Помоги проекту - поделись книгой:
То, что мы видим, это не только доказательство фактической беспомощности ГСИ при столкновении с мощью промышленных министерств, а, скорее, пример пагубных расчетов, которые были свойственны советскому законодательству в области безопасности, со времен Сталина до конца перестройки. Суть заключается в том, что даже если бы штрафы и санкции были больше, все равно руководству промышленных предприятий было бы дешевле выплатить их, чем инвестировать средства в уловители, очистные сооружения или более «чистые» технологии, если предположить, что требуемое оборудование было доступно[247]. Финансовая логика сталинской системы планирования порождала противоречия, не сильно отличавшиеся от противоречий на капиталистическом рынке. То, что было рациональным поведением с точки зрения конкретного предприятия или промышленного министерства, становилось катастрофой для экономики (не говоря об обществе) в целом.
Заключение: загрязнение воды как пример самоотрицающего роста
Чем же это обернулось для советской экономики и общества? Во-первых, конечно, это возымело краткосрочное влияние на здоровье людей и качество жизни. Отсутствие канализационной системы и неадекватные сооружения для очистки и дезинфекции человеческих отходов создавали постоянный риск вспышек тифа, дизентерии и других опасных кишечных заболеваний, к этому вопросу я вернусь в главе 5 при рассмотрении показателей детской смертности. Еще одним последствием, более трудноизмеримым, стало долгосрочное влияние длительного воздействия промышленного загрязнения на здоровье и среднюю продолжительность жизни. Интересно, что из этих двух категорий рисков ГСИ уже в первые послевоенные годы определяла промышленное загрязнение как намного более серьезную опасность. Лавров рассчитал, что один завод по перебработке сахарной свеклы, который производил 10 т сахарного песка, за 24 часа сбрасывал столько же загрязнителей в местный водоем, сколько город с населением 320 тыс. человек. Шерстомойный завод, обрабатывавший 10 т шерсти в день, производил то же количество загрязнителей, что и город с населением 635 тыс. человек. Бумажная фабрика, производившая 400 т бумаги в день, выдавала столько же, сколько и город с населением 550 тыс. человек. Безусловно, эти вычисления были очень приблизительными, они основывались только на одном показателе (влияние каждого типа загрязнителя на содержание кислорода в воде) и на некоторых предположениях об уровне чистоты воды, прошедшей или не прошедшей предварительную очистку, перед ее сбросом; но, тем не менее, эти вычисления показывают общий масштаб проблемы. Также Лавров не сомневался и в причине: отсутствие какого бы то ни было действительного планирования. Ссылаясь на ситуацию в городах и областях, которые мы изучили в этой главе, он отмечал, что при планировании размещения заводов и рабочих поселков при них министерства не учитывали доступность водных ресурсов или то, какой урон дополнительные сбросы сточных и промышленных вод могут нанести местным рекам и озерам. Помимо этого они также не старались согласовать планы размещения новых заводов с планами других министерств. Самой яркой иллюстрацией этой ситуации стал пример Украины (а не тех тыловых районов, которые мы рассматривали) – Марганецкого горно-обогатительного комбината в Днепропетровской области. Комбинат регулярно сбрасывал необработанную густую грязь в местную реку, в результате чего этот отрезок реки вокруг города из судоходного водного пути превратился в болото. Из-за этого произошел подъем воды, жилые здания и мост в рабочем поселке при заводе были затоплены и разрушены, а местная система водоснабжения и очистные сооружения полностью вышли из строя. Совокупная стоимость драгирования русла реки, восстановления моста, постройки дамбы и борьбы с малярией, вызванной заболачиванием, составила несколько десятков миллионов рублей. Это, возможно, исключительный пример, но подобное, правда, в меньших масштабах, происходило довольно часто. Загрязнение рек вредило турбинам гидроэлектростанций, из-за него разрушались пароходные котлы, умирали рыбы, а фермы, расположенные около водоемов, лишались питьевой воды для скота[248]. При этом еще не учитываются материальные потери ресурсов. Заводы могли бы восстановить и переработать большое количество химикатов, которые они сбрасывали в реки, но они не делали этого[249]. В том объеме, в котором эти вещества в буквальном смысле этого слова уплывали, советской экономике приходилось инвестировать в дополнительное химическое производство – в здания, оборудование, рабочую силу, что, по сути, оборачивалось лишними тратами ресурсов страны.
То, что Лавров, возможно, непреднамеренно подчеркнул, а большое количество отчетов ГСИ еще раз подтвердило на местных примерах, было лишь одним аспектом явления, которое лежало в самой сути советской системы: тенденция к самоотрицающему росту. Экономика тратила рабочую силу и средства производства, но это не приводило к соразмерному увеличению полезной продукции. Бракованные товары приходилось переделывать. Оборудование плохого качества требовало постоянного ремонта. Потраченные впустую топливо и сырье приходилось восполнять. Побочные продукты с одного завода – как мы увидели в этой книге – могли повредить или разрушить результаты рабочего процесса, который происходил в другом месте. В случае городской среды проживания этот процесс стал сводить на нет самый важный продукт – человеческую рабочую силу. Помимо страданий и трагедии, происходивших с теми, чье здоровье ухудшалось в результате разрушения среды проживания, это имело также более общее значение для системы. Ставя под угрозу здоровье рабочих, этот процесс ограничивал возможность повышения ценности рабочей силы, которая создавала возможность для советской элиты пользоваться привилегиями. Конечно, то же самое можно сказать и о капитализме. Но капитализм редко разрушал свою рабочую силу, не убедившись в том, что ей есть замена: резервная армия безработных, женщины и дети, подвергавшиеся гиперэксплуатации, мигранты, а теперь, на «глобальном» этапе развития, миграция самих заводов в те мировые регионы, где рабочая сила не стоит практически ничего. В распоряжении советской системы не было столько возможностей для замещения рабочей силы. Пока был жив Сталин, существовал ГУЛАГ, а позднее и рабочая сила из Восточной Европы. Когда их не стало, система нашла временные ресурсы в рамках внутренней миграции – лимитчиков[250]. Но эти ресурсы были не бесконечны, а система продолжала наносить вред их здоровью и благосостоянию. И это еще одно доказательство того, что уже в сталинский период была заложена основа для распада советской системы.
Глава 3
Личная гигиена и противоэпидемические меры
Учитывая жилищные условия населения и состояние канализации в городах, ограниченный доступ к водоснабжению, становится ясно, что поддержание личной гигиены требовало героических усилий. Грязь была повсюду: на работе, на улице и дома, но возможностей содержать себя и свою семью в чистоте у людей было мало. В предыдущей главе я отмечал, что за пределами Москвы лишь в немногих домах был водопровод. Людям приходилось таскать ведрами холодную воду, набранную в уличных колонках. Подогреть воду было непросто, поскольку большинство населения по-прежнему пользовалось печами, которые топились дровами, а топлива остро не хватало до конца 1940-х годов. Лишь в Москве были проведены скоординированные меры по газификации многоквартирных домов, но и эта кампания достигла значительных результатов только в начале 1950-х годов. Мало того, страна испытывала серьезный дефицит мыла, положение с которым начало улучшаться только в самом конце 1940-х годов. Конечно, люди мылись дома, но для собственно мытья они предпочитали бани. Как и в Великобритании и Западной Европе XIX века, поддержание личной чистоты в послевоенном СССР зависело от широкой сети хорошо функционирующих бань. Сложность заключалась в том, что эта сеть не соответствовала задаче ни количественно, ни качественно. Бани сильно запустили во время войны, и в первые послевоенные годы они часто бездействовали из-за нехватки топлива, поломки оборудования, а иногда даже перебоев с водой. В очень немногих городах у людей была возможность помыться чаще одного раза в две-три недели.
Если люди видели в бане способ обеспечить минимальный уровень личного комфорта, то власти рассматривали ее как ключевое оружие в борьбе с эпидемиями и болезнями. Более всего их беспокоил тиф – потенциально смертельное заболевание, переносимое вшами. Тиф и схожее заболевание, вызывающееся вшами и известное как возвратная лихорадка, или возвратный тиф, – это болезни бедных. Микроорганизм, вызывающий тиф, – род бактерий, известный как
До изобретения антибиотиков, эффективных в отношении
Меры по борьбе с тифом оказались по большому счету успешными, что является большим достижением, учитывая то, какие препятствия стояли на пути их реализации. Все в советской городской среде обеспечивало классическую питательную почву для размножения вшей и вспышек тифа: скученность проживания, холодные зимы, антисанитария, почти полное отсутствие возможности регулярно мыться дома, плачевное состояние городских бань, дефицит мыла и массовые перемещения населения. Последнее явление заслуживает особого внимания, поскольку многие миграции людей, если не большинство, были следствием опоры режима на подневольный и кабальный труд. В последние военные и первые послевоенные годы режим направлял на восток миллионы человек, которые становились частью экономики ГУЛАГа или связанных с ним населенных пунктов. В их число входили, как минимум, миллион военнопленных, несколько сотен тысяч ссыльных, бесчисленное множество узников ГУЛАГа, перебрасывавшихся из лагеря в лагерь или на промышленные предприятия, и почти миллион представителей «спецконтингента» и «рабочих батальонов», состоявших из бывших советских солдат и гражданских лиц, угнанных немцами на рабский труд в рейх, а после репатриации в СССР включенных в экономическую систему МВД. Все они следовали до места назначения в специальных поездах (эшелонах[254]), каждый из которых должны были тщательно обследовать на предмет выявления признаков тифа и других заразных заболеваний. Условия, в которых эти люди жили и трудились, были поистине ужасающими, но, находясь в пути, они представляли серьезную угрозу здоровью населения и поэтому заслуживали самого внимательного к себе отношения.
Позже, когда большинство этой подневольной рабсилы уже было на месте, новые волны массовых миграций обеспечили те, кого я определил как «кабальные работники». Это была в основном молодежь, которая отбывала трудовую повинность в школах ФЗО и значительная часть которой направлялась на стройки и угольные шахты Урала и Западной Сибири, а также рабочие, завербованные по «оргнабору»[255]. Они тоже ехали через всю страну в эшелонах, и им требовалось столь же тщательное медицинское наблюдение. Происходили также массовые перемещения вольного населения. В 1945-1946 годах демобилизованные солдаты и эвакуированные возвращались на родину. После войны каждый год десятки тысяч колхозников отправлялись на такие сезонные работы, как лесозаготовки и торфоразработки. Они добирались до места по железной дороге, часто в эшелонах, и подвергались такому же контролю, как и подневольная рабсила. Все это было неотъемлемой частью послевоенных трудовых отношений сталинского режима, опиравшегося на принудительный и полупринудительный труд в целях восстановления экономики страны. Дело в том, что эта экономическая необходимость повышала риск масштабных эпидемий; руководство знало это и приняло тщательно продуманные и в целом успешные меры по их предотвращению. Они не сработали только один раз – во время эпидемии тифа 1947 года. Она, впрочем, вспыхнула не среди заключенных или кабальных работников, а в ходе стихийных миграций, вызванных голодом 1947 года, участниками которых были занимавшиеся бродяжничеством подростки, известные как беспризорники и безнадзорники.
Глава начинается со всестороннего рассмотрения состояния городских бань, которое за годы войны стало крайне запущенным и очень медленно приводилось в нормальное. В большинстве городов главной проблемой оставалась их низкая пропускная способность. Даже если бы все бани были в состоянии функционировать на полную мощность и бесперебойно (а это было не так), они не смогли бы в полной мере удовлетворить потребности населения. Я также опишу состояние общественных прачечных, которые, учитывая неимоверные трудности с надомной стиркой постельного белья и одежды, должны были стать еще одним бастионом в битве с распространением вшей. В действительности они лишь частично могли выполнять эту роль, поскольку, как и в случае с банями, их производственных мощностей попросту не хватало, чтобы принимать в стирку личные вещи граждан. Наконец, в главе рассматриваются меры, предпринимавшиеся для того, чтобы предотвратить распространение эпидемий перемещавшимися по стране лицами, как вольными, так и заключенными.
Бани и общественные прачечные
Сложности с поддержанием чистоты наряду с другими санитарными мерами в послевоенном СССР нельзя назвать явлением уникальным и не имеющим исторических прецедентов. В викторианской Англии, где водоснабжение было ограничено и людям не только приходилось таскать воду по улицам в тяжелых ведрах, но еще и платить за нее, помыться для многих семей было роскошью. По данным Воля, в 1894 году только в 5 % домов в промышленных городах Северной Англии имелись ванны. Их количество росло очень медленно: в 1930 году две трети североанглийских жилищ все еще обходились без них[256]. Впрочем, относиться к этим цифрам нужно с известной долей осторожности, поскольку отсутствие стационарной ванны или ванной комнаты не означало, что люди не мылись. В домах представителей рабочего класса Северной Англии распространенным явлением была оловянная ванна, которая ставилась перед камином и наполнялась кипятком из кастрюль и чайников. И все же регулярные водные процедуры, по крайней мере, в викторианскую эпоху были исключением, а не правилом. Воль цитирует отчет за 1895 год санитарного врача Биркенхеда, который утверждал, что «бо́льшая часть низов рабочего класса проводит жизнь, из года в год не умываясь и не моя руки». Схожим образом д-р Джеймс Керр, санитарный врач английских школ, сообщал в 1894 году, что треть осмотренных им школьников не снимала свою одежду, как минимум, полгода[257]. Для Воля самое удивительное заключалось не в том, что люди так редко мылись, а в том, как много рабочих семей прилагало все усилия, чтобы преодолеть препятствия на пути к чистоте, вплоть до выделения значительной доли недельного бюджета на покупку мыла и моющих средств[258].
В Великобритании, где, как и в Германии, сеть общественных бань возникла в первой половине XIX века, их развитию оказывали содействие такие организации, как Ассоциация по устройству бань и прачечных для трудящейся бедноты. Как я уже упоминал во введении, руководствовались при этом во многом уверенностью в том, что грязный пролетариат является потенциальным источником гражданских беспорядков и болезней, которые в равной степени угрожают благополучию среднего класса. В журнале
В Советском Союзе баня играла гораздо более важную роль. Органы здравоохранения установили норму – одна помывка каждые десять дней, или 36 помывок в год. Такую частоту считали необходимой для того, чтобы держать под контролем распространение педикулеза. То, что кому-то для поддержания личного комфорта могло потребоваться больше, в расчет не принималось. Во всех дискуссиях о том, насколько хорошо или плохо работают бани, на эту норму опирались работники здравоохранения, определяя, удовлетворяются ли нужды местного населения. Всего один пример: в 1944 году, когда еще шла война, в Челябинске, население которого составляло приблизительно 450 тыс. человек, было зафиксировано около 6,5 млн посещений общественных бань. Это примерно на треть больше, чем во всей Великобритании в 1912 году, что наглядно иллюстрирует важность бани в советской жизни. Впрочем, в то же время этого было достаточно лишь для того, чтобы каждый горожанин как следует мылся раз в 17,5 дней, что почти вдвое меньше установленной государством нормы для предупреждения вспышек эпидемий[260].
Война вызвала глубокий кризис снабжения бань. Массовые перемещения людей в промышленные города тыла поставили местные системы на грань выживания. Бани работали на износ, зачастую круглосуточно, в условиях серьезных перебоев с водоснабжением, электричеством, подвозом топлива и поставками мыла. Жители Москвы в 1943 году могли помыться лишь раз в четыре недели. Главным препятствием была нехватка топлива: многие бани закрывались из-за отсутствия дров; в других было так холодно, что люди просто отказывались ими пользоваться[261]. В Московской области бани в нескольких промышленных центрах, включая пригороды Москвы – Мытищи и Тушино, были вынуждены из-за нехватки дров работать лишь два дня в неделю. Здесь тоже люди могли помыться не чаще одного раза в три-четыре недели, и не только потому, что бани часто были на замке, а потому что даже в работающих банях было слишком холодно или же они просто не успевали туда после удлиненного в военное время рабочего дня[262]. Та же ситуация наблюдалась в Ивановской области. Жители самого Иваново могли позволить себе баню раз в три недели, другим же центрам текстильной промышленности повезло меньше. Бани в Фурманове, например, могли обеспечить лишь шесть посещений на каждого жителя за весь 1943 год[263]. Чуть севернее, в Ярославле, в 1943 году городские и заводские бани в совокупности ограничились лишь восемью помывками в год[264].
В принципе еще острее была ситуация в городах, находившихся восточнее и принявших большое количество эвакуированных, мобилизованных рабочих, «спецконтингентов» ссыльных и каторжан. Власти, разумеется, пытались ввести дополнительные мощности. В Челябинской области количество бань увеличили примерно на треть, прачечных, парикмахерских и дезкамер – более чем вдвое. Проблема состояла в том, что они просто не справлялись с потоками вновь прибывших. В Магнитогорске, где разруха в целом обошла бани стороной, пропускная способность лишь на 2/3 удовлетворяла имевшийся спрос. В свою очередь, доступные дополнительные мощности простаивали: бани не работали из-за отсутствия дров и мыла. В городских банях и банях при предприятиях Челябинска хватало мест, чтобы обеспечить каждому 23 помывки в год, но в реальности этот показатель составлял в среднем лишь 19,5[265]. Впрочем, и он выглядит просто шикарно на фоне показателей других городов. В городских банях Казани количество посещений снизилось с 6 млн в 1941 году до 3,7 млн в 1942-м и до 3,15 млн в 1943-м, лишь в 1944 году вновь выросло до 4,2 млн. Низшей точкой стал август 1942 года, самый мрачный период войны, когда было зафиксировано всего 179 тыс. посещений против 495 тыс. в августе 1941 года. Надо иметь в виду, что этот сократившийся объем приходился на бо́льшую численность населения. Городские бани и бани, находившиеся в ведении промышленных предприятий, в совокупности обеспечивали каждому казанцу лишь 9 помывок в 1943-м и 12 – в 1944 году при установленной органами здравоохранения «норме» в 36. В банях был дефицит буквально всего: дров, белья и, разумеется, мыла; постоянными были перебои в подаче горячей и холодной воды[266]. В Куйбышеве городские и заводские бани должны были совместными усилиями обеспечить каждому жителю в 1943 году 21 помывку, в действительности ограничились только семью[267]. На Урале, в полной мере ощутившем на себе массовый приток населения, ситуация была столь же критичной, если не хуже. Бани, например, в промышленных центрах Свердловской области функционировали на пределе, не справляясь с огромным количеством клиентов. Они работали на износ, многие из них были сколочены наспех, как времянки, и к 1944 году некоторые уже стали не пригодными к эксплуатации. Единственная баня в промышленном городе Красноуфимске была закрыта весь 1944 год. Необходимость вывести некоторые бани из общего пользования, чтобы передать их для санобработки многочисленного «спецконтингента», еще более ограничила возможности «вольного» населения. Смягчал кризис только тот факт, что в некоторых промышленных городах области значительная доля местных жителей – до 20 % в Ревде и Ревдинском районе – проживала в частных домах, где были свои бани[268].
Отдельного упоминания заслуживает дефицит мыла, поскольку он сохранялся, по крайней мере, до конца 1940-х годов, если не дольше. Местным заводам были спущены планы по производству мыла из любого имеющегося под рукой сырья, в первую очередь из жиров и каустической соды, являвшихся отходами других предприятий. Мне не встретилось ни одного случая, когда местной промышленности удалось бы выполнить эти планы. Пожалуй, наиболее документированный пример – Татарская АССР. Вплоть до 1944 года мыло было практически недоступно, и лишь в декабре 1943 года республиканские бани начали продавать его посетителям, и то речь шла о хозяйственном, а не туалетном мыле. Власти основывались на предположении, что на каждую помывку в бане требуется 25 г мыла. Используя эту цифру, ГСИ рассчитала, что Татарии (не только Казани) потребуется 2250 т мыла. Отметим, что в этих выкладках не учитывалось мыло, необходимое прачечным или населению для повседневной личной гигиены на дому. Производственный план местной промышленности составлял всего 625 т, но выпустить удалось вдвое меньше запланированного – 304,5 т. Местные советы и заводские отделы рабочего снабжения (ОРСы) вместе наскребли с торговой сети еще 1133 т, обеспечив в итоге 1437,5 т мыла, или всего 64 % от фактической потребности. Как и в других городах, власти должны были расставлять приоритеты. Мыло выделялось так называемым организованным контингентам, то есть тем группам в государственных учреждениях (в первую очередь, рабочей молодежи или ученикам, жившим в общежитиях и школах ФЗО, и воспитанникам детдомов), которые проходили регулярные медосмотры и санобработку; рабочим и служащим, получавшим мыло по карточкам; дезстанциям, представлявшим собой первую линию обороны в борьбе с эпидемическими заболеваниями. Другими словами, большинству простых граждан мыло было недоступно. Это, впрочем, только количественная составляющая вопроса. Мыло, по крайней мере, в Татарии, было настолько низкого качества, что люди не всегда могли им пользоваться. В Казани мыло было «полужидким», и население пользовалось им «неохотно». В целом ГСИ подтверждала, что дефицит мыла отвращал людей от бань[269]. Так обстояли дела по всей стране. В Ярославле ни в банях, ни в дезстанциях мыло клиентам не выдавалось. Город берег свои скудные запасы для больниц, детских учреждений и прачечных, а также для борьбы с эпидемиями[270]. В Московской области мыло продавалось лишь в больших промышленных городах, и то нерегулярно: в Коломне мыло исчезло в последние три месяца 1943 года; в Орехово-Зуеве его не было полгода. Только рабочие промышленных предприятий время от времени разживались мылом через свои ОРСы. Здесь также органы здравоохранения указывали на нехватку мыла как на один из множества факторов, мешающих людям посещать общественные бани[271].
Таким образом, не стоит удивляться тому, что к концу войны банный фонд требовал значительных инвестиций в ремонтные работы. Бани, находившиеся на оккупированных территориях, нуждались почти в полном восстановлении: в десяти областях бани были полностью разрушены, их надо было отстраивать с нуля. В РСФСР в целом пропускная способность бань в 1945 году оставалась ниже, чем в 1941 году, несмотря на значительные усилия по строительству новых бань, предпринятые в конце войны. Мыльный кризис оказался столь же затяжным: в середине 1945 года только в Москве, Ленинграде, Куйбышеве, Архангельске, Новосибирске и Чкалове посетителям бань мыло выдавалось на постоянной основе, в то время как в Горьком, Казани, Саратове и Ульяновске лишь время от времени. В остальных населенных пунктах, включая крупные промышленные центры, мыла не видели вообще[272].
Первые послевоенные годы практически везде были трудными. Из всех крупных промышленных городов и областей только Горький мог отчитаться о соблюдении рекомендованной санитарной нормы в 36 помывок в год (см. табл. 3.1) Во всех остальных регионах, включая Москву, на городские и заводские бани давил тяжкий груз военной разрухи, сохраняющегося дефицита дров и мыла и нехватки финансов на ремонтные работы и реконструкцию. При этом в следующие 4-8 лет прогресс был крайне неравномерным. В некоторых городах помыться стало гораздо проще в основном благодаря восстановлению и расширению заводских душевых и/или строительству новых жилых домов, где люди могли принимать ванну. Они могли хотя бы выполнять элементарные санитарные нормы. Впрочем, другие, включая такие крупные промышленные центры, как Иваново и Челябинск, почти не продвинулись вперед.
Среднее количество помывок на одного жителя в городских банях и банях, принадлежавших предприятиям (за год и месяц)
Московская область: Там же. Д. 6347. Л. 94 (1947); Оп. 49. Д. 103. Л. 54-55 об. (1949).
Ивановская область: Там же. Д. 4925. Л. 202 (1946); Оп. 49. Д. 1610. Л. 22-28 (1950); Оп. 49. Д. 8836. Л. 25-26 (1954).
Ярославская область: Там же. Ф. 9226. Оп. 1. Д. 745. Л. 110 (1946); Оп. 47. Д. 7685. Л. 98-99 (1948); Оп. 49. Д. 8856. Л. 87 (1954).
Горький: Там же. Д. 798. Л. 40-40 об. (1947); ГА РФ. Ф. А-482. Оп. 49. Д. 3240. Л. 39 (1951).
Куйбышев: Там же. Ф. А-482. Оп. 52с. Д. 224. Л. 89.
Казань: Там же. Оп. 49. Д. 7324. Л. 162-164, рассчитано на основе показателей пропускной способности, исходя из 96-часовой рабочей недели (максимум для больших бань) и отсутствия простоев, но исключая возможное пользование заводскими душевыми.
Свердловск: Там же. Оп. 47. Д. 6358. Л. 8
Челябинск: Там же. Д. 4960. Л. 49 (1946); Оп. 47. Д. 6363. Л. 27-28 (1947); Оп. 49. Д. 3261. Л. 25-26 (1951).
Молотовская область: Там же. Ф. 9226. Оп. 1. Д. 899. Л. 313-314.
Кемеровская область: Там же. Д. 932. Л. 24-25.
В табл. 3.1 отражена ситуация в ряде тыловых городов в первые послевоенные годы и при наличии доступных данных в начале 1950-х годов. В 1946-1948 годах картина почти повсеместно приводила в уныние: горожане в среднем могли помыться не чаще одного-двух раз в месяц. В большинстве случаев цифры в таблице отражают только помывки в банях (городских и заводских) и на дезстанциях, то есть исключены случаи, когда люди могли принимать душ на работе или в летних душевых павильонах либо мылись дома. Впрочем, за очень немногими исключениями в эти первые послевоенные годы заводские душевые были в плачевном состоянии, и их вклад в общие показатели незначителен. Даже в 1950 году заводские душевые в Иванове обеспечили лишь 80 тыс. помывок в год сравните с примерно 4,5 млн посещений общественных бань в том же году[273]. Точно так же в очень немногих квартирах были ванные или возможность согреть воду. В Москве в 1947 году менее чем в 9 % жилых домов имелись ванные, но половина из них не функционировала[274]. Это, естественно, не означает, что все постоянно были грязными. Люди, разумеется, выходили из положения, как могли, использовали любые доступные средства – от тазика с мочалкой до импровизированного душа под струями холодной воды из уличной колонки, как это показано в некоторых советских фильмах. Все дело в том, что выбирать было особо не из чего, учитывая повсеместное отсутствие водопровода в домах, нехватку топлива, а самое главное – острый дефицит мыла. К концу 1940-х – началу 1950-х годов ситуация во многих, но отнюдь не во всех городах начала меняться. Мыло становилось более доступным, а заводские душевые и личные ванны компенсировали по-прежнему неудовлетворительную работу бань[275].
Здесь, как и в том, что касается других аспектов санитарии, Москва выделялась на общем фоне. В 1946 году московские бани испытывали те же трудности, что и все остальные. Им требовалась масштабная модернизация, включая ремонт или замену котлов. Помещения нуждались в оштукатуривании, покраске, облицовке кафелем и других работах. Не хватало кранов, белья, а главное – мыла: бани были обеспечены им лишь на 2/3 от фактической потребности. Впрочем, в следующем году ремонтно-восстановительные работы уже шли полным ходом. В банях ставили новые котлы, обновляли сантехническую подводку, чинили или меняли вентиляцию, штукатурили стены и потолки. Обеспечение мылом улучшилось и теперь уже почти на 80 % удовлетворяло спрос, и это в год, когда на всей остальной территории СССР дефицит мыла ощущался еще острее. Как это типично для СССР, ремонт часто оказывался не очень долговечным и шел насмарку из-за плохого состояния вентиляции или неумения обеспечить гидроизоляцию стен. И все же наблюдалось определенное движение вперед. В 1949 году мыло уже свободно продавалось в магазинах, и людям необязательно было приобретать его в банях. Качество ремонтных работ улучшалось, хотя плохая вытяжка оставалась настоящим бичом бань и в 1950-е годы. Перебоев с горячей водой стало меньше, поскольку примерно половина бань либо переключилась с твердого топлива на газ, либо получала горячую воду напрямую с ТЭЦ. Самый наглядный пример: в то время как сами бани стали более эффективными, количество посещений бань на душу населения неуклонно падало в силу стремительного роста количества квартир с газовыми плитами (облегчавшими кипячение воды) и газовыми колонками. Это объясняет внешне парадоксальные цифры в табл. 3.1, демонстрирующей, что среднестатистический москвич в 1953 году посещал бани реже раза в месяц[276]. Одним словом, и здесь Москва «примеряла» на себя роль «современного» города.
Другие города и регионы следовали несколько иной модели или, скорее, моделям развития. Неудивительно, что областные города сразу после войны находились в гораздо худшем положении. Города Московской области страдали от нехватки топлива, нерегулярной подачи электроэнергии, периодически выходивших из строя генераторов и котлов, перебоев с водоснабжением, неудовлетворительного состояния канализации и, разумеется, почти полного отсутствия мыла. Эти проблемы усугублялись медленными темпами ремонтных работ. Эти сложности сохранялись до 1949 года, первого послевоенного года, в ходе которого было зафиксировано значительное сокращение простоев, а обеспечение мылом начало удовлетворять потребности граждан. Тем не менее именно в этом году бани стали посещать реже, поскольку власти дали указание повысить стоимость банных услуг и бани стали для многих недоступными. Документы не говорят о том, снижались ли когда-либо повышенные цены, но мы знаем, что в Иванове в 1950 году посещаемость возросла только после того, как местные власти снизили плату за вход[277]. В Горьковской области еще в 1947 году 18 из 50 городских (в отличие от находившихся в ведении предприятий) бань находились в столь плачевном состоянии, что были практически не пригодны к эксплуатации, но, несмотря на это, на протяжении всего этого года никаких ремонтных работ в них не производилось. Может, это было и к лучшему, поскольку ремонт остальных бань был настолько плохо организован, а выделенные на него средства настолько нерационально освоены (а часто использовались на другие нужды), что необходимые работы редко доводились до конца и бани прекращали обслуживание, едва успев вновь открыться. Из 32 бань, прошедших в 1947 году через то, что в СССР называли капремонтом, в каждой, по оценкам ГСИ, необходимо было в 1948 году вновь начинать ремонтные работы. Заводские бани в целом выглядели лучше, хотя так было далеко не всегда. К 1954 году, то есть потребовалось шесть-семь лет, чтобы города Горьковской области преодолели путь от ситуации, близкой к катастрофической, до положения, когда бани, по крайней мере, были чистыми и обеспечивались необходимым минимумом материалов и оборудования[278].
Впрочем, главной трудностью в этой и многих других местностях была низкая пропускная способность. В первые послевоенные годы случались длительные периоды, когда челябинские бани бездействовали, и эти периоды были равносильны тому, как если бы каждая из них в 1946 году закрылась на целый месяц. Впрочем, даже если бы бани работали идеально, горожане могли бы помыться не чаще 20 раз в 1946 году и 24 – в 1947-м. Именно недостаток мощностей наряду с ростом возможностей принять душ или помыться на работе или дома объясняют, почему в Челябинске и городах Ивановской области население в начале 1950-х годов ходило в баню не чаще, чем в первые послевоенные годы[279].
Еще один фактор, который необходимо принимать во внимание, -удовлетворение потребностей. Рабочие не всегда считали, что базовые санитарные «нормы» отвечают их личным запросам. Отсутствие возможности помыться было одним из поводов для жалоб на железных дорогах, а партийные инстанции Челябинской области приводили недовольство, высказывавшееся рабочими по поводу бань, в качестве одной из причин текучки кадров[280]. Еще одна проблема заключалась в том, что некоторые местности страдали больше остальных, хотя на бумаге обеспечение услугами могло быть таким же. Вероятно, в первую очередь это относилось к шахтерским регионам в силу характера труда и худших санитарно-гигиенических условий в целом. В табл. 3.1 приводятся цифры помывок в городах Кемеровской и Молотовской областей. Наряду с угледобычей ведущими отраслями промышленности в Кемерово были металлургия и строительство. Ни в одной из этих отраслей даже речи не шло об удовлетворении насущных потребностей рабочих. В Сталинске, крупнейшем городе области, в 1947 году было 14 бань, из которых три находились в ведении местного совета, 11 – в ведении различных предприятий. Все три городские бани разрушались на глазах, и на 1948 год было запланировано их закрытие. По меньшей мере, три из 11 заводских бань были в таком же состоянии, хотя все еще работали. В Ленинск-Кузнецком две из шести городских бань рухнули по причине проседания грунта над горными выработками. В Осинниках ГСИ пришлось закрыть одну из четырех бань из-за ее крайней обветшалости. И это только самые яркие примеры из длинного списка.
Впрочем, это относится только к состоянию зданий. Не было недостатка и в других проблемах. Баням – особенно городским – не хватало котлов, труб и кранов. Ранее их поставляли местные промышленные предприятия, но министерства дали им указание свернуть эту деятельность. Затем шел уже привычный дефицит. Кемеровская область была угледобывающим регионом, но ее общественным баням не хватало угля. Это был край полноводных рек, но ее бани периодически надолго прекращали работу из-за отсутствия воды. Простои были настолько длительными, что и в Кемерово, и в Ленинск-Кузнецком срок полного бездействия для каждой бани составлял в среднем девять недель. Впрочем, это было еще не самое худшее. Существовали населенные пункты, где проживали от 10 тыс. до 25 тыс. человек, вообще не имевшие бани. А в шахтерском поселке Березовая Роща, близ Прокопьевска, имелась лишь одна крошечная баня, рассчитанная на 24 человека и обслуживавшая свыше 30 тыс. жителей, что обеспечивало каждому чуть больше двух помывок в год[281]. Во многом такое же положение сложилось в шахтерских городках Молотовской области. Количество помывок в Половинке, например, было лишь чуть ниже санитарной нормы, но бани находились в ужасающем состоянии -они были не только грязными и переполненными, но и зачастую не имели горячей воды. Нередко после смены в забое шахтеры не могли помыться. Здесь в некоторых шахтерских поселках также не было бань. ГСИ была вынуждена дать местному угледобывающему тресту «Коспашуголь» указание построить бани для этих поселков, но трест работу не выполнил[282].
Прежде чем перейти к следующему разделу, в котором рассматриваются санитарные мероприятия, с помощью которых пытались смягчить негативные последствия нехватки мощностей для оказания банных услуг населению, стоит сказать несколько слов об общественных прачечных. Все, кто знаком с бытом СССР последних десятилетий, знают, что прачечные или, вернее, их отсутствие играло большую роль в семейной жизни. Советские женщины выполняли почти все домашние обязанности, отработав при этом полный рабочий день, и делали это без использования современных технических средств. К наиболее тяжелым из этих обязанностей относилась стирка постельного белья и одежды, осуществлявшаяся почти исключительно вручную. В конце 1950-х годов на 61 млн жителей городов РСФСР приходились лишь 300 тыс. стиральных машин (для сравнения: в США в 1940 году в быту использовалось около 15 млн стиральных машин). Когда в 1960-е годы в Советском Союзе началось массовое производство бытовых стиральных машин, ими пользовались лишь 10 % рабочих семей, но начиная с 1970-х годов этот показатель начал быстро расти.
При этом важно помнить, что даже в позднесоветский период это были далеко еще не привычные для нас стиральные машины. Они экономили массу времени по сравнению с ручной стиркой, но труд все равно оставался тяжелым. Белье надо было загружать в машины и разгружать вручную, и из-за отсутствия центробежной сушилки выжимать белье опять-таки приходилось вручную. Даже во времена перестройки более половины
Впрочем, все это ни в какое сравнение не шло с условиями последних лет правления Сталина. Как и бани, прачечные были, в первую очередь, линией обороны в борьбе с распространением вшей. Их главная функция заключалась не в том, чтобы снять бремя домашних забот с простого народа, а в профилактике болезней. Это был вопрос не столько сознательной открытой политики, сколько необходимости, проистекавшей из их плохого состояния и ограниченной пропускной способности. Проблема сводилась к тому, что для рядовых граждан стирка постельного белья и одежды на дому была колоссальной задачей. Как уже отмечалось, бытовые стиральные машины были недоступны и водопровод с горячей и холодной водой имелся у немногих. Таким образом, стирать приходилось в корыте, а для этого надо было таскать ведра с холодной водой, набранной в уличных колонках, согревать ее, а потом полоскать белье и выжимать его вручную. Все это происходило в тесноте коммуналок, общежитий, а то и бараков. Единственной альтернативой было отнести вещи в общественный пункт приемки, где одежду и белье забирали и транспортировали в центральную прачечные, крупнейшие из которых были организованы как фабрики. Некоторые из них могли быть полностью «механизированы», но в большинстве происходила «полумеханизированная» обработка белья, то есть там стояли стиральные машины промышленных размеров, но большинство остальных операций, включая отжим, сушку и глажку, осуществлялось вручную. В мелких прачечных механизации не было вообще. В первые послевоенные годы у всех прачечных были трудности с приобретением мыла и качество стирки оставалось низким[285]. Условия для работников этих прачечных можно назвать тяжелыми. Сам труд был изматывающим. В зданиях царила влажная духота, вентиляция либо не справлялась, либо просто отсутствовала[286]. Крупные прачечные в основном находились в ведении местных Советов и объединялись в банно-прачечный трест. Наряду с этим у фабрик, больниц и некоторых детских домов также имелись собственные прачечные, но они были небольшими, и бо́льшая часть работы в них выполнялась вручную. С точки зрения широких масс главная проблема заключалась в том, что прачечные принимали очень мало белья от простых граждан. У них просто не хватало на это мощностей. Вместо этого они концентрировались на «организованном» населении, то есть на живших в общежитиях, пребывавших в больницах (если в тех не имелось собственной прачечной), школах, детских домах и казармах. На железных дорогах также имелись свои прачечные, главной задачей которых была стирка постельного белья из поездов дальнего следования в целях уничтожения вшей[287].
Лучше всего структуру этих заведений и основные трудности, с которыми они сталкивались, рассматривать на примере Москвы, в которой действовала наиболее развитая сеть прачечных. В 1949 году в Москве было 130 прачечных. Десять из них относились к городскому прачечному тресту, 21 – к районным коммунальным трестам. В совокупности они обрабатывали 22 тыс. т материала, и с 1946 года эта цифра практически не менялась. Наряду с ними имелся ряд менее крупных прачечных при больницах, детских учреждениях и предприятиях; восемь прачечных со средней пропускной способностью, принадлежавших артели «Красная прачечная», и 23 прачечные при жилых домах. Крупные городские и районные тресты отдавали лишь одну шестую своих мощностей под нужды частных лиц, а артель «Красная прачечная» – около одной трети; остальные мощности предназначались для организаций. Спрос со стороны населения был максимальным в зимние месяцы (когда вши больше всего угрожали здоровью), и именно тогда прачечным приходилось отказывать в приеме белья в стирку. Система начала серьезно расширяться только с начала 1950-х годов, и в 1953 году объем обработанного белья (38 664 т) почти вдвое превышал показатель 1949 года. И все же прачечные по-прежнему не удовлетворяли потребности населения. Совет министров СССР даже разработал в 1951 году проект, согласно которому Министерству путей сообщения, Министерству торговли и Министерству здравоохранения предписывалось строить собственные прачечные для нужд своих учреждений, тем самым высвобождая уже действующие прачечные для удовлетворения потребностей рядового населения. К концу 1953 года – спустя год после того, как истек срок введения их в эксплуатацию, – ни одна из этих прачечных так и не была построена[288].
Хотя на примере Москвы можно получить представление о том, как работала система прачечных, но положение в столице, разумеется, не было типичным с точки зрения рабочих характеристик даже для других крупных городов, особенно в первые послевоенные годы. Сеть прачечных в Свердловске в 1947 году функционировала настолько плохо, что даже учреждения не пользовались ею. Общежития, больницы и детские дома либо стирали сами «примитивным» способом, либо отдавали белье прачкам-надомницам[289]. В Челябинске в том же 1947 году было 25 прачечных, и все они, за исключением двух, принадлежали крупным промышленным предприятиям. Из них только четыре были «механизированы», то есть имели стиральные машины, шесть «полумеханизированы», а в оставшихся 15 царил ручной труд. Даже «механизированные» прачечные не справлялись с нагрузкой, поскольку их оборудование за годы войны сильно износилось. Но что важнее – ни одна прачечная не принимала белье от граждан. Обслуживалось только так называемое организованное население, то есть военные, пенитенциарная система и рабочие общежития[290]. Схожая ситуация наблюдалась и в Горьком. В 1947 году все население города обслуживала одна-единственная (хотя и «механизированная») прачечная. В 1954 году положение не изменилось Р по-прежнему одна прачечная на всех, и жители в большинстве своем, как и ранее, были лишены доступа к услугам прачечной[291].
В промышленных городах области дела обстояли хуже, чем в областных центрах. Пожалуй, самая неблагоприятная обстановка сразу после войны сложилась в Горьковской области, в которой не было ни одной городской прачечной. На фабриках, в больницах и детдомах имелись свои прачечные, но они были предназначены исключительно для удовлетворения собственных нужд – обычным гражданам пользоваться ими не разрешалось[292]. В свою очередь, имея в качестве отправной точки столь низкий уровень обеспеченности услугами, к середине 1950-х годов, по крайней мере, некоторые области достигли значительных успехов. Прачечные промышленных городов Ивановской и Челябинской областей, которые в 1945-1946 годах находились в безнадежном состоянии, к 1954 году хотя бы достигли уровня, при котором могли функционировать без длительных простоев и принимать в стирку белье от простых граждан[293].
Учитывая суровые реалии, с которыми сталкивались прачечные -ограниченная пропускная способность, низкое качество стирки и ужасное состояние большинства зданий, – была определенная логика в том, чтобы сконцентрировать ресурсы на обслуживании тех учреждений, которые представляли наибольшую угрозу распространения инфекционных заболеваний, особенно тифа. Это были не только больницы, но и общежития и детские дома, любые места, где большие массы людей жили и спали в непосредственной близости друг от друга. Последствия неудовлетворительной работы прачечных, возможно, до некоторой степени смягчались еще одним институтом здравоохранения, дезкамерами при больницах и санпропускниках. Как об этом будет рассказано в следующем разделе, любой, чья одежда была заразной или ее сочли таковой, должен был сдать ее на прожарку или химобработку. С этой точки зрения дезкамеры, хотя и имели дело не с такими большими объемами одежды в абсолютном выражении, очищали гораздо больше предметов одежды людей, входивших в группу риска.
Нехватка прачечных, таким образом, сильнее всего сказывалась на простых семьях. Если в 1960-е годы проблему решал рост количества бытовых стиральных машин и пропускной способности общественных прачечных, то в последние годы сталинского режима для облегчения этого бремени требовались гораздо более прозаические вещи: водопровод, горячая вода и газ. И в этой области, как и во многих других в советском обществе, прогресс был мучительно медленным.
Противоэпидемические меры
Сталинский режим нес в себе явное противоречие. С одной стороны, он отказывался осуществлять необходимые инвестиции в инфраструктуру системы здравоохранения. С другой стороны, он пытался компенсировать это рядом тщательно разработанных мер, направленных на поиск, выявление, изоляцию, а затем обеззараживание тех, кто мог бы положить начало или способствовать распространению инфекции. Наряду с плановыми проверками «организованных контингентов» – школьников, лиц, проживавших в общежитиях и казармах, заключенных, пациентов больниц и периодическими массовыми медосмотрами рядовых граждан: любой больной с высокой температурой автоматически воспринимался как потенциальный переносчик тифа и изолировался для наблюдения. Масштабы принятых мер впечатляли. В 1947 году население Куйбышева составляло около полумиллиона человек. В течение этого года власти осуществили 1 647 197 проверок на наличие вшей, что эквивалентно одной проверке каждого жителя раз в четыре месяца. Педикулез был обнаружен более чем у 43 тыс. человек, которые были отправлены в санпропускники; дезинфекции подверглись около 80 тыс. предметов одежды и других личных вещей. В результате выявили 590 больных тифом[294]. В Молотовской области специальные «отряды» медработников, известных как «дезинфекторы», провели в 1948 году более 4 млн проверок на завшивленноость и отправили на «санобработку» 800 тыс. человек, у 10 тыс. из которых была температура. Также обеззаразили 2,5 млн предметов одежды. Все эти усилия помогли выявить 181 тифозного больного[295]. Вроде бы довольно скромный результат для столь масштабной акции, но вши и тиф распространяются быстро.
Одного носителя, будь то беспризорник, ночующий в подвале или на чердаке с другими детьми улиц, рабочий или заключенный, прибывший из другой местности, или просто транзитный пассажир поезда или парохода, достаточно, чтобы положить начало вспышке заболевания. Эпидемия тифа, разразившаяся во время голода 1947 года, именно так распространилась по всей стране. Она также усилила антипатию режима к беспризорникам и безнадзорникам. Они несли угрозу обществу не только своими преступлениями и демонстративным неповиновением властям (с точки зрения режима: второе было гораздо серьезнее первого), но и тем, что разносили тиф, и за ними было исключительно трудно уследить[296]. Конечно, рассадников вшей хватало и гораздо ближе к дому, и нет сомнения, что именно благодаря настойчивости при проведении противоэпидемических мероприятий удалось избежать бо́льших масштабов эпидемии, и смертность от нее осталась на относительно низком уровне. Когда в сентябре 1947 года в Москве была зафиксирована вспышка тифа, столичные органы здравоохранения начали уделять особое внимание школьникам. Масштабные, но не всеохватные проверки показали, что количество случаев педикулеза за месяц подскочило с 1 до 4,6 %. Тогда ГСИ дала указание учителям регулярно осматривать детей и направлять тех, у кого будут обнаружены вши, на санобработку. При рецидиве медработники осматривали всех членов семьи и в случае необходимости опять-таки отправляли их на санобработку. На протяжении осени проверки становились масштабнее, хотя заболеваемость снизилась незначительно, предположительно потому что дети не получали должного лечения инсектицидами. Впрочем, главное, что эпидемию удалось сдержать. Хотя 90 московских школ сообщили о случаях тифа, почти все они были единичными – болезнь не распространилась, по крайней мере, среди школьников[297].
Страх перед вшами также объясняет, почему органы здравоохранения установили жесткий контроль над парикмахерами и парикмахерскими. Состояние последних было откровенно удручающим – многие располагались во времянках, в некоторых не было ни водопровода, ни канализации, что серьезно затрудняло реализацию задач санитарно-гигиенического контроля, который, впрочем, был строгим, по крайней мере в крупных городах. Все работники парикмахерской должны были проходить медицинское освидетельствование. Все волосы необходимо было собирать и сжигать. Каждому клиенту полагался свежевыстиранный фартук или пеньюар, а все бывшее в употреблении белье подлежало дезинфекции. Расчески были одноразовыми, а в таких городах, как Москва и Горький, имелись специальные «лаборатории» для их стерилизации. В Москве в 1947 году стерилизовали 12 млн расчесок. Само собой разумеется, это был недостижимый идеал для других регионов. На периферии, например, в небольших городах Московской области стерилизация расчесок не являлась чем-то само собой разумеющимся, по крайней мере в первые послевоенные годы, и некоторые парикмахеры в нарушение санитарных правил не сжигали волосы, а закапывали их. Даже в Москве парикмахерские испытывали трудности со свежим бельем. И все же, учитывая проблему тотального дефицита в экономике, положение с парикмахерскими на фоне тех же бань было не столь удручающе[298].
Впрочем, самый строгий контроль устанавливался над транзитными пассажирами. Идея карантина и контроля над путешественниками в целях предотвращения распространения эпидемий родилась задолго до разработки микробной теории инфекции. Впервые в Европе прибегли к карантину в Венеции в 1348 году, когда город закрыл свою территорию от потенциальных разносчиков чумы[299]. В XVII веке Габсбургская империя попыталась установить
Я рассматриваю эти примеры настолько подробно, потому что они очень напоминают опыт, полученный Советским Союзом полвека спустя, в начале Великой Отечественной войны. Первые дни войны вызвали на советских железных дорогах санитарный кризис почти невероятных масштабов. В свою очередь, именно этот кризис и положил начало той системе санитарно-гигиенического контроля над перевозкой пассажиров железнодорожным транспортом, которая легла в основу послевоенной политики. Не надо при этом забывать, что массовые перемещения людей по стране, которые начались с эвакуацией западных территорий в начале войны, продолжились, пусть и в меньшем масштабе, в послевоенные годы. Различные категории заключенных или рабочих, входящих в систему МВД, миллионы кабальных работников, призванных в школы ФЗО или мобилизованных по оргнабору, сотни тысяч сезонных рабочих с торфоразработок и лесозаготовок и, разумеется, красноармейцы – все они ехали по железным дорогам, подвергали опасности здоровье окружающих и свое собственное. Редкость эпидемий была, в первую очередь, обусловлена действенностью методов, выработанных в ходе войны.
Когда Германия вторглась в Советский Союз, железнодорожному и водному транспорту пришлось решать две основные санитарные задачи. Первая заключалась в установлении контроля над передвижением эвакуированных, чтобы избежать вспышек эпидемий и их распространения через транспортные артерии в отдаленные уголки страны. Вторая задача сводилась к предотвращению любых эпидемий в рядах Красной армии. Для решения первой из них при всех крупных эвакопунктах создавались эвакуационные комиссии. Их работа не сводилась к санитарно-эпидемиологическому контролю, от них требовалось оказывать помощь эвакуированным, в том числе в расселении и устройстве на работу. В каждой комиссии имелась медицинская секция, которая, наряду с оказанием стандартной медицинской помощи, назначала прививки, проводила «санобработку» и снимала с рейсов больных или находящихся в группе риска пассажиров, направляла их в больницы или изоляторы. Для наблюдения за их работой Всесоюзная государственная санитарная инспекция разместила своих уполномоченных на 24 крупнейших железнодорожных узлах, включая Горький, Казань, Иваново, Ярославль, Сталинград, Чкалов, Актюбинск, Петропавловск и ряд небольших населенных пунктов восточнее. Для решения второй задачи правительство 18 апреля 1942 года создало санитарно-контрольные пункты на 198 крупных железнодорожных узлах и станциях[302]. Они должны были обеспечить прохождение санобработки всеми пассажирами эшелонов, надлежащую дезинфекцию подвижного состава, чистоту на вокзалах и выдачу пассажирам кипятка для утоления жажды в пути. Основной принцип заключался в том, чтобы держать военные эшелоны отдельно от пассажирских поездов, тем самым предотвращая опасность распространения тифа среди солдат. Отсюда взяла начало практика, ставшая стандартной и во время, и после войны и сводившаяся к тому, что каждый пассажир должен был проходить медосмотр и санобработку до посадки на поезд или пароход, находиться под медицинским наблюдением в пути, а затем должен был подвергаться еще одной обработке по прибытии к месту назначения[303].
Ситуация, с которой столкнулись медицинские секции и санитарно-контрольные пункты, была поистине ужасающей. Пропускной способности и инфраструктуры советских железнодорожных станций, от крупных вокзалов до полустанков, просто не хватало, чтобы обслужить огромные массы людей, перевозимых по железным дорогам страны. Первостепенной проблемой была нехватка уборных. Привокзальные площади и сами пути скоро были покрыты экскрементами. На многих крупных вокзалах не было не только чистой питьевой воды, но даже кипяченой. Вокзалы переполнялись настолько, что людей не пускали внутрь, и они толпились снаружи, тем самым только усугубляя антисанитарию. Что еще хуже с военной точки зрения, на станциях было невозможно разделить военных и гражданских пассажиров. Специфические проблемы создавало присутствие эвакуирующихся детей. Медицинского персонала для присмотра за ними в достаточном количестве не было. Во многих поездах отсутствовали специальные вагоны, где можно было бы изолировать заболевших детей. Ощущался острый дефицит лекарств, в том числе иммунных сывороток, жизненно важных в случае вспышек кори и дифтерии[304]. Также не проводились элементарные профилактические мероприятия: дети перед отправкой не проходили санобработку, а сопровождающие лица были плохо обучены не только обращению с продуктами и водой, но и элементарным правилам личной гигиены. А значит, не стоит удивляться тому, что во всех центральных и восточных регионах СССР среди эвакуированных наблюдались вспышки дизентерии, кори, скарлатины, дифтерии и тифа[305]. Значение всего перечисленного трудно переоценить. Риску подвергались не только сами пассажиры, особенно дети, но и жители городов, в которые они направлялись, поскольку это означало появление новых переносчиков болезней среди тех, кого и так делали уязвимыми плохие жилищные условия, антисанитария и скудный рацион.
Примерно через год после вторжения Германии советские власти ввели более строгую систему контроля, которая могла эффективнее справляться с кризисом. Эвакопоезда переводили на специальные запасные пути к пунктам санобработки, где у людей был доступ к уборной и возможность получить кипяток и еду. После отхода поезда место его стоянки тщательно обрабатывалось и дезинфицировалось. Когда составы особого назначения прибывали на конечную станцию, принимающие лица должны были осмотреть каждого эвакуированного, вагон за вагоном. Все эвакуированные должны были пройти санобработку перед получением пайка и направления в общежитие.
Санитарный контроль на вокзалах также стал строже. Набирались специальные бригады для уборки мусора и отходов человеческой жизнедеятельности с территории вокзала; привлекали местных жителей для уборки бытовых отходов и экскрементов с путей. Станции получали хлораторы для дезинфекции питьевой воды, надворные уборные и гораздо реже – новые бани и дезкамеры. Власти считали признаком успешности принятых мер то, что «подавляющему большинству» крупных вокзалов удалось убрать все отбросы и отходы до наступления жары летом 1943 года. Но нельзя сказать, что эта система функционировала безотказно. Поступало множество жалоб на то, что медицинский персонал санитарно-контрольных пунктов пропускает составы без досмотра и не снимает с поездов больных пассажиров[306].
Хотя эти усилия были предприняты слишком поздно, чтобы сдержать рост смертности, наблюдавшийся в 1942 году в городах тыла почти повсеместно, едва ли необходимость в них уменьшилась по мере продолжения войны. Когда поток эвакуированных ослабел, их место заняли другие группы – так называемые контингенты: «спецконтингенты» (в основном депортированные народы, в том числе крымские татары), интернированные лица, военнопленные и проживавшие на ранее оккупированных территориях, отправленные в лагеря искупать принудительным трудом реальную или предполагаемую измену Родине. Эти людские потоки текли от самых западных окраин СССР до Урала и Сибири, и многие из них несли с собой вшей и/или активный либо возвратный тиф. Позже, когда Красная армия освобождала оккупированные территории и гнала немецкую армию по Восточной и Центральной Европе, многие эвакуированные начали возвращаться домой, получив название «реэвакуированные». Таким образом, пока десятки тысяч неблагонадежных лиц (и народов) продолжали двигаться на восток, началось массовое движение и в обратном направлении, поскольку сотни тысяч человек теперь стремились назад, в Польшу, Эстонию, Карелию, Ленинградскую область, Белоруссию и Украину. Ко всем этим группам надо прибавить еще и сезонных рабочих. Одна только Свердловская область летом 1944 года приняла 20 тыс. торфодобытчиков, многие из которых прибыли из местностей, где был зафиксирован эндемический сыпной тиф. Здоровье представителей всех этих групп, каким бы ни был их статус и сколь бы тягостная судьба их ни ожидала в пункте назначения, необходимо было держать под контролем. Некоторое представление о масштабах этой задачи дает тот факт, что в 1944 году только через Татарскую АССР эшелоны перевезли около 1 млн человек – полмиллиона через Юдино, главный железнодорожный узел республики, более 132 тыс. – через Казань. Железнодорожные медицинские бригады осматривали не всех; они проверили около 200 тыс. пассажиров, или 20 %, но это все равно означало около 550 человек в день. В теории такие осмотры должны были стать формальностью, поскольку всех этих пассажиров должны были проверить перед отправлением. На практике оказалось не так. Из 200 тыс. пассажиров, осмотренных в 1944 году, 8 тыс., или 4 %, оказались зараженными. Кажется, не так много, но это было достаточным доказательством того, что проверяющие на других участках либо не выполняли свою работу, либо просто не справились с потоком лиц, которых должны были проверить. А главное, что это предполагало потенциальный риск вспышки эпидемии, если бы эти 8 тыс. разносчиков вшей не были выявлены[307].
К тому времени, когда война закончилась, методы военного времени приобрели более-менее стандартную форму, хотя им не всегда неукоснительно следовали на практике. В Свердловской области, одной из наиболее активно использовавших кабальный и подневольный труд, у ГСИ действовала договоренность с отделами кадров местных предприятий, согласно которой последние сообщали органам здравоохранения о времени прибытия эшелонов с «контингентами»; представители ГСИ встречали их, проводили необходимые медосмотры и давали направления. К их ужасу многие из этих эшелонов не проходили необходимую санобработку в пути и прибывали без требуемых «санитарных паспортов» – документов, подтверждавших факт проведения всех основных санитарно-гигиенических мероприятий до отправления состава. Среди прибывших было немало лиц с серьезными заболеваниями. Это также дает нам возможность познакомиться с разнообразием групп населения, перевозившегося на Урал в качестве подневольных или кабальных работников. В эшелоне, в котором депортированные болгары следовали на военный завод в Нижнем Тагиле, было выявлено 40 случаев тифа. Еще 20 больных обнаружили в составе с депортированными из Ставропольского края, которых отправили работать на Нижнетагильский коксохимический завод. Еще в одном поезде с депортированными с Украины у 23 пассажиров выявили возвратный тиф. В поезде особого назначения с освободившимися из ИТЛ заключенными, прикрепленными к Верхнеуральскому металлургическому заводу, по прибытии были зафиксированы не указанные в документах медицинские проблемы. Еще один эшелон, перевозивший призванных в школу ФЗО при коксохимическом производстве, находился в пути три недели, и, хотя никаких инфекций не выявили, оказалось, что у подростков все это время не было возможности помыться. Это происходило в 1945 году. С сокращением объемов перевозок в 1946 году даже формально действовавшие системы начали давать сбой, поскольку предприятия перестали предупреждать областные ГСИ о прибывающих составах. В некоторых из них гнездилась инфекция, и случаи тифа выявлялись только после того, как больные попадали в местные лечебные учреждения[308].
Чем больше времени проходило с окончания войны и чем менее интенсивными становились перевозки заключенных и депортированных, тем легче должно было осуществлять санитарно-эпидемиологический контроль. В какой-то степени так и было, но органам здравоохранения по-прежнему приходилось иметь дело с двумя огромными проблемами. Одной из них являлась эпидемия тифа 1947 года. Другой, как уже отмечалось, сильная зависимость режима от кабального труда. Проблема была не просто в количестве кабальной рабочей силы, но и в том, что источники пополнения армии кабального и «полукабального» труда (сезонные рабочие и завербованные по оргнабору) часто находились в сотнях, а зачастую и в тысячах километрах от тех предприятий, на которые они были призваны или мобилизованы. В 1947 году более 278 тыс. учащихся школ ФЗО, большинство из них призывники, были приезжими из других областей; в 1948 году эта цифра выросла до 380 тыс.[309] Рабочих, мобилизованных по оргнабору, было еще больше: более 2 160 000 – в 1946 году, 577 200 – в 1947-м и 596 860 – в 1948 году[310]. Только эти две категории потребовали в 1947 году более 850 тыс. железнодорожных перевозок, в 1948 году – около миллиона. Таким образом, в дополнение ко многим другим проблемам, которые кабальный труд создавал для режима, в том числе дезертирство из школ ФЗО и сомнительная эффективность подневольных работников[311], эта система также оказывала серьезное давление на инфраструктуру здравоохранения.
Как эта политика способствовала распространению эпидемии тифа 1947 года, видно из табл. 3.2, которая показывает рост заболеваемости тифом в 1946-1947 годах в ряде взятых нами для исследования городов и в городах, находившихся ближе всего к центру массового голода в Украине и Молдавии. Должен предупредить, что в делах, из которых я взял эти данные (отчеты Центрального статистического управления, показывающие распространение социально значимых заболеваний за эти два года), похоже, имеется масса ошибок[312]. Показатели по тифу также слегка, но незначительно отличаются от количества случаев, указанного в отчетах местных госсанинспекций. Тем не менее они достаточно четко показывают связь между распространением болезни в 1947 году и принятыми на вооружение режимом моделями трудовой мобилизации.
Заболеваемость тифом и показатели летальности в отдельных городах тыла и в городах, находившихся в голодающих местностях, 1946-1947 годы
То, что в городах, расположенных близ центра массового голода, заболеваемость тифом выросла вдвое-втрое, а в Харькове – в 24 раза, вряд ли должно удивлять. То же относится к резкому росту числа заболевших в Ленинграде и Москве, а также в Прибалтике, особенно в Литве, куда стекались голодные в поисках еды[313]. Даже значительный прирост в Центральной России и Поволжье вполне вписывается в эту модель. Что стихийная миграция не может объяснить, так это резкий всплеск заболеваемости в Свердловске и Челябинске, – двух городах, входивших в число крупнейших потребителей кабального труда. Особенно это касается Челябинска, где заболеваемость выросла примерно на 1200 %, а частота возникновения заболевания на 10 тыс. населения достигла уровня, сопоставимого только с показателями еще одной эпидемии тифа, пронесшейся по стране в 1942 году[314]. Стоит также отметить, что, несмотря на резкий рост числа случаев инфекции, летальность, хотя и увеличивалась зачастую в два-три раза, тем не менее оставалась низкой. Связано ли это с программами вакцинации или с частичным иммунитетом, приобретенным от перенесенных ранее инфекций, сказать трудно[315].
Масштабы эпидемии были неподвластны самому строгому контролю. Ленинград (пусть и не один из городов, являющихся предметом нашего изучения, но все же город с подробно описанными процедурами контроля над тифом) претендовал на то, что осуществляет предельно жесткий режим проверки всех прибывавших пассажиров. В 1947 году Ленинград уже не принимал значительные «организованные контингенты» и не являлся крупным пересадочным узлом для транзитных пассажиров. Горздравотдел организовал бригады для проверки проводников и пассажиров прибывавших поездов с последующим направлением на обработку и лечение всех больных и переносчиков вшей. И все же ни одна из этих мер не смогла предотвратить рост заболеваемости тифом примерно на 400 %[316]. Гораздо менее удивительно то, что проблема коснулась Москвы, столичный статус которой порождал специфические проблемы, больше нигде не встречавшиеся. Как город с лучшим в СССР снабжением, Москва и в более спокойные времена манила массы людей, приезжавших в надежде достать товары, в первую очередь продукты, которые нигде больше нельзя было раздобыть. Неурожай, рост цен на продукты, урезание пайкового снабжения и угроза голода в конце 1946 года только усугубили эти проблемы. В сентябре 1946 года на московских вокзалах каждую ночь спали под открытым небом 8-10 тыс. человек, что не могло не напоминать очевидцам первые месяцы войны. Голодом, впрочем, дело не ограничивалось. Многие из тех, кто работал в Москве, не могли найти там себе жилье и были вынуждены селиться в городах Московской области. Им приходилось ездить в столицу и обратно в переполненных пригородных поездах. Точно так же многие из огромного числа «гостей», ежедневно прибывавших в столицу, не останавливались в Москве – им негде было ночевать, а железные дороги не продавали междугородные билеты на московских вокзалах, несомненно, чтобы отбить у людей охоту приезжать. Но они все равно приезжали, и добраться до дома могли только одним способом – втиснуться в пригородную электричку до какого-нибудь города в области и там попытаться пересесть на междугородный поезд. Поскольку не хватало ни поездов, ни тем более мест в них, ехали на буферах, подножках, платформах и на крышах вагонов. На станциях даже висели плакаты: «Езда на крышах вагонов опасна для жизни – высокое напряжение». Такие неорганизованные и неконтролируемые поездки сами по себе могли создавать угрозу санитарии. Мы можем с достаточным основанием быть уверенными в том, что ни один из этих пассажиров не заглядывал ни в баню, не проходил санобработку с момента отъезда в столицу; не могли их проверять и в пути. Риск эпидемии, особенно желудочно-кишечных инфекций и тифа, усугублялся теснотой на местных станциях, вокруг каждой из которых ежедневно толпились сотни пассажиров, надеявшихся вскочить в поезд, идущий до дома[317].
Другие города пытались сдержать распространение эпидемии путем принятия ряда жестких мер. В Куйбышеве перекрыли пункты въезда в город, организовали специальные бригады для досмотра и дезинфекции всех поездов, прибывающих в город или следующих через него, обеспечили круглосуточное функционирование железнодорожной дезстанции. Как и в других городах, никто не мог купить железнодорожный билет без предъявления справки о прохождении санобработки[318]. Свердловск принял схожие меры предосторожности и плюс ряд дополнительных. В милиции иногородним давали временную прописку только при наличии медицинской справки о прохождении санитарной обработки. На самом деле даже в зал ожидания вокзала нельзя было зайти без такого документа. ГСИ также требовала от милиции активнее разгонять беспризорников, которые регулярно собирались у вокзального туалета, хотя нет данных, что милиция такие меры действительно принимала[319].
Нет сомнений в том, что эпидемия тифа еще более усугубила сложности контроля над перемещениями кабальных работников и завербованных по оргнабору, не говоря уж о тех, кто спонтанно снялся с места. На Министерство трудовых резервов и его представительства на местах давили сверху, требуя выполнения планов по призыву и доставке учащихся на предприятия, а сами предприятия также стремились как можно быстрее заполучить рабсилу в свое распоряжение. Таким образом, стимул игнорировать санитарные нормы имелся у обеих сторон. В крайних случаях подростков «утрамбовывали» в грязные теплушки, не приспособленные для пассажирских перевозок, без предварительной санобработки, не обращая внимания на возможность присутствия переносчиков вшей. Если, как в одном случае в Ярославской области, представители местной ГСИ пытались задержать отправление поезда, то областное управление трудовых резервов договаривалось с начальством вокзала о том, чтобы составу все равно давали зеленый свет. Схожие нарушения наблюдались со стороны принимающих инстанций. Промышленные предприятия Московской области, как правило, селили вновь прибывших без санобработки или прохождения карантина, хотя у многих из них были вши, а у нескольких в итоге обнаруживали тиф. Практика заселения относительно больших групп новых рабочих в частные дома или квартиры только повышала риск, которому подвергалось местное население[320]. С другой стороны, даже регулярные помывки не могли уберечь от заражения паразитами в неблагоприятных условиях проживания. Мы знаем из главы 1, что бытовые условия в Кемеровской области были чрезвычайно примитивными и что значительное количество рабочих проживало в общежитиях, не отвечавших никаким санитарным нормам. И все же и они были дворцами по сравнению с теми жилищами, в которых обитали кабальные работники в угледобывающих районах. Общежития для учеников школ ФЗО представляли собой набитые до отказа людьми ветхие строения, в которых кишели насекомые, которые испытывали нужду в постельном белье и проблемы с водоснабжением. Несмотря на регулярную санобработку, заболеваемость педикулезом в Сталинске сохранялась на уровне 3 %, в некоторых же общежитиях Ленинск-Кузнецкого достигала 20 %[321].
Единственным исключением из общего правила, похоже, были сезонные рабочие, приезжавшие на торфоразработки. Они в основном приезжали из беднейших сельских местностей, где не имели представления о санитарии. В отчетах ГСИ из ряда областей в их отношении использовался эвфемизм «санитарно запущенные», означавший, что они кишели вшами и, вероятно, очень долго не мылись. Несмотря на это и несмотря на очень большее их количество, они все же проходили оперативное медобследование, санобработку и прививались от тифа. Даже в Горьковской области, где и общее санитарное состояние железнодорожных станций, и осуществление санитарного контроля оставляли желать лучшего, властям удалось принять в 1946 году 36 тыс. рабочих на торфоразработки и обеспечить им надлежащий режим наблюдения[322].
Всеобщая зависимость от подневольного труда показывала, что система санитарно-гигиенического контроля, может, и была приемлемой для «нормальных» времен, но с трудом справлялась с напряжением в условиях реальной эпидемии. Когда в 1948 году эпидемия тифа сошла на нет, меры контроля оказались адекватными своим задачам, и серьезных вспышек болезни больше не было. Убедительнее всего этот факт иллюстрирует, наверное, Молотовская область. В 1948 году область приняла 26 тыс. рабочих из других областей; еще 80 тыс. сменили место пребывания в пределах области. Эти цифры включали в себя «спецконтингент» из 20 тыс. колхозников, отправленных на лесоповал на самый север области. Они прибыли из беднейших районов Челябинской области, Коми АССР, Удмуртии и Мордовии. И все же, несмотря на большие объемы людских перевозок, санитарное состояние поездов, их осуществлявших, было значительно лучше, чем в 1947 году (когда количественные показатели были намного ниже), а санитарный контроль несравненно жестче. Было несколько исключений из общей картины, особенно в Губахе, но в целом область справилась с приемом кабальных работников без крупных происшествий[323].
Заключение
Эта глава подводит итог нашему анализу городской среды. Из первых трех глав в совокупности следует, что, за исключением Москвы, санитарная реформа в городах во внутренних районах России либо проводилась медленно, либо не проводилась совсем. Вкладывались определенные средства, достигались определенные успехи в устройстве канализации, улучшении водоснабжения и увеличении доступности общественных бань, но ни в одной из этих областей робкие шаги вперед не поспевали за повышением спроса со стороны растущего городского населения. Даже там, где местные Советы пытались добиться каких-то улучшений, их останавливало нежелание Москвы выделять необходимые для этого средства. Как и перед войной, основным приоритетом режима было расширение промышленного производства. Вложения в санитарную инфраструктуру имели значение лишь в той степени, в какой они влияли на способность предприятий выполнять план.
Мы видели в этой главе, что та же логика применялась к вопросам личной гигиены. Цель сталинского режима заключалась не в том, чтобы сделать жизнь граждан более сносной, а в том, чтобы контролировать распространение болезней. Не имея желания или возможности выделять средства на постройку новых бань и модернизацию старых или хотя бы на производство элементарного мыла, режим полагался на жесткие меры санитарно-эпидемиологического контроля, направленные на выявление и изоляцию тех, кто может представлять угрозу здоровью граждан. Экономисты могут возразить, что в обществе, где линию поведения определял тотальный дефицит, такой адресный подход представлял собой рациональное использование ограниченных ресурсов. Само по себе такое предположение, безусловно, имеет право на существование, но оно не учитывает политического контекста, в котором принимались такие решения. Сталинизм всегда ограничивал потребление в целях накопления. В этом смысле сокращение продовольственного снабжения и пренебрежение жилищно-бытовыми условиями и санитарными требованиями были разными гранями одного и того же явления.
Впрочем, точку на этом ставить рано. Позднесталинский режим, характеризовавшийся упорным нежеланием отвлекать ресурсы от развития тяжелой промышленности на создание приемлемой городской инфраструктуры и наличием сельского хозяйства, не способного обеспечить население нормальным питанием, тем не менее, знаменовал собой начало долговременного улучшения общего состояния здоровья населения и снижения смертности. Хотя мы не можем с абсолютной точностью назвать все факторы, способствовавшие этому достижению, или удельный вес каждого из этих факторов, качественные данные дают веские основания предполагать, что это преимущественно результат сочетания лучшего лекарственного обеспечения (включая появление антибиотиков), сохранения жестких мер санитарно-эпидемиологического контроля и повышения осведомленности рядовых граждан о необходимости соблюдения правил элементарной личной гигиены. По сути, режим использовал организационные меры с целью компенсировать те инвестиции в города и колхозы, которые он не смог или не пожелал осуществить. С одной стороны, эта политика оказалась успешной, поскольку сдержала распространение массовых эпидемий и довела взрослую и детскую смертность до невиданно низкого до тех пор в российской и советской истории уровня. Впрочем, с другой стороны, из-за этой же политики граждане плохо питались и были вынуждены вести ежедневную борьбу за выживание в условиях изнурительной и зачастую убогой городской среды. Города в 1953 году, несомненно, были чище, чем в 1945-м, но все-таки они не были чистыми. Люди, без сомнения, были здоровее, но они не были здоровыми. Они питались, конечно, лучше, но по-прежнему плохо. Что действительно удалось сталинскому режиму, так это поднять условия выше той отметки, ниже которой речь шла уже не просто о нужде, а о высокой смертности. Я более подробно проиллюстрирую этот тезис во второй половине книги, где мы рассмотрим два основных показателя социального благополучия: питание и детскую смертность.
Глава 4
Рацион и питание: продовольственный кризис 1947 года и его последствия
Предпосылки кризиса
Летом 1946 года Советский Союз пострадал от серьезной засухи, повлекшей за собой осенью неурожай зерновых, которых собрали лишь 39,6 млн т. Последний предвоенный урожай зерна в 1940 году составлял 95,5 млн т. Во время войны, когда вся Украина (одна из главных житниц страны) была оккупирована Германией, а количество рабочих рук в колхозах на неоккупированных территориях резко сократилось из-за мобилизации в армию, урожаи упали до катастрофического уровня: 29,7 млн т зерна в 1942 году и 29,4 млн – в 1943 году, что привело тогда к массовому голоду гражданского населения. В 1944 и 1945 годах наблюдался скромный рост – 49,1 млн и 47,2 млн т соответственно: эти показатели вдвое уступали уровню 1940 года. Как будет пояснено далее в этой главе, существуют альтернативные хлебу культуры, которые теоретически могли бы восполнить потерю зерна. Важнейшая из них – картофель, но урожаи картофеля в военное время тоже снизились: с 75,9 млн т в 1940 году до 23,8 млн в 1942-м, 34,9 млн в 1943-м, 54,9 млн в 1944-м и 58,1 млн в 1945 году. Таким образом, к концу войны ощущалась острая нехватка двух основных продуктов питания, в наибольшей степени обеспечивавших население калориями и белком[324]. Именно на этом фоне случился неурожай 1946 года, повлекший за собой массовый голод конца 1946[325] -начала 1948 года и унесший примерно от одного до полутора миллиона жизней[326].
Центр неурожая был не в России, а западнее – в Молдавии и в южной Украине: именно в этих республиках наблюдался самый высокий уровень смертности. По оценкам Майкла Эллмана, Молдавия потеряла примерно 5 % населения, Украина – около 1 %[327]. Нехватка продовольствия и вызванная ею смертность, тем не менее, наблюдались на всей территории СССР. Более того, если ранее массовый голод в СССР выкашивал преимущественно крестьян, то голод 1947 года был более «демократичным»: вне его центра жертвами становились и городские, и сельские жители.
В экономической литературе по проблеме массового голода проводится различие между голодом, обусловленным недостаточным доступом к продовольствию (так называемый голод, связанный со снижением доступности продовольствия, – food availability decline, или FAD), и «голодом в отсутствие привилегированного доступа» (entitlement famines), то есть теми случаями голода, когда власти располагали достаточными запасами продовольствия, чтобы предотвратить избыточную смертность, но по тем или иным причинам приняли решение лишить доступа к ним население в целом или отдельные его слои[328]. Голод 1947 года нельзя отнести ни к одной из этих категорий. Никто не оспаривает, что в 1942-1946 годах страна пережила ряд плохих урожаев. В то же время у государства имелись запасы зерна, которые оно могло бы использовать для недопущения массового голода. Государство вместо этого предпочло сохранить свои резервы и привести спрос в соответствие с сократившимися поставками путем снижения и без того невысокого уровня потребления населения.
Легче всего оценить ущерб, нанесенный сельской местности. Урожай 1946 года был приблизительно на 16 % ниже, чем в 1945 году; государство увеличило долю из этого более скромного урожая, которое оно забирало себе, так называемые заготовки – с 42,3 до 44,2 %. Осенью 1947 года план хлебозаготовок был еще увеличен, хотя к тому времени пик массового голода был пройден. Государство таким образом наращивало свои запасы зерна, оставляя его меньше для потребления самим колхозникам. Действительно, часть зерна возвращалась крестьянству в виде семенных ссуд, но, как отмечал Эллман, это делалось не для того, чтобы облегчить колхозникам муки голода, а для того чтобы иметь достаточно зерна для посева в 1947 году и избежать еще одного неурожая. Государство также сократило экспорт зерна за рубеж, хотя и не отказалось от него вовсе[329].
В результате такой политики деревня была практически лишена зерна. Колхозники, в отличие от горожан, находились вне государственной карточной системы. Сельскому населению предлагалось выживать либо за счет собственного подсобного хозяйства, либо за счет выплат натурой или деньгами колхозов, в которых они проживали. Эти выплаты основывались на количестве «трудодней», выработанных колхозным двором в течение сельскохозяйственного года; за каждый трудодень колхозник получал свою долю колхозного дохода, остававшегося после выполнения обязательных поставок государству. Даже в обычные времена у колхозов почти, а то и вовсе не оставалось излишков для распределения среди колхозников. В 1947 году денежная оплата трудодней вовсе не осуществлялась более чем в четверти всех колхозов, в Горьковской и Ярославской областях и Татарии – трех регионах, являющихся объектами данного исследования, в 50-60 % хозяйств. С выплатами в натуральной форме ситуация была столь же плачевной. По стране в целом более 70 % колхозов выдавали менее 1 кг зерна на трудодень, а во многих областях выдача составляла менее 300 г[330].
Нас больше всего интересует то, как государство ограничивало потребление в городах. Процесс ограничения шел двумя основными путями[331]. Во-первых, 16 сентября 1946 года государство резко повысило пайковые цены. Как я отмечал во введении, черный хлеб, основа советского рациона, подорожал более чем втрое. Цена на крупу также выросла в три раза, на мясо и молоко – в два с лишним[332]. Одного только повышения цен, впрочем, было недостаточно, чтобы снизить потребление до желаемого уровня. Гораздо более показательной была следующая мера правительства, предпринятая 27 сентября 1946 года и направленная на сокращение в городах количества лиц, снабжаемых хлебом по карточкам, примерно на 30 %. В июле 1946 года приблизительно 87,5 млн горожан в СССР получали хлеб по карточкам. Из них 58,6 млн жили в крупных и малых городах; 27,6 млн были рабочими, проживавшими в деревнях и рабочих поселках в сельской местности, – теми, которых государство называло «контингент сельского населения», и именно они в основном стали жертвами этой политики режима. Официальное объяснение сводилось к тому, что у этих работников есть возможность кормиться с собственных огородов, а стало быть, они больше не должны полагаться на то, что государство обеспечит их хлебом. Наряду с этим сельским контингентом государство также сняло с продовольственного пайка иждивенцев рабочих, проживавших в городах, а также 37 % живших в детских домах, домах престарелых и инвалидов.
Перемены на самом деле были еще более радикальными, чем следует из этой статистики. Рабочие промышленных предприятий, как правило, получали на работе дополнительное питание сверх своего пайка. Эта практика после сентября 1946 года была, по сути, сведена на нет. Таким образом, хотя рабочие сохраняли продовольственный паек, их питание резко ухудшилось по двум причинам. Во-первых, они уже не получали дополнительное питание по месту работы, и, во-вторых, поскольку их дети остались без хлебных карточек, рабочим приходилось делиться собственным пайком с остальными членами семьи, ставя под угрозу свое здоровье и даже жизнь.
Эта политика вызвала волну недовольства и протестов не только среди тех, по кому она непосредственно ударила, но и среди местных руководящих работников, заваливших Министерство торговли СССР[333] обращениями с просьбами увеличить лимиты для снабжения хотя бы своего района – просьбами, в удовлетворении которых почти во всех случаях было категорически отказано. Эта политика также вызвала замешательство у местных профсоюзных и комсомольских вожаков и даже в местных судебных инстанциях, которым пришлось стать свидетелями голода и лишений, испытываемых членами их организаций или теми, за кого они несли ответственность. Некоторые судебные работники на местах даже обращались с протестами в Генпрокуратуру СССР, указывая на то, что лишение пайков является незаконным. Здесь их возмущение граничило с наивностью[334].
Как я расскажу подробнее в этой главе, необходимо помнить, что хлеб оставался основным источником энергии и белка для рабочих и членов их семей. Он обеспечивал от половины до двух третей потребностей в калориях и белке в зависимости от региона. Таким образом, любое ограничение в потреблении хлеба грозило очень серьезными последствиями для здоровья, особенно тем, кто не оправился от длительного и очень серьезного недоедания военных лет. Поэтому не стоит удивляться тому, что рабочие в городах, даже в тех местностях, на которые не пришлась вся тяжесть неурожая, также страдали от голода, многие из них умерли.
Продовольственный кризис 1947 года можно анализировать с двух противоположных ракурсов. Как мы знаем, ситуация с продовольствием в 1948 году начала улучшаться, и в этом смысле голод можно рассматривать как кризисное, в высшей степени деструктивное, но, тем не менее, преходящее явление. Впрочем, можно смотреть на голод и по-другому, как на заключительный эпизод затянувшегося продовольственного кризиса, уходящего своими корнями еще в конец 1930-х годов. Действительно, перебои с продуктами и голод проходили красной нитью через историю России и СССР. В ХХ веке можно вспомнить, как минимум, о трех серьезных продовольственных кризисах[335]. Первый начался со вступлением Российской империи в Первую мировую войну. Перебои в снабжении продовольствием были основным фактором, спровоцировавшим демонстрации 1917 года, которые привели к Февральской революции, а неспособность Временного правительства справиться с продовольственным дефицитом сыграла немалую роль в утрате этим правительством поддержки и в городе, и в деревне, где общественное мнение все больше склонялось в пользу более радикальных большевиков и левых эсеров. Когда новое большевистское правительство втянулось в Гражданскую войну, продовольственный кризис только усугубился. По подсчетам Стивена Уиткрофта, в начале 1919 года взрослые члены семей рабочих потребляли не более 2000 килокалорий в день в Москве, 1600 – в Петрограде (впоследствии – Ленинград) и 1900 -в Ярославле и Нижнем Новгороде (впоследствии – Горький). Хотя затем питание рабочих в городах начало улучшаться, лишь к концу 1922 года его энергетическая ценность приблизилась к 3000-3500 килокалориям в день, необходимым взрослому человеку, занятому напряженным физическим трудом. Крестьяне, которые в целом питались лучше рабочих-горожан, также оказались не застрахованы от катастрофы. Осенью 1921 – зимой 1922 года потребление на душу населения среди крестьян в наиболее пострадавших местностях упало до уровня, приводившего к полному истощению. В Оренбуржье -самый наглядный пример, приводимый Уиткрофтом – потребление на душу населения среди крестьян снизилось с вполне приемлемых 3500 килокалорий в день в апреле 1921 года до всего лишь 1700 в сентябре того же года, а затем до жалких 900 килокалорий в день в феврале 1922 года[336]. В итоге можно сказать, что этот первый масштабный продовольственный кризис продолжался примерно восемь лет – с конца 1914 до конца 1922 года.
Поделиться книгой: