, бойлеры и другое промышленное оборудование забивались известью. Потенциальный урон мог быть значительным. В теории станция могла бы забирать больше воды из Волги, если бы регулярно поставляли запасы коагулянта. Решил ли, и если да, то когда, город этот вопрос, отчеты не сообщают. Мы знаем только, что такая ситуация сохранялась до начала 1952 года[190].
В послевоенные годы в Куйбышеве возникла еще одна проблема. В 1945 году в городе заработал нефтеперерабатывающий завод, который ежедневно сбрасывал 25 тыс. куб. м жидких отходов в сеть рек, которые протекали через поймы и в итоге впадали в Волгу. Эти небольшие водные пути вскоре стали очень загрязненными, к 1951 году флора и фауна в них исчезли. «Решением» этой проблемы стало строительство заводом новой канализационной системы, которая обходила поймы рек и сбрасывала свои отходы напрямую в Волгу. Естественно, СЭС посчитала это решение безумным. Они предвидели в этом серьезную угрозу для Волги, поскольку не было установлено оборудование для задержания и нейтрализации отходов[191]. И конечно, их опасения превратились в реальность, но это стало очевидно лишь спустя несколько десятилетий.
Из всех районов в этом исследовании, вероятно, ни в одном не усматривается более четкая связь между водоснабжением и загрязнением рек, как на Урале и в Западной Сибири. Четыре промышленные области: Свердловская, Челябинская, Молотовская и Кемеровская вместе со своими областными центрами – Свердловском, Челябинском и Молотовым – имели стратегическое значение для советской промышленности. Они также являлись зонами быстрого роста населения. В 1951 году в них проживало примерно 15 % всего городского населения РСФСР, на них приходилось более 19 % живорождений[192]. Как мы увидим в главе 5, в них также наблюдался еще более высокий процент городской детской смертности в РСФСР, что является прямым отражением медленных темпов санитарной реформы. Хотя разрушение рек и водных путей в этих районах не имело столь дурной славы, как в случае с Волгой, Аральским морем, озером Байкал или Днепром, большие реки Урала и Западной Сибири -Кама, Чусовая, Исеть, Тагил, Урал и Томь – сыграли немалую роль в ухудшении состояния окружающей среды СССР.
С точки зрения водных ресурсов на Урале всегда было некоторое количество недостатков, связанных с местом расположения и гидрологией: многие из крупных промышленных центров (в том числе Свердловск, Челябинск, Нижний Тагил, Златоуст и Серов) были плохо расположены относительно эффективной организации водоснабжения. Многие из них были расположены в верховьях уральских рек. Скорость потока некоторых рек была мала, что затрудняло разжижение необработанных сточных вод и промышленных отходов. В этих условиях организация надлежащего водоснабжения потребовала бы специального гидрологического проектирования и инвестиций. Сталинская индустриализация же развивалась по иной логике. Особенный акцент делался на развитие крупной промышленности за счет водной инфраструктуры. Фактически Уральский регион к 1930-м годам стал архетипичным примером бесплановости экономики сталинизма[193]. В регионе, где использование и развитие водных ресурсов требовало осторожного долгосрочного планирования и координации между населенными пунктами и промышленными комиссариатами, каждый комиссариат вместо этого учитывал только собственные интересы, не беря в расчет какие-либо общие кратко-и долгосрочные потребности региона[194]. Этим, как мы впоследствии увидим, они подрывали целостность водоснабжения, которое было необходимо их же заводам.
Начнем с областных центров – Свердловска, Челябинска и Молотова. В Свердловске первая система водоснабжения была построена лишь в 1924 году. Первоначально источником воды для города являлись грунтовые воды, но к началу первой пятилетки их уже не хватало, и город стал брать воду из Верх-Исетского пруда. В то время пруд был относительно чистый, потому что находился от города выше по течению главной реки Исети. Система водоснабжения до войны прошла через два этапа расширения; дополнительные работы были запланированы на 1942 год, но из-за войны они не были завершены.
На крупных промышленных предприятиях, таких как Уральский завод тяжелого машиностроения (Уралмаш) и Уральский завод химического машиностроения (Уралхиммашзавод), была собственная система водоснабжения. Система водоснабжения на Уралмаше могла бы по масштабу сравниться с системами маленьких городов, но по качеству воды она превосходила их. Вода из этой системы водоснабжения подавалась не только в здания завода и в «социалистический город», где жили рабочие завода, но также и на некоторые крупные предприятия Свердловска. Уже к 1945 году использование Верх-Исетского пруда в качестве источника воды было поставлено под угрозу, поскольку он был очень загрязнен в результате деятельности сортировочной станции городской железной дороги. Из-за этого в различных системах водоснабжения пришлось смешивать воду из пруда и воду из Чусовой – реки, которая сама превратилась в «ядовитый котел». С точки зрения масштаба в 1945 году примерно 70 % населения Свердловска брали воду из одной из этих систем водоснабжения, но к 1947 году это количество сократилось примерно до 60 %, а подключение в домах и водопровод были у еще меньшего числа горожан (около 25 %). Оставшейся части населения приходилось пользоваться колодцами, безопасность воды в которых оставалась под вопросом. И все же основной проблемой в Свердловске являлась не столько безопасность питьевой воды, сколько полнейшая неспособность системы соответствовать нуждам населения. В 1945 году городская система водоснабжения могла пропускать через фильтрационные слои всего две трети воды, которая поставлялась в город, оставшаяся часть вместе с большей частью объема из промышленных систем водоснабжения просто хлорировалась. К 1947 году в городе произошло несколько случаев острой нехватки воды. Давление было настолько низким, что вода не доходила до верхних этажей зданий; но проблема также затрагивала колонки, в некоторых районах жители могли брать воду из колонок только с четырех до пяти часов утра. Трубы были изношенные, люди обращались с ними неаккуратно, поэтому некоторые выходили из строя; ремонтировали их долго и зачастую плохо, поэтому колонки ломались через несколько дней после ремонта. Еще одна проблема заключалась в том, что заводы конкурировали с населением за воду. Вместо того чтобы организовать себе поставки воды «промышленного качества», они брали воду из системы водоснабжения города. Это была уже очищенная вода, но заводы брали эту воду, загрязняли и снова отправляли на очистку[195].
Похожую картину описывают отчеты из Челябинска. Учитывая ту скорость, с которой город превратился в крупный промышленный город во время Второй мировой войны, катастрофическое состояние жилого фонда и канализационных систем и объем неочищенных сточных вод, регулярно сбрасываемых в местную реку Миасс, система водоснабжения города на удивление хорошо справлялась со своей задачей. Сеть трубопроводов распространялась практически на весь город, теоретически она могла подавать воду 80-100 % жителей в зависимости от района, хотя фактически водопровод был в квартирах немногих. В реальности доступ к воде был намного ниже. Некоторые колонки были в ужасном состоянии, так же, как и в Свердловске, часто ломались. В нескольких частях города людям приходилось брать неочищенную воду прямо из Миасса (весьма рискованная затея), или из колодцев, или идти к колонкам в других частях города. С учетом всех этих проблем, тем не менее, качество воды в 1946 году было нормальным. К 1951 году проблема нехватки воды не была разрешена и, возможно, даже усугубилась. Одна из трех основных систем водоснабжения, принадлежавшая предприятию, летом могла поставлять воду всего четыре-пять часов в день, но фактически весь город страдал от нехватки воды в жаркий период. И все же в целом воду из городских систем водоснабжения и систем, принадлежавших предприятиям, можно было безопасно пить во многом благодаря проведению ремонтных работ и обслуживанию. Но с колодцами ситуация была иная. Они были очень сильно загрязнены хлоридом аммония, азотной кислотой, в них обнаружили кишечную палочку
Что касается Молотова, основные районы города получали воду из обширной системы водоснабжения, построенной в 1936 году, в которую вода поступала из реки Камы, а также из двух локальных систем, каждая из которых обслуживала конкретный район. На самой окраине города, вдали от крупных промышленных зон, находилась старая местная система, в которую поступали грунтовые воды, и их качество не требовало дополнительной очистки. В целом население не получало услугу по снабжению водой надлежащим образом: всего около 40 % жителей могли получать воду из этих источников, хотя среднесуточное потребление на человека увеличилось с 39,5 л в 1941 году до 60 л в 1945 году. Остальные 60 % населения пользовались колодцами, но, как в других городах, которые я описывал, колодцы были загрязнены и не очищались соответствующим образом. Как и в Ярославле, расположение насосных станций для системы реки Камы было катастрофическим: фактически они находились на территории гигантского машиностроительного завода имени Молотова – крупного оборонного предприятия, которое сбрасывало все необработанные экскременты и химические отходы в Каму, выше по течению от насосных станций. Но и это еще не все. У газогенераторной станции на заводе был существенный дефект, из-за которого два-три раза в год из нее в реку вытекало огромное количество смол, в результате чего питьевая вода в городе после этого пахла хлорфенолом в течение одной-двух недель. Но этот завод не был единственным загрязнителем. Вверх по течению от насосных станций находились также химический, металлургический и коксохимические заводы, нефтебаза, которые сбрасывали отходы в Каму. Кама была настолько загрязнена, что в отчете ГСИ получила ироничный комментарий о том, что вода в реке «была похожа на сложный химический раствор, в котором, как говорят, “содержалась вся система химических элементов Менделеева”». Невероятно, но фактически качество воды, которая поступала в трубы и колонки, было удовлетворительным, в основном за счет того, что в отличие от остальных промышленных городов (Казань была еще одним исключением) в городе проводился полный цикл очистки воды: хлорирование, седиментация, фильтрование и коагуляция. Это было возможно благодаря случайности: Молотов являлся одним из немногих городов, имевших достаточные запасы коагулянта, поскольку на одном из химических заводов в качестве побочного продукта при производстве серной кислоты производился гидроксид железа[197].
Все это должно было измениться в последующие годы. В количественном выражении охват сократился, хотя в 1951 году, увеличившись, он покрывал лишь 35 % населения Молотова против 40 % в 1945 году. Этот показатель должен был увеличиться до 60 % к 1954 году, но лишь за счет ухудшения качества воды. Местная система водоснабжения в Кировском районе тратила средства на очистку воды, но затем смешивала ее с необработанной водой, предназначенной для промышленных нужд. Один из военных заводов, который был подключен к этой системе, брал необработанную воду с Кировской подстанции, вместо того чтобы брать очищенную воду для жилых помещений, больницы и столовой. В остальных частях города чистые грунтовые воды, поступающие в систему водоснабжения, загрязнялись из-за плохого состояния труб и уличных колонок. На Молотовском заводе в 1951 году случилась вспышка дизентерии из-за того, что в охлаждающей трубе, которая проходила по баку с кипяченой питьевой водой, была протечка и произошло загрязнение бака. Вссе эти весьма разные примеры имели общую черту: вода изначально была чистой либо в результате очистки, либо потому что поступала из природного чистого источника, но затем она загрязнялась и несла угрозу здоровью жителей. При таких обстоятельствах тот факт, что столь мало горожан пользовались водой из системы водоснабжения, воспринимался бы положительно, если бы большинству при этом не приходилось брать воду из городских колодцев, что было еще опаснее, чем в 1945 году, поскольку 99 % проб не соответствовали минимальным стандартам для питьевой воды[198].
К 1954 году ситуация резко изменилась в худшую сторону. И для этого были свои причины. До этого времени город полагался на очистку воды в пункте забора воды для основной системы водоснабжения, а не на сокращение источников загрязнения путем уменьшения и/или очистки сбросов городских заводов. Таким образом, система водоснабжения из реки Кама (важнейшая для города) имела дело с необработанными сбросами не менее чем 28 крупных предприятий, 16 из которых сбрасывали сточные воды напрямую в Каму, а 12 – в ее притоки. Среди загрязнителей были красители, фенолы, хлориды, нитраты, отходы нефетепереработки, хром, олово и соединения цианида. И лишь в 1953 году городской исполнительный комитет согласовал планы по перестройке очистных сооружений на 12 промышленных предприятиях города (это немногим меньше половины основных источников загрязнения). Но в 1954 году только на двух очистных сооружениях начались строительные работы. Теперь город столкнулся с крупным водным кризисом. С начала 1950-х годов город уже был вынужден начать экономить на процессе коагуляции. Хотя в первые послевоенные годы коагуляция осуществлялась регулярно, с 1951 года и позднее ее проводили только весной и летом, в основном из-за того, что гидроксид железа, который использовался в качестве коагулянта, был не эффективен в жесткой воде при очень низких температурах, особенно когда, как оказалось, он был также очень низкого качества. Единственное, что город мог сделать, чтобы вода снова соответствовала приемлемым стандартам, это вдвое сократить объем воды, который проходил очистку на насосной станции. Дилемма была абсолютно очевидна: город смог расширить систему водоснабжения таким образом, чтобы она охватывала 60 % населения, но качество воды было ниже нормы; чистоту воды можно было обеспечить, только резко сократив объем доступной воды[199].
Какой бы сложной ни была ситуация в крупных уральских городах, именно в областных городах формировался настоящий кризис окружающей среды и общественного здоровья. В Кемеровской области только в одном городе Гурьевске воду брали из грунтовых вод хорошего качества. В других городах воду брали из рек, загрязненных промышленными отходами «самого разного характера и самой различной степени»[200]. Сталинск, Прокопьевск и Кемерово зависели от реки Томь. В Сталинске и Прокопьевске воду брали в том месте, где река была загрязнена стоками из угольных шахт, которые были расположены выше по течению в районе Осинников. В Кемерове Томь была загрязнена отходами коксохимических заводов в Сталинске. В Осинниках, в свою очередь, воду брали из притока Томи -Кондомы, которую загрязняли разработки месторождения железной руды, раполагавшиеся вверх по течению. Такие крупные города, как Ленинск-Кузнецкий, Анжеро-Судженск и Киселевск, пользовались другими реками, которые были загрязнены близлежащими угольными шахтами. Ухудшало ситуацию то, что ни в одном городе, кроме Кемерово, местная власть не контролировала собственные системы водоснабжения: во всех городах полагались на промышленные предприятия или угольные тресты, для которых производство стояло на первом месте и которые «только из-за чрезвычайной необходимости» начали снабжать водой местное население. И это создавало две проблемы. Во-первых, шахты и заводы забирали львиную долю имеющейся воды. Ежедневное потребление на душу населения в большинстве городов Кузбасса в 1947 году было едва больше 30-40 л и только в Сталинске превышало 60 л. Во-вторых, они не слишком торопились, когда дело касалось инвестирования в улучшение и расширение местных систем водоснабжения. Планы по строительству новой системы водоснабжения в промышленном комплексе Прокопьевска и Киселевска в 1948 году так и не дошли даже до этапа проектирования: из 4 млн рублей, выделенных на этот проект, была потрачена 71 тыс. рублей. И это был самый крупный, но далеко не единственный инвестиционный проект, который застопорился из-за безразличия руководителей местных угольных трестов. В результате огромному количеству рабочих приходилось летом брать воду из луж и стоков из шахт, а зимой собирать тающий снег или долго идти пешком к ближайшей колонке[201].
В Свердловской области жители небольшого количества городских зон могли брать воду из подземных источников. В основном там использовали воду из рек. В большинстве промышленных городов – Кушве, Нижнем Тагиле, Карпинске, Ревде и промышленном районе Ревда-Первоуральск, Красноуральске – системы водоснабжения были, но с точки зрения безопасности воды они сильно различались. Также эти системы были ограничены по охвату, большинству жителей приходилось использовать для получения воды колодцы. Например, в Красноуральске, как известно, была очень хорошая система, потому что вода проходила в ней через весь цикл очистки, а вокруг источника воды охранная зона поддерживалась в хорошем состоянии, но фактически эта система обеспечивала водой менее 10 % местного населения; все остальные были вынуждены брать воду из колодцев. В Нижнем Тагиле жители также брали воду из чистого источника, ее хлорирования было достаточно, чтобы она соответствовала стандартам безопасности, но всего 15 % горожан могли ее использовать. И здесь также большинство людей брали воду из 78 колодцев, качество воды в которых варьировалось. Жителям других городов из приведенного списка повезло еще меньше: власти не могли постоянно осуществлять хлорирование надлежащим образом, чтобы уничтожить бактерии, также им хуже удавалось справляться с увеличивавшимся объемом промышленного загрязнения[202].
Наиболее важными реками области являлись Чусовая, Тагил, Нейва, Исеть, Тавда и Сосьва, но более мелкие реки, такие как Турья, приобрели то, что мы бы назвали существенным экологическим значением. Чусовая текла на запад с севера Свердловска на расстояние 600 км, где впадала в Каму – основной водный путь Молотовской области. Оттуда поступала бо́льшая часть воды – и питьевой, и промышленной – для Свердловска, а также для многих промышленных предприятий, расположенных на ее берегах. У самого истока она уже была загрязнена фтором, серной кислотой, нефтью, щелочами и шлаком медных рудников, криолитового и металлургического заводов, которые располагались вдоль двух притоков – Железнянки и Северушки. По мере того как река текла по территории вокруг Ревды, она получала те же загрязняющие вещества медных рудников района Дегтярки, металлургического комбината в самой Ревде и медеплавильного комбината в Средне-Уральске. Далее, по мере того как река текла на запад через Первоуральск, в нее попадали соли хрома, фенолы и разнообразные смолы Новотрубного металлургического комбината, фабрики по производству огнеупорного кирпича и химического завода. Каким бы впечатляющим ни был бы этот список, отчеты ГСИ первых послевоенных лет были более оптимистичны относительно данной ситуации, чем мы можем представить, и указывали на ряд защитных мер, которые частично снижали выбросы фенола и фтора. Однако в отчетах содержались предупреждения о том, что вдоль реки имелись территории, где загрязнение было столь велико, что воду уже нельзя было использовать даже в промышленных целях. Та же ситуация была и с рекой Тагил, где вода в самом начале реки содержала медь, цинк, железо и различные кислоты. Вниз по течению в самом городе Нижнетагильский коксохимический завод сливал в реку фенол, цианид, аммиак и соединения родия, причем бо́льшая часть приходилась на центр города и примерно 10 % – на приток Нижнетагильского пруда, как раз вверх по течению от этого места жители города брали питьевую воду. Помимо создаваемых угроз здоровью жителей выбросы с заводов убивали рыбу и другие организмы на протяжении 200-300 км вниз по течению реки. В этом случае ГСИ также отмечала попытки удалить токсичные металлы и нейтрализовать кислоты, поступающие с медных рудников, но для этого, как и для мер по защите Чусовой, препятствием стало отсутствие извести как коагулянта[203].
Какие бы надежды ни имела ГСИ в 1945 и 1946 годах, они совершенно исчезли к 1953 году. Качество водоснабжения в Нижнем Тагиле, которое, согласно отчету от 1946 года, было очень хорошим, теперь описывалось как «катастрофичное», поскольку пруд, из которого брали воду, также стал приемником для промышленных стоков целой кучи местных заводов. Планировалось переключиться на другой источник воды, но для этого требовались крупные инвестиции в перемычку и новую хлорирующую установку. Меры, которые были предприняты для улучшения ситуации вдоль Чусовой, сошли на нет: в нее поступали «десятки тысяч кубометров» в день соединений меди, железа, фенола, смол, различных кислот и других органических соединений. В Тагил попадали фенол, смолы, ксантогенаты, цианид и железо. Исеть продолжала исполнять роль фактического коллектора сточных вод крупных металлургических и машиностроительных заводов Свердловска. Турья, небольшая река длиной всего 70 км, за несколько лет превратилась в «канализационный коллектор» алюминиевой фабрики в городе Богословском (ныне Карпинск), которая была введена в действие после войны. Завод в Богословском также наносил огромный урон реке Сосьве, которая и так была сильно загрязнена в результате деятельности на золотых рудниках и металлургическом заводе в Серове. Загрязнение в реке было настолько концентрированным, что электростанция, которая стояла на ее берегу, не могла использовать воду из реки для своих бойлеров; эту воду также не могли использовать и заводы, которые располагались в 800 км по реке Тавде, в которую Сосьва впадала как приток. Еще более ужасающие вещи творились с рекой Нейвой. Она долгое время была сильно загрязнена медными рудниками, Кировоградским химическим и другими заводами. Уже в 1945 году воду из реки около Кировограда и Белоречки не использовали как питьевую. К упомянутым отходам теперь добавились ядерные отходы завода по обогащению урана в Новоуральске, известном как Свердловск-44[204].
Ситуация в Молотовской области была во многом еще хуже, чем в Свердловской области. До войны эту область выделили из Свердловской области, и политика режима заключалась в наращивании ее промышленности и эксплуатации ее масштабных природных ресурсов за счет инвестиций, предназначавшихся для социальной инфраструктуры. В области не хватало практически всего того, что делало жизнь сносной: жилья, асфальтированных дорог, школ, больниц, нормальной системы канализации и водоснабжения. Основной водный путь области – река Кама, которая, как и все реки на Урале, была очень сильно загрязнена. Главными виновниками являлись: целлюлозно-бумажные заводы в Краснокамске и Красновишерске; химический завод и целлюлозно-бумажный завод в Соликамске; химические заводы и электростанция в Березняках; металлургический завод в Чусовом, Чёрмозе и Добрянке; два огромных угольных месторождения в Кизеле и Губахе и, наконец, химический и машиностроительный заводы в самом Молотове. Целлюлозно-бумажные заводы были особенно опасны, потому что помимо химических отходов они также сбрасывали целлюлозное волокно, которое губило рыбу, забивая ей жабры. Сточные воды содового завода в Березняках, как известно, были настолько токсичными, что даже при разбавлении их 500 тыс. к 1 они продолжали губить рыбу и микроорганизмы. Гибель рыбы означала, что эти предприятия ставили под угрозу рыбный промысел в Молотовской области, не говоря уж о риске для тех, кто ел ту рыбу, которая смогла выжить[205].
В 1948 году в области было 19 городов и 36 рабочих поселков, некоторые из них были довольно крупными. Хотя эта территория могла похвастаться наличием 44 водных источников, их подавляющее число являлось частью производственных или местных систем водоснабжения, обслуживавших эти предприятия, вода этих систем не поступала местным жителям. Четверть систем, принадлежавших предприятиям, не подавали питьевую воду даже своим рабочим; вода из этих систем водоснабжения использовалась лишь в промышленных целях. Только в 13 из 19 городов и в 8 из 36 рабочих поселков было водоснабжение. По области всего 18 % жителей могли брать воду из некоторого подобия системы водоснабжения[206].
Качество воды из этих систем водоснабжения было крайне ненадежным. Только в четырех из семи муниципальных систем вода проходила процесс хлорирования. Однако в одной из этих систем – на Чусовой (где располагался крупный металлургический завод) – установка для хлорирования сломалась в 1941 году и ее не ремонтировали шесть лет – до октября 1947 года; в системе водоснабжения в Лысьве установка для хлорирования, которая для эффективной работы требовала постоянного технического обслуживания, зачастую простаивала из-за нехватки хлорной извести. Для двух других муниципальных систем водоснабжения – в Березняках и Осе – вода поступала из чистых подземных источников, ей не требовалось хлорирование, но водоснабжение в Березняках охватывало всего 60 % населения, подавая всего 40 л в день на человека. В отличие от многих других населенных пунктов, скважины в Березняках (воду из которых использовало 40 % населения), были чистые, и вода из них соответствовала базовым стандартам безопасности. Качество воды различных систем водоснабжения, принадлежавших предприятиям, вызывало значительно больше сомнений: только в одной, в Краснокамске, была современная очистная установка с быстродействующими фильтрами американского производства; на шести других вода хлорировалась; на остальных не делалось вообще ничего. В Краснокамске, где воду брали из Камы, не могли обеспечить надлежащего качества воды. Эффективная работа основных очистных сооружений была нарушена из-за высокой температуры воды, которая поступала с Закамской тепловой электростанции. Работа дочерней системы водоснабжения, принадлежавшей Красновишерскому целлюлозно-бумажному комбинату, оказалась под угрозой из-за отходов местной больницы и кожевенной фабрики[207].
О Чусовом следует рассказать отдельно, поскольку угрозы здоровью там были особенно велики. В городе действовала и городская система водоснабжения, и система, принадлежавшая металлургическому заводу. До 1948 года металлургический завод не хлорировал воду вообще, несмотря на большое количество источников загрязнения, в том числе и выбросы с самого завода, в той части реки Чусовая, откуда и поступала вода. На постоянные требования областной ГСИ построить на заводе хлорирующую установку руководители отвечали отказами, аргументируя их тем, что это будет «препятствовать технологическому процессу». Даже когда завод наконец уступил и построил хлорирующую установку, использование воды все равно привело к вспышке брюшного тифа в 1948 году. Что касается городской системы водоснабжения, ей приходилось справляться со сточными водами из местной школы, противотуберкулезного диспансера и детского сада. Помимо этого, существовала угроза просачивания в местную систему водоснабжения отходов, которые находились в выгребных ямах в городской больнице. Если вспомнить тот факт, что городская хлорирующая установка не работала с 1941 по конец 1947 года, то можно сразу же понять, насколько серьезной была угроза; согласно официальным данным, вода из этой системы водоснабжения не соответствовала государственным санитарным нормам[208].
Также необходимо помнить, что в этой области была хорошо развита угледобывающая промышленность, где, как и во всех добывающих районах, ситуация с водой была действительно очень серьезная. В двух основных городах, Кизеле и Губахе, функционировали системы водоснабжения, но ни одна из них по мощности не соответствовала потребностям местного населения. В Губахе вода была заражена сточными водами из добывающих районов, которые располагались вверх по течению реки Косьва, и все-таки воду не хлорировали. За пределами Губахи и Кизела нагрузка на водные ресурсы была еще выше. Только на трех шахтах в городе Коспаш в поселки поставлялось необходимое количество питьевой воды. На остальных шахтах в Коспаше рабочим и их семьям приходилось брать воду из канав или использовать талый снег. В домах или общежитиях водопровода не было; если водоснабжение и существовало, то воду можно было брать только из уличных колонок, но ее не хлорировали. В Половинке, еще одном небольшом горнодобывающем участке Кизеловского месторождения, в большинстве шахт воду брали из прудов, которая была слишком грязная для использования ее в быту; на остальных шахтах были системы водоснабжения, но и в них тоже воду не хлорировали, несмотря на многочисленные указания руководству шахт проводить этот процесс[209].
Наконец, мы обратимся к Челябинской области и начнем с крупнейшего города Магнитогорска, который являлся одним из грандиозных проектов сталинской индустриализации. Его строили практически с нуля в начале – середине 1930-х годов. В центре внимания был гигантский металлургический завод, который располагал большой частью городской инфраструктуры, в том числе владел основной системой водоснабжения. Вода была дефицитным ресурсом, поскольку в городе отсутствовало снабжение чистой водой в течение 1930-х годов. Сначала население снабжали водой, соорудив плотину на реке Урал и создав искусственное озеро. Металлургический комбинат быстро загрязнил и озеро, и реку. Хотя в конце концов руководство комбината приобрело какое-то базовое очистное оборудование, в нескольких поселках либо воды не было вообще, либо ее приходилось брать из сильно загрязненного к тому времени Урала. Учитывая другие санитарно-гигиенические проблемы в городе, нехватка чистой воды приводила к возникновению периодических эпидемий[210]. При сложившейся ситуации удивительным был тот факт, что основной проблемой в Магнитогорске во время войны была острая нехватка воды, но имевшаяся вода была хорошего качества. Особенно критичной была нехватка воды летом, когда люди активно пользовались водой на своих участках. Не хватало не только питьевой воды: бани и прачечные приходилось временно закрывать, потому что им не хватало воды для нормального функционирования. Один источник, который мог бы решить проблему, – искусственное озеро вдоль реки Урал, был вне доступа, так как озеро было очень загрязнено фенолами. Власти утверждали, что резервуары города свободны от бактериального загрязнения, но это не относилось к уличным колонкам. Весной и летом, особенно во время весенних паводков, сточные воды из канализации просачивались в грунтовые воды, а оттуда в уличные колонки, которые не были герметичны[211].
Если заглянуть на десять лет вперед, можно увидеть, что к середине 1950-х годов Магнитогорск не справился ни с одной из проблем, связанных с водоснабжением. Дополнительная мощность, которую удалось получить, задействовав глубокозалегающий подземный источник в 1951 году, не помогла решить проблему нехватки воды по большей части из-за того, что металлургический комбинат и другие предприятия города жадно поглощали огромный объем воды за счет населения. Между тем они продолжали разрушать «заводской пруд» (искусственное озеро, которое описывал Стивен Коткин) и городские резервуары, в которые попадали неочищенные сточные воды и промышленные выбросы ряда поселков и промышленных предприятий. На нескольких заводах было оборудование для нейтрализации кислот и смол или для извлечения фенолов посредством осаждения, но оно функционировало по большей части неэффективно[212].
Вторым по величине городом в области был Златоуст, где работали несколько оборонных предприятий и крупный металлургический завод. После войны в Златоусте существовала очень ограниченная система водоснабжения, которая охватывала 30 % населения, и эта цифра оставалась неизменной по крайней мере до 1950 года; всем остальным жителям приходилось пользоваться мелкими колодцами или источниками[213]. Оборудование было ужасно перегружено. Сама система обрабатывала в два раза больший объем воды, чем тот, на который она была рассчитана. Очистные сооружения находились в таком плачевном состоянии (ремонт не проводился с 1932 года), что работали только наполовину мощности. В середине 1950-х годов было какое-то предположение, что состояние системы водоснабжения улучшилось. Питьевая вода проходила хлорирование и коагуляцию, но качество последней было плохим. Ситуацию спасало то, что вода в реке Тесьма, откуда город брал питьевую воду, была чистой. Златоуст отличался активностью, с которой заводы, в особенности оборонные предприятия, загрязняли другую местную реку – Ай. В октябре 1954 года случился кратковременный кризис, когда один из заводов, а/я 36, сбросил в реку нефтепродукты, и было необходимо срочно предотвратить попадание загрязненной воды в бытовую систему снабжения питьевой водой, до тех пор пока реку не очистят. Однако очевидно, что это не был исключительный случай. Металлургический и военные заводы регулярно сбрасывали необработанные сточные воды в реку Ай. Три из этих предприятий начали строить очистные сооружения, но остановили работы в 1952-1953 годах и постоянно сопротивлялись давлению со стороны ГСИ, которая требовала возобновить их[214].
Фактически единственным промышленным городом в области, который, похоже, сделал прогрессивные шаги в плане обработки промышленных отходов, был Миасс. В городе функционировали две системы водоснабжения. Обе принадлежали крупным промышленным предприятиям: Уральскому автомобильному заводу имени Сталина – послевоенной инкарнации знаменитого московского завода, носившего такое же имя, который был эвакуирован в Миасс во время войны, и Тургоякскому рудоуправлению. Мы не знаем, каким образом шахты решали вопрос сточных вод. Как правило, у добывающих предприятий в этом отношении была плохая репутация, хотя к 1950-м годам ГСИ смогла обеспечить системами водоснабжения два угледобывающих города в Челябиснкой области – Копейск и Коркино: официально они были признаны «здоровыми». Автомобильный завод имени Сталина производил колоссальное количество токсичных веществ, которые содержались в жидких отходах предприятия: серная и азотная кислоты, соли хлорида, цианид, тиоцианат, смазочные вещества и нефтепродукты. Как утверждается, на предприятии отделяли, изолировали и нейтрализовывали все эти вещества в отходах, в 1954 году завод завершил строительство нового очистного сооружения. Стоит привести противоположный пример небольшого города Верхний Уфалей, где действовали никелевый завод и крупное металлургическое предприятие (последнее включило в свой состав завод «Экономайзер», который был эвакуирован из Киева в начале войны). Город располагался на реках Генералка и Уфалей. Ни на никелевом заводе, ни на металлургическом предприятии не было очистного сооружения, поэтому в обе реки попадала смесь из соды, кобальта, шлака, промышленных смазочных веществ, к этому добавлялись отходы местной химической лаборатории, больницы, бани, школы и городского клуба. Жители брали из этих рек питьевую воду. Очистных сооружений не было, как и планов их постройки[215].
Подводя итог этому разделу главы, можно сказать, что, хотя большинство населенных пунктов увеличивали охват своих систем водоснабжения, этот процесс едва успевал за темпом роста численности населения. Однако настоящие проблемы заключались в загрязнении водных ресурсов. Обработка отходов, которые попадали в водные пути, либо почти не проводилась, либо не проводилась совсем. И это означало, что почти вся ответственность за безопасность воды ложилась на насосные станции в пунктах забора воды. В некоторой степени ограниченность канализационных систем, которая чрезвычайно затрудняла жизнь в городах, и, можно сказать, делала ее опасной, помогала защитить реки и озера, уменьшая объем отходов, которые в них попадали. Существовали и другие опасности: фекальные массы из выгребных ям или из протекающих либо переполненных коллекторов зачастую загрязняли чистые подземные воды. Рассматривая в целом загрязнение водных источников канализационными отходами, самое важное, стоит отметить, заключается в том, что, хотя ситуация и была ужасная, крупных вспышек основных эпидемических заболеваний не было. Однако локальные вспышки дизентерии и тифа были не редкостью. Бо́льшей, пусть и скрытой, опасностью было химическое загрязнение, но его последствия не проявляли себя со всей очевидностью еще пару десятков лет.
Политико-экономические аспекты загрязнения рек
Ранее в этой главе в описании водоснабжения в Горьковской области я отмечал, что на загрязнение, которое происходило по вине Балахнинского бумкомбината, обращали внимание еще до войны. Фактически к концу 1930-х годов влияние сталинской индустриализации на реки и озера страны вызывало сильную обеспокоенность у людей, находившихся вне границ той территории на берегу Волги, где все происходило. В равной мере или, вероятно, даже больше волновало не влияние загрязнения водоемов на здоровье человека, а последствия для обрабатывающей промышленности и рыболовства. Речь не о том, что до или после войны не было законов, направленных на пресечение опасных сбросов отходов в открытые водоемы. Важно, что исполнение этих законов окончилось полнейшим провалом. Заводы не просто продолжали выливать сотни тысяч тонн загрязняющих веществ в реки и озера, но с ростом послевоенного промышленного производства, связанного с восстановлением народного хозяйства страны, их объемы увеличивались. Я утверждаю, что причина провала в исполнении законов, направленных на борьбу с загрязнением, была не столько в нежелании руководителей предприятий их исполнять или в бессистемных принудительных мерах со стороны должностных лиц системы здравоохранения (хотя и то, и другое присутствовало в избытке), сколько вследствие структурных препятствий, созданных самой экономической системой сталинского режима. Эта система, как и ее капиталистическое альтер эго, отдавала первенство эгоистичным интересам экономического «субъекта». Если при капитализме это первенство принимает форму прибыли и ее максимизации, то в СССР оно воплощалось в выполнении валового плана каждым предприятием и каждым цехом внутри предприятия. В Советском Союзе никогда не удавалось создать систему плановых показателей, которая бы не давала и руководителям, и рабочим менять планы на уровне предприятия или цеха, менять ассортимент продукции, халтурить или фальсифицировать итоговые отчеты. Если показатели планов устанавливались в соответствии с валовым объемом производства в рублевом выражении, заводы концентрировались на производстве только тех товаров, у которых была самая высокая стоимость в рублях за счет недорогих, но совершенно необходимых товаров, например креплений (гайки, болты и винты), запчастей или недорогих товаров народного потребления. Если центр спускал плановые показатели по физическим критериям, например по весу, то руководители переоринтировались на производство очень тяжелых предметов, будь то стальные бруски или крупные части оборудования, и игнорировали необходимые, но легкие по весу товары, которых требовалось произвести много, чтобы выполнить план. Когда план по производству оконных стекол был зафиксирован в квадратных метрах, стекольные заводы максимизировали выпуск продукции путем производства огромного количества очень тонкого стекла, настолько тонкого, что окна фактически разбивались, как только их устанавливали в новых зданиях. Это выявляет еще один аспект проблемы: такие методы выполнения плана были чрезвычайно дорогостоящими. В случае со стеклом стране требовалось промышленное производство стекла в огромных масштабах из-за того, что огромная доля мощностей производила стекло на замену разбитых оконных стекол и слишком хрупких питьевых стаканов. По сути дела, какой бы критерий планирующие органы не выдумали, предприятия извратили бы его с целью максимизировать свои результаты, даже если бы в этом случае экономика пострадала от острой нехватки необходимого оборудования и запчастей[216]. В практическом плане результатом работы такой системы стало то, что руководители заводов, начальники цехов и бригадиры – все работали по принципу: делай все, что необходимо, для выполнения плана, независимо от того, будет ли этот результат эффективным для экономики в целом. Таким образом, сталинизм в неменьшей степени, чем капитализм, не смог подчинить интересы конкретного предприятия интересам всего общества, а фактически и не пытался этого сделать. Короче говоря, ни сталинизм, ни капитализм не были сильны в планировании.
Оглядываясь на историческую документацию, мы можем теперь увидеть, ретроспективно и в довоенной, и в послевоенной советской экономике корни того, что Зеев Вольфсон (писавший под псевдонимом Борис Комаров) в 1970-х годах называл уничтожением природы в СССР, а Мюррей Фешбах и Альфред Френдли обозначили термином «экоцид»[217]. Все они описывали практически полное уничтожение природных ресурсов Советского Союза и последствия этого для состояния здоровья жителей страны. Конечно, разрушение экологии Советского Союза, в том числе и урон, нанесенный жителям, включали в себя гораздо больше, чем загрязнение водных путей. И все же исследование загрязнения рек в период позднего сталинизма в значительной мере раскрывает события, которые должны были произойти. Следует признать, что состояние рек, о которых я рассказывал здесь или о которых пойдет речь дальше в этой главе, даже приблизительно нельзя сравнить с тем предсмертным состоянием, в котором они оказались при Леониде Брежневе и Михаиле Горбачеве. Если конкретные участки этих водных путей и были загрязнены и не пригодны для использования человеком или даже для поддержания жизнедеятельности рыб, ракообразных или флоры, то обширные зоны водных путей все еще были чистыми и абсолютно безопасными. Однако начинались те процессы, которые привели к катастрофе в последующие десятилетия. В этом плане в первые послевоенные годы уже можно было увидеть зачатки исхода, и их изучение поможет рассказать нам очень много о том, как и почему это произошло.
К концу 1930-х годов урон, который наносил рекам и озерам СССР процесс индустриализации страны, уже стало невозможно предотвратить. В мае 1937 года режим издал постановление, которое, по крайней мере, теоретически накладывало серьезные ограничения на промышленные выбросы загрязняющих веществ. Согласно этому постановлению всем предприятиям запрещалось сбрасывать опасные субстанции в пределах санитарных защитных зон, которые окружали источники воды, или в границах населенных зон. Предприятиям приходилось либо сбрасывать сточные воды в городские канализационные системы (там, где они существовали), либо строить очистные сооружения, чтобы там нейтрализовать отходы перед тем, как сбросить их в водные пути. Им дали шесть лет – с 1937 по 1942 год – на внедрение этих мер[218]. Необходимо выделить основной недостаток в логике этого постановления. Поскольку в большинстве российских городов либо не было очистных сооружений, либо они были, но могли обрабатывать только небольшие объемы сточных вод, сбрасывание промышленных отходов в городские коллекторы не решило бы проблему загрязнения. Для примера возьмем Казань: там было несколько кожевенных и валяльных фабрик, больниц, общественных зданий и рабочих поселков, которые сбрасывали необработанные или примитивно обработанные сточные воды в городскую канализацию. С точки зрения местного населения это, конечно, был положительный факт, потому что сточные воды в этом случае по канализации транспортировались из города в пункты сброса, которые располагались вдоль Волги и Казанки (притока, который впадает в Волгу в Казани), вниз по течению от места забора воды для городского снабжения. Другими словами, вредные отходы из самого города удалялись, а риск их попадания в городскую систему водоснабжения снижался. Но в этом случае сами реки оставались незащищены и все еще принимали неочищенные сточные воды и промышленные сбросы в больших количествах. С этой точки зрения завод, который был подключен к канализационной системе Казани, не многим отличался от большого количества других казанских заводов, которые просто сбрасывали все отходы напрямую в Волгу, Казанку или озеро Кабан. Фактически так много предприятий сбрасывали отходы в Казанку (в некоторых случаях в местах
Я привел Казань в пример, но на самом деле ничего особенного в ситуации этого города не было. В год или за год до немецкого вторжения органы здравоохранения РСФСР обеспокоились состоянием российских рек. Особенно их волновала, что вполне естественно, Волга. Высокий уровень загрязнения был уже заметен в Ярославле, не так далеко от истока реки. Вокруг Горького, как я уже отмечал, из-за выбросов с Балахнинского бумкомбината гибла рыба. Но Волга и сеть ее притоков не были одиноки в своей беде. Химическое загрязнение истощало запасы кислорода настолько, что зимой в Оке, Клязьме, Северном Донце, Дне, Вятке и других реках гибла рыба[220].
На Урале практически не ограниченные сбросы фекальных масс и промышленных отходов в реки региона – практически весь этот объем сточных вод не проходил предварительную обработку – создавали очевидную угрозу здоровью населения. Таким образом, Урал становился классическим примером региона с проблемой, которую уже наблюдали во времена британской промышленной революции: загрязнение рек заводами, которые находились вверх по течению, превращали водные пути в непригодные даже для промышленного использования теми заводами, которые находились ниже по течению. Уральским заводам становилось все сложнее и сложнее добывать воду необходимого качества для продолжения своего производства.
И в дальнейшем должно было стать еще сложнее, учитывая быстрое промышленное развитие региона и рост населения. То же самое происходило и с предприятиями в Кузбассе, то есть уже на востоке – в Западной Сибири. Коксохимический завод в Кемерове так сильно загрязнил реку Томь, что заводы, расположенные даже на 100 км вниз по реке от Кемерово, не могли использовать эту воду[221].
Независимо от вопросов общественного здоровья теперь уже было очевидно, что неконтролируемое загрязнение российских рек ставило под угрозу индустриализацию, в частности резкий подъем военных инвестиций в годы, предшествовавшие 1941-му. И все же обзор выполнения постановления 1937 года показывает две вещи. Во-первых, по большей части строительство, которое следовало начать предприятиям для исполнения постановления, должно было завершиться только в 1941 году; но оставшиеся объекты, еще более крупные по объемам, по планам должны были быть построены только в 1942 году. Таким образом, даже если все шло по плану, война все равно остановила бы это строительство. Во-вторых, в реальности с самого начала с работами по строительству возникли проблемы. Многие комиссариаты и предприятия с запозданием или очень медленно начали выполнять постановление. Анализ причин подобного отношения к делу весьма показателен. Среди многого прочего он выявляет тот факт, что нам необходимо исследовать вопрос загрязнения воды в более широком контексте политической экономии сталинской системы в целом.
Этот пункт я могу проиллюстрировать небольшой таблицей, которая подготовлена на основе более масштабной таблицы и сопровождается документами в одном из архивов ГСИ. В табл. 2.1 показан объем сделанных работ семи крупных промышленных центров (шесть в районах из нашего исследования плюс город Ленинград) при выполнении планов на 1940 год по строительству канализационных систем и водоочистных установок. Также в таблице приведены причины, почему эти планы не были реализованы.
Строительство канализационных систем и водоочистных сооружений на крупных промышленных предприятиях, РСФСР, 1937-1940 годы (по состоянию на март 1941 года)
Знакомый с системой «планирования», присущей периоду сталинизма, узнает трудности, с которыми столкнулось большинство этих проектов. Первая – отсутствие средств. Из-за того, что промышленные комиссариаты считали эти проекты низкоприоритетными, они одобряли их внесение в план и даже утверждали официально их чертежи, но не предоставляли средства для строительства. Вторым препятствием была нехватка строительных материалов и в одном случае также и рабочей силы. Третья трудность состояла в несогласованности процесса «планирования» – бесплановость сталинской экономической системы. Это происходило на макро– и микроуровне. Типичным примером бесплановости можно считать Урал. В регионе не было генерального плана использования водных ресурсов. Каждый комиссариат определял нужды своих предприятий, а они, в свою очередь, проводили работу, например на очистных сооружениях, только для того, чтобы удовлетворить свои потребности. Попыток координировать работу одного завода с тем, что делали на другом, не предпринималось. Что касается процесса поисков источника чистой воды, предприятия конкурировали друг с другом, и если в одном районе удавалось найти и запастись достаточным количеством воды, то остальные могли остаться без нее. Как мы уже видели, в плане сбросов промышленных отходов координация действий разных предприятий по определению пунктов сброса или очистке отходов не осуществлялась. Если один завод сбрасывал отходы в реку, то для тех заводов, которые располагались вниз по течению, это представляло угрозу[222].
Отличным примером бесплановости на микроуровне был завод «Карболит» в Орехово-Зуеве в Московской области. В табл. 2.1 показано, что на фабрике должны были быть осуществлены два проекта: строительство установки для нейтрализации фенола, чтобы очищать от огромного количества фенола сточные воды, сбрасываемые в Клязьму; и строительство канализационной системы на предприятии. Работы над установкой по извлечению фенола начались в 1939 году, к 1940 году были завершены строительные работы, а также установлена бо́льшая часть оборудования. Однако на деле установка не могла начать функционировать, потому что не хватало еще некоторого необходимого оборудования: бойлера, холодильника, двух насосов и четырех моторов. Главк, который отвечал за поставку этого оборудования, заявлял, что у него не было планового разрешения на их производство и доставку. В мае 1941 года – всего за месяц до немецкого вторжения – завод фактически отказался от работ над установкой, хотя требовалось совсем немного, чтобы она была введена в действие. Все инвестиции в ее строительство и оснащение были фактически потрачены впустую[223].
Похожие трудности наблюдались и при сооружении канализационной системы. Строительство системы и насосной станции, необходимой для транспортировки сточных вод из коллектора в канализационную систему, прошло относительно гладко, но затем остановилось, потому что завод не мог приобрести последние части трубы, насос, 900 м высоковольтного кабеля, лубриканты и 150 куб. м гравия. Однако завод в конце концов решил эти проблемы, и материалы, и рабочая сила, необходимые для окончания проекта, теперь были в наличии, но возникло новое препятствие. Нельзя было расширить канализационную систему, чтобы включить рабочий поселок и важные коммунальные строения (баню, ясли и детский сад), потому что для этого требовалось строительство новой насосной станции, которая не была учтена в плане 1941 года. Мало того, в процесс вмешался городской совет Орехово-Зуева: он не разрешал заводу использовать новую канализационную систему до тех пор, пока завод не построит новую насосную станцию и для города. Конечно, определенная логика в таком подходе городского совета тоже имелась, поскольку дополнительные сточные воды с завода, весьма вероятно, перегрузили бы и без того маломощную городскую канализационную систему. Независимо от того, было ли подобное требование оправданным или нет, завод не мог выполнить эти работы: отсутствовали возможности получить цемент, гравий, лесоматериалы, металл, рубероид и ряд других материалов, необходимых для строительства станции, и шансы на это в 1941 году так и не появились[224].
Таким образом, мы видим, что загрязнение рек в довоенный период можно объяснить несколькими взаимосвязанными причинами. Одна заключалась в том, что санитарная инфраструктура была очень слаба. В некоторых городах функционировала общая канализационная система, где сточные воды просто собирались и сбрасывались в реку ниже того места, откуда город брал воду. Попыток обрабатывать сточные воды до сброса предпринималось очень мало или не предпринималось вообще. Вторая – влияние форсированной индустриализации. Режим направлял все ресурсы на быстрый промышленный рост (с соответствующим ростом населения), но в санитарную инфраструктуру инвестиций было либо очень мало, либо не было совсем. Санитарная инфраструктура просто не справлялась с огромными объемами загрязнений, которые производили заводы и городское население. Ее состояние в Советском Союзе того времени можно сравнивать с уровнем санитарии в Британии или Германии середины – конца XIX века. Заводы сбрасывали отходы в открытые водоемы без предвариательной очистки, создавая таким образом серьезные риски для общественного здоровья и для самого промышленного производства. В-третьих, когда режим наконец обеспокоился проблемами, которые создавала его собственная политика, он попытался заставить предприятия и их комиссариаты установить оборудование для предотвращения загрязнения окружающей среды. Но все эти попытки большей частью провалились. И это самый интересный аспект проблемы. Закон 1937 года не оказал особого воздействия, поскольку его принципы не могли противостоять неумолимой логике сталинской бесплановости. Промышленные комиссариаты и предприятия относились к обработке отходов, как и к инвестициям в охрану труда. Они не имели большого значения по сравнению с необходимостью выполнять валовые планы по производству. Поэтому, когда речь шла о размещении средств, строительных материалов, оборудования или рабочей силы, приоритет им присваивался либо небольшой, либо никакой. Даже когда комиссариат или предприятие действительно готовы были выделить ресурсы на проект, как в случае с заводом «Карболит», все усилия могли оказаться напрасными, так как предприятие не находило каких-то материалов или оборудования, необходимых для завершения работы и ввода объекта в действие. На самом деле огромное количество материалов и рабочей силы расходовались без практического эффекта, потому что они не производили продукта, который мог быть использован. И эта проблема была повсеместна в рамках сталинской системы, она охватывала все сферы производства. Фактически это было настолько частым явлением и такой обузой для экономики, что люди создали для этого специальное слово «некомплектность»[225].
Как мы знаем, война нанесла огромный ущерб всей санитарной инфраструктуре, в том числе системе водоснабжения. На оккупированных территориях большой урон был нанесен системе трубопроводов, насосным станциям, канализации и очистным установкам. То, что не пострадало во время боевых действий, пришло в упадок из-за отсутствия технического обслуживания. В тыловых районах, как мы увидели, инфраструктра также пострадала из-за отсутствия обслуживания и средств, а также из-за того, что сильно ослабленным системам приходилось обслуживать большее количество населения, чем раньше. Даже если бы заводы и оборудование не приходили в такой упадок, качество воды все равно ухудшилось, так как промышленность больше не производила нужного количества химикатов, инструментов и запасных частей, в том числе водяных датчиков, хлораторов, баллонов для жидкого хлора, кранов, клапанов и запорных кранов, водных насосов, запасных частей для очистного оборудования и коагулянтов для очищения от химикатов[226]. И в дефиците были не только материалы. Для работы в системе водоснабжения, на установках для обработки отходов и очистки воды требовались квалифицированные инженеры, техники и другой обслуживающий персонал, количество которых сократилось во время войны, и, по крайней мере, в первые послевоенные годы попыток обучить новых людей для их замены не предпринималось[227].
Послевоенная ситуация была, таким образом, результатом взаимодействия структурных и конъюнктурных факторов, которые усугубили или, точнее, воспроизвели в более широком масштабе скорейшее восстановление и расширение промышленного производства за счет тех средств, которые следовало направлять в развитие инфрастуктуры. Проект доклада А. Лаврова, заместителя главного санитарного инспектора Всесоюзной ГСИ и эксперта по водным ресурсам, содержал сокрушительный вывод о состоянии водных ресурсов в СССР на середину 1947 года. Согласно Лаврову, в неполных отчетах местных инспекторов ГСИ было перечислено не менее 518 крупных промышленных предприятий, которые загрязняли 155 основных водоемов, вода которых использовалась для бытового водоснабжения. Сюда не вошли малые реки и местные озера и пруды, водой которых пользовались многие населенные пункты, – это мы уже видели в отчетах различных областных промышленных городов. Также они не включали тысячи маленьких предприятий республиканского или местного значения, данные о которых просто отсутствовали. Однако чиновники знали, что в Донбассе, на Урале и в Криворожском железорудном бассейне на юге Украины загрязнение некоторых водоемов достигло такого уровня, что требовалось срочно прекратить их использование. Все это произошло из-за ускорения промышленного развития страны и усугубилось из-за войны. Война переместила промышленную активность и население в восточные регионы СССР, а также увеличила территорию промышленного развития, поэтому риск загрязнения дошел до водоемов Урала, Сибири, Дальнего Востока, Центральной Азии и Кавказа. Хотя во время войны и сократился рост населения в Украине и Белоруссии, но во время послевоенного восстановления он снова ускорился. Лавров составил список водоемов и городов, которые пострадали от масштабного загрязнения, выдержки из этого списка я использовал в табл. 2.2.
Реки и открытые водоемы, которые подверглись наибольшему загрязнению, май 1947 года
Лавров отметил еще одно наследие войны. Из-за нее остановились все довоенные исследования загрязнения и методов обработки промышленных отходов. Контроль над тем, как загрязнение влияло на водоемы, использовавшиеся для бытового водоснабжения, также прекратился. Больше не велись записи об их состоянии, химическом составе сбросов и о том, как эти отходы влияли со временем на состояние водоемов[228].
Было очевидно, что эту проблему больше нельзя игнорировать. В мае 1947 года, почти десять лет спустя после довоенного постановления, режим издал новый законодательный акт, который обязывал промышленные предприятия сократить токсичные сбросы. Необходимо отметить, что акцент был сделан на промышленное загрязнение. Актуальный вопрос, как заставить города прекратить сбрасывать необработанные сточные воды в открытые водоемы, вызывал меньше внимания, по крайней мере, до начала 1950-х годов. Согласно новому закону, заводам предписывалось сократить объем вредных продуктов (в том числе сточных вод) в сбрасываемых отходах тремя основными способами. Первый – улучшенные технологии должны были помочь снизить количество и объем вредных побочных продуктов производственных процессов. Второй – заводам следовало извлекать больше побочных продуктов для переработки, в первую очередь посредством применения уловителей и фильтров. Третий – те субстанции, которые не проходили через фильтры, необходимо было нейтрализовать на очистных установках перед сбросом сточных вод. Новое постановление и последовавшие за ним приказы и постановления 1948, 1949 и 1950 годов были нацелены на то, чтобы обязать промышленные министерства установить очистные установки на предприятиях и прекратить сброс неочищенных сточных вод в открытые водоемы не позднее чем к 1950 году. Министерствам, чьи предприятия больше всего загрязняли окружающую среду, установили жесткие сроки. Предприятия черной и цветной металлургии, химической, текстильной, легкой промышленности, заводы, производящие селькохозяйственное оборудование, целлюлозно-бумажные заводы, оборонные заводы должны были соорудить водоочистные установки к концу 1947 года. Предприятиям, расположенных на особенно сильно загрязненных территориях, в частности в Кемеровской области, был установлен срок до конца 1948 года, вероятно, в знак признания геркулесовых масштабов задачи[229].
Мы знаем, что между Всесоюзной ГСИ и Госпланом существовал острый конфликт по содержанию постановления 1947 года. ГСИ хотела, чтобы к промышленным министерствам были применены комплексные меры по противодействию загрязнению окружающей среды, чтобы их введение было усилено действиями специально созданного Комитета по охране водных ресурсов, в структуре Совета Министров СССР. Госплан враждебно отреагировал на это предложение, а вместо этого внес альтернативный проект закона, согласно которому должен был быть составлен список из 300 промышленных предприятий, обязанных нейтрализовывать химикаты в сточных водах перед тем, как сбрасывать их в водоем. Более того, для этого им давалось четыре года, с 1947 до конца 1950 года[230]. Хоть мы и не можем быть абсолютно уверенными, поскольку у нас нет полного текста постановления или альтернативного проекта, из различных описаний положений постановления становится ясно, что одержала победу версия Госплана. План ГСИ по созданию единого органа по охране водных ресурсов никогда не был претворен в жизнь, хотя о нем заговорили опять в 1951 году, но никаких действий не последовало. На этот раз его отстаивал В. А. Фролов, член Академии наук СССР, выступавший за создание Главного управления водными ресурсами при Совете Мнистров СССР, задачей которого должна была стать координация действий по планированию и строительству всех объектов, связанных с использованием водных ресурсов, в том числе рытье каналов, создание крупных ирригационных систем, а также планируемое строительство серии гидроэлектростанций на Волге и Днепре, а также на их притоках. Все эти проекты требовали согласования конфликтующих интересов различных пользователей водных ресурсов (заводов, электростанций, предприятий сельского хозяйства и бытовых пользователей). В текущей же ситуации каждое министерство действовало исходя из собственных интересов без оглядки на нужды других пользователей того же водоема. Особенно В. А. Фролова беспокоила ситуация с Волгой, так как вдоль берегов реки строили резервуары, что создавало риск замедления течения, а в некоторых местах течение вообще могла остановиться или даже направиться в противоположную сторону. Мы не знаем, что случилось с планом Фролова, но похожий орган был создан лишь в 1960-х годах, первоначально под эгидой Министерства сельского хозяйства РСФСР, а затем в 1965 году было образовано Министерство мелиорации и водного хозяйства СССР (Минводхоз). Что касается дальновидности документа Фролова, то Фешбах и Френдли отметили, что в 1989 году вода Волги от Рыбинска в Ярославской области текла 500 дней, чтобы спуститься до Волгограда, хотя несколькими десятилетиями ранее для этого требовалось всего 50 дней[231].
Учитывая то, что мы знаем об правоприменении закона 1937 года и о сталинской системе в целом, не должно стать сюрпризом то, что даже более либеральные сроки, установленные Госпланом, оказались нереальными, как и сроки, определенные более поздними законами. Согласно данным, которые цитировал Лавров в декабре 1948 года, то есть 19 месяцев спустя после издания закона в мае 1947 года, из 181 заводов, которые должны были построить очистные сооружения, только 20 % выполнили это требование. Примерно четверть находилась на различных этапах строительства, хотя, как он отмечал позднее, это необязательно означало, что установки были на стадии завершения. Меньше четверти (22 %) все еще находились на этапе проектирования. Еще 25 % уже имели на руках чертежи, но строительство либо еще не началось, либо только-только были сделаны первые шаги. Наконец, 12 заводов не предприняли вообще никаких действий[232]. Чуть менее чем три года спустя, в августе 1951 года (то есть через 18 месяцев после издания следующего постановления в феврале 1950 года), Болдырев, глава ГСИ СССР, указал в отчете, что из 356 предприятий, которым было приказано соорудить очистные сооружения (первоначально в списке значилось 371 предприятие, но 15 были позднее исключены из него), треть (114) сделали это вовремя, работа продолжалась на более трети предприятий (123), но оставшаяся треть даже еще не приступила к строительству, среди них 88 предприятий, которые должны были закончить строительство и ввести установки в действие до конца 1950 года. Примечательно, что некоторые из самых злостных загрязнителей окружающей среды были и самыми злостными нарушителями закона: половина химических заводов, которых касалось постановление 1950 года, и две трети заводов бумажной и деревообрабатывающей промышленности не предприняли никаких шагов даже по началу проектных работ, не говоря о строительстве очистных установок[233].
Возникает следующий вопрос: какие факторы и силы действовали, чтобы произошло такое массовое несоблюдение закона?
Кристофер Бертон выдвигает аргумент и подробно объясняет, что одним из основных препятствий эффективному контролю над загрязнением водных ресурсов была идеологическая приверженность двум ошибочным научным теориям, а именно идее о том, что вода -это самоочищающаяся субстанция, а также концепция предельно допустимой концентрации токсинов (ПДК)[234]. Первая теория (она ни в коем случае не была отличительной особенностью советской науки об окружающей среде[235]) ошибочно полагала, что мощные реки могут растворять даже огромные количества токсинов и таким образом становиться безопасными. Вторая теория игнорировала два ключевых фактора: (а) даже маленькие количества токсинов со временем накапливаются в водных флоре и фауне, как и в человеке, и (б) токсины зачастую взаимодействуют друг с другом, что может привести к еще большей и/или более продолжительной опасности. Ошибочность обеих теорий была совершенно очевидна местным инспекторам ГСИ и исследователям в области загрязнения рек. Они излагали бесконечное количество случаев, когда уровень загрязнения настолько вырос, что «естественные» процессы самоочищения были не в состоянии с ним справиться. Верили ли они в эту теорию и действительно ли считали подобные случаи исключением либо они думали, что она была ложной и использовали такие примеры для провокации, мы не знаем. Конечно же, трудно было поверить в самоочищение, когда, как мы видели, сбросы единственного предприятия, например, коксохимического завода в Нижнем Тагиле, могли убить рыбу и других представителей фауны в реке Тагил на расстоянии 200-300 км[236].
Бертон приводит очень убедительный пример, но на чем я хочу сделать акцент, так именно на поведенческих и структурных причинах провала этого закона. На одном уровне существует множество доказательств того, что министерства и предприятия сознательно игнорировали этот закон. Одно крупное оборонное предприятие в Кемеровской области, которое каждый день сбрасывало в местную реку 100 тыс. куб. м загрязненных сточных вод, в том числе 4,5 т нитроцеллюлозы, нагло заявляло, что нейтрализовывать это вещество нет необходимости, и поэтому не нужно строить очистное сооружение[237]. И это было более менее общее явление. В 1948 году ряд крупных министерств (легкой промышленности, лесозаготовительной, целлюлозно-бумажной промышленности, текстильной промышленности и нефтедобывающей промышленности) подписали петицию в Совет Министров СССР с просьбой освободить от обязательств нового строительства хотя бы некоторые предприятия. Один главк (гидролизная промышленность), прося снять с него такие обязательства до 1952 года, обосновывал свою просьбу тем, что проблема загрязнения «недостаточно изучена» (заявление, которое имело интересное эхо в наше время в ответах Джорджа Буша по теме глобального потепления[238]). Другие уловки были еще грубее. Завод мог таким образом составить чертежи, что его министерство отказывалось утверждать его официально, и завод «срывался с крючка». Или, например, министерство одобряло проект, но не выделяло средства. И завод, и министерство в этом случае исполняли закон на бумаге, но делали все, чтобы на практике ничего не предпринимать[239]. Всему этому способствовала, по крайней мере с точки зрения Всесоюзной ГСИ, слабость местных ГСИ. Либо инспекторов запугивали руководители местных предприятии, и они опасались рьяно бороться за соблюдение законодательства, либо им мешало отсутствие информации. Так, в случае с оборонным предприятием в Кемеровской области, о котором речь шла выше, ГСИ действительно не знала о том, какие загрязняющие вещества производил завод, и инспекторам пришлось запрашивать у соответствующего министерства эту информацию, но это все равно, что попросить у представителя табачной промышленности добровольно предоставить доказательства того, что курение вызывает рак легких[240].
За такими преднамеренными способами обхода закона стояли более сложные структурные факторы, из-за которых подобные постановления не работали. Некоторые из них являлись абсолютно очевидными. Один был заложен в самой природе советского законодательства, направленного на борьбу с загрязнением окружающей среды: предприятия платили специальный налог за выброс токсичных отходов в водоемы; на самом деле, это был встроенный стимул обходить закон, поскольку многим предприятиям было дешевле и проще платить штраф каждый год, чем направлять скудные ресурсы на строительство водоочистных сооружений[241]. И это совпадало с основными расчетами, которые формировали решения, принимаемые министерствами и предприятиями. Предприятия были готовы строить и устанавливать очистные сооружения, только если это приносило им непосредственную экономическую выгоду, например когда нефтяники устанавливают ловушки для повторного захвата нефти для переработки. А то, какой урон их сточные воды могли нанести другим предприятиям (или людям), их не волновало[242].
И даже если министерства действовали из лучших побуждений и пытались соблюдать все постановления, на их пути вставали новые препятствия. В Советском Союзе все еще отсутствовали стандарты проектов или протоколов по строительству водоочистных сооружений, не было даже стандартного списка запасных частей или оборудования. В большинстве министерств не знали, какое оборудование им понадобится и в каком количестве его производили (специализированные насосы, трубопровод правильного размера). То же относилось и к предварительным проектным работам, которые часто проводились с невероятными задержками, а потом, когда проектные организации подавали проекты в строительные организации, те обнаруживали, что чертежи были неполными. И если после всех этих трудностей завод все-таки умудрялся построить очистное сооружение, то впоследствии вполне могло оказаться, что в его штате не было достаточно квалифицированных сотрудников для работы на объекте. Лавров заявлял, что местные инспекторы ГСИ на Украине обнаружили, что многие очистные сооружения управлялись так неквалифицированно, что эти очистные сооружения наносили больше вреда окружающей среде, чем пользы.
Таким образом, было некоторое обоснование у заявлений представителей промышленности, что их попытки контролировать или нейтрализовать загрязнение водных ресурсов натолкнулись на факторы, которые лежали вне их компетенции. Представители бумажной промышленности, например, заявляли, что могут существенно снизить количество волокна в сточных водах их предприятий посредством перехода на новое поколение фильтров, но производство таких фильтров требовало наличия специальных реагентов, которые невозможно было приобрести. В других отраслях промышленности во всем обвиняли ограниченность применяемых технологий. На сахарорафинадных заводах можно было бы удалить основные загрязняющие вещества в резервуарах для накопления осадка, а потом использовать воду заново. Сточные воды других этапов производственного процесса все же содержали органические соединения, которые нельзя было выделить при помощи седиментации. Вода должна была идти на орошаемые фермы, но объемы были столь велики, что каждый сахарорафинадный завод должен был бы содержать ферму на 20-30 га, что было практически не осуществимо. Смысл состоял в том, что все, что не направлялось на орошаемые фермы, сливалось в водоемы. Представители лесохимической промышленности во всем обвиняли другие заводы, где производили загрязняющие вещества. Их состав зависел от того, что производил данный завод, какое сырье использовал, какие химические реакции участвовали в процессе производства. Их аргумент заключался в том, что не просто каждую фабрику, а каждый цех внутри фабрики следовало отдельно изучить, чтобы определить специальные средства, необходимые для нейтрализации загрязнения в нем. Эта задача усугублялась тем фактом, что четко установленных методик химического анализа для выявления того, какие загрязняющие вещества, в каком объеме, в каких сточных водах присутствовали, не было, как не существовало и четких стандартов оценки результатов лабораторных анализов. Они заявляли, что это можно было сказать даже про самый распространенный загрязнитель в промышленности – фенол[243].
Было бы заманчиво предположить, что этот комплекс проблем был наследием войны, то есть ограничиться первыми послевоенными годами. К концу 1951 года было ясно, что подобная ситуация -это обычное положение дел и, более того, институциально поддерживается самим Госпланом. В стране все еще не производилось достаточное количество труб или важных компонентов, таких как кольца Рашига[244], без которых очистные сооружения просто не могли функционировать. Если очистные сооружения проходили этап проектирования, то их строительство безнадежно отставало от графика не в последнюю очередь из-за того, что проекты по промышленному строительству имели больший приоритет. Министерства просто не выделяли средства своим предприятиям на строительство очистных сооружений. В качестве прикрытия предприятия выплачивали налог за выброс необработанных сточных вод в размере нескольких миллионов рублей в год. Металлургический комбинат в Магнитогорске выплатил 12 млн рублей налога в 1950 году и еще 4 млн за три месяца 1951 года (всего 16 млн рублей). В то время как Министерство металлургической промышленности, к которому относилось предприятие, отказывалось выделить средства для строительства на комбинате очистного сооружения. То же самое относилось к гигантскому металлургическому комбинату в Кузнецке Кемеровской области и Кемеровскому коксохимическому заводу. Они даже включали сумму налога в их годовые бюджеты. Металлургический комбинат выделял на эти цели ежегодно 3,5 млн рублей в качестве отдельной строки бюджета. Об этом факте стоит задуматься, потому что это означает, что Госплан должен был включать эту сумму в годовой план комбината, и одновременно Госплан постоянно сознательно отказывался включать в местные планы средства на очистные сооружения. Дело было в том, что вне зависимости от размера налога (который по сути являлся штрафом) в реальности он ничего не стоил предприятиям, поскольку эти деньги теперь были частью централизованно утвержденного бюджета. И если необходимо доказательство того, насколько несерьезно сталинская система относилась к проблеме загрязнения водных ресурсов, то – вот оно[245].
Еще одним элементом уравнения стала фатальная слабость самой ГСИ. Ее полномочия были очень ограничены. Как мы знаем, она могла заблокировать использование какого-то нового общежития или школы, если они не соответствовали базовым санитарным нормам, но что касается загрязнения водных ресурсов, то надежное оружие для борьбы с этим у нее в арсенале отсутствовало. Когда крупные предприятия Свердловска безнадежно отставали от графика строительства очистных сооружений или в некоторых случаях даже и не думали вообще начинать строительство, ГСИ должным образом штрафовала самых злостных нарушителей. В 1953 году строительную организацию «Тагилстрой», годовой оборот которой должен был составлять несколько миллионов рублей, оштрафовали всего на 13 тыс. рублей, а ее директора – на 700 рублей; Новотагильский металлургический комбинат получил штраф на 12 тыс. рублей, его директор – всего на 500 рублей. Это были смехотворные суммы, и немыслимо, чтобы они сыграли какую-то роль и повлияли на поведение нарушающих закон предприятий. И все же какими бы маленькими ни были эти суммы, даже их не всегда удавалось получить. Банк отказывался брать штраф от одного из областных металлургических предприятий, потому что ГСИ составила приказ на старой версии бланка. Даже угроза уголовного преследования не помогла: обвинение директору Богословского алюминиевого завода, который в течение многих лет просто игнорировал требования ГСИ прекратить астрономических масштабов загрязнение, так и не было предъявлено из-за амнистии, инициированной Берией после смерти Сталина. В новой постсталинской атмосфере директор завода продолжал действовать в том же духе[246].
Поделиться книгой: